1 - начало было кислым

Начало было кислым, в общем и целом.

Стоял июнь одна тысяча девятьсот девяносто третьего года. Я заканчивал четвертый курс МИФИ и по совместительству работал сторожем. Раз в трое суток я дежурил, точнее, спал в офисе, занимавшем этаж в строении близ Пречистенки.

Жизнь текла по распорядку летней сессии: экзамен, дежурство, зубреж, зубреж, экзамен… Три экзамена я проскочил на «хорошо», на четвертом пролетел в опасной близости от «неуда». Дело обошлось «удовлетворительной» оценкой, а значит, я помахал ручкой стипендии. Пока имелась работа, оптимистических трагедий переживать не стал. Стипендия казалась незначительным бонусом в игре с названием «Покори Москву». Важнее было, что я переходил на следующий уровень – на пятый курс. А там, со слов бывалых студентов, начиналась другая жизнь, совсем как у взрослых…

Предаваясь мечтам и думам о грядущем, я после экзамена хлопнул пару бутылок пива, купил в киоске «МК» и отправился на дежурство менять коллегу.

Была суббота.

Было жарко.

Я был в легком романтическом подпитии. В офис прибыл с получасовым опозданием. Нехорошо.

Степан Федорович, сменяемый коллега-пенсионер, отреагировал на опоздание как электрочайник. Сначала пошипел, потом побулькал и оп! закипел, зашумел, сорвался на крик-визг. Ай-я-яй! Намеревался поехать на дачу дневной электричкой, а теперь из-за какого-то раздолбая придется ждать следующий паровоз часа три, не меньше! Суббота пропала напрочь!!! Так да вот растак меня, да еще и не только так!!! Ух! Ох! И еще в другую дырку!!! В следующий раз уйдет на час раньше, растуды всех в нетуды и затуды!!!

Словесный кипяток пробулькал мимо моих ушей. Я невозмутимо заполнял квадратики кроссворда. Ждал, когда старикан угомонится и свалит на садово-огородный надел. Минут через пять я заполнил все клеточки и порадовался – йессс! ай, да сукин сын! почти что Пушкин!

Можно подумать о службе.

Как Машенька у медведей, я побродил по офису. Усаживался то в кресло генерального директора, то в кресло главбуха, то в кресло начальника охраны.

Все не то.

Неудобно. Некомфортно. Небезмятежно.

Со стуком хлопнувшей за Федорычем двери, я завалился спать. Мое тело принял диван в секретарской комнате. Я моментально заснул, спал без сновидений и был чрезвычайно удивлен, оказавшись на полу. Это начальник охраны Паша скинул меня с дивана.

Оп-па!

Чтоб придти в сознание и окончательно проснуться, мне понадобилось секунд десять. Паша куда-то свалил, уступив место директору конторы Владиславу Аркадьевичу и незнакомому типу быковатого вида. Тип был в черной кожаной жилетке, черной футболке и черных спортивных штанах с белыми лампасами. На пузе болтался мобильный телефон в кожаном чехле. Ух-ты! Круто!

Оба стояли надо мной и молчали. О чем-то думали. Я ничего сообразить не мог.

Голова гудела. Руки-ноги сосуществовали с телом на ельцинских условиях – проглотили автономии, сколько смогли, но ничего путного с ней не делали. Только глаза были чужды сепаратизму и кое-как подчинялись мозгам.

Ничего хорошего они не видели.

Внутренний голос подтвердил: «Точно. Бля буду! Жди выговор с занесением в грудную клетку и штраф в размере месячного оклада. Короче: адьес, амиго!» Пробурчав напоследок: «Счастья в жизни нет», внутренний голос исчез где-то в области пяток.

Пф-фффф. Ох-хххххх.

Я потер физиономию и окончательно проснулся. По тому, как на меня смотрел директор, отчетливо осозналось, что внутренний голос ситуацию смягчил. Меня ожидала самая большая неприятность из всех возможных – увольнение. Вскочив с пола и с трудом вписавшись в дверной проем, я вылетел прочь из секретарской комнаты. Прошил лазерным лучом коридор и там, в конце, оказался на стульчике между входной дверью и окном. Отдышался, огляделся, загрустил.

2 - взгляд скользнул по офисным интерьерам

Взгляд скользнул по офисным интерьерам и переместился на внутренний дворик за окошком. Может, кошечка какая оптимистично махнет лапкой, мявкнет: «Не боись, студент, прорвемся»? Или пташка весело чирикнет: «Все будет чики-пуки!»?

Нет.

Нет!

И еще раз нет!!!

Во дворе, нарушая правила парковки, поперек всего на свете стояли три машины. Директорский вишневый «Форд-Сиерра», красная «девятка» и огромный серый «Ниссан-Патруль» с тонированными стеклами, явно не местный. Наверное, на нем приехал тип в жилетке. У «девятки» околачивались четыре сотрудника фирмы. Один из них ничего, кроме оторопи, у меня не вызывал. Это был Паша, начальник сторожей и решатель проблем. Это он залез в окно и разбудил меня. Это он мог сотворить со мной все, что угодно, и все, что не угодно, тоже... Представить невозможно, какое ожидало меня наказание, помимо увольнения...

Я перевел взгляд на топчущихся рядом сотрудников. Сотрудники имели жалкий и безрадостный, просто жухлый вид.

Внизу громко хлопнула дверь. Я вздрогнул. Четверка во дворе тоже колыхнулась, переглянулась и замерла. Вышедший из офиса директор присоединился к своим. Вид имел такой же тухлый, как сотрудники. Тип в жилетке, появившийся следом, наоборот, источал мегаватты удовольствия. В «Ниссане» распахнулись двери, и наружу вывалились два гиганта в обтягивающих черных футболках, заправленных в темно-синие спортивные штаны. Огромные, квадратные, под стать автомобилю. Мерно покачиваясь при ходьбе, они в семь-восемь синхронных шагов подошли к товарищу и, широко расставив ноги, встали. Жилеточный сказал им нечто тихое, затем поворотил лицо в сторону сотрудников конторы. Вместо шеи у него громоздились убедительные комки мышц, лишенных всякой гибкости. Поэтому лицо поворотилось вместе с туловищем. Выражение фигуры вопрошало:

– Ну, че за дела? Я не понял…

Я тоже не понял и перевел взгляд в сторону директорской машины, у которой топтались сотрудники. Потом опять глянул на приезжую троицу.

Понял! Я все понял!

Это так просто и однозначно: в контору пожаловали бандиты!

Я осторожненько, бочком-бочком, привстал и, пугаясь скрипа, как атомной войны, медленно, нежно, по-саперски чуть-чуть приоткрыл форточку. Теперь можно было не только подглядывать, но и подслушивать.

Паша и Владислав Аркадьевич сосредоточенно бубнили друг другу что-то секретное, на расстоянии не слышное. Разобрать слова не представлялось возможным, но я хорошо видел, как Павел что-то такое-эдакое втолковывал директору. Тот, вялый, интровертный, кивал головой, похоже, не понимая о чем речь. Время от времени он воспроизводил какие-то слова, возможно, междометия. Не разобрать. Трое сотрудников шушукались меж собой, искоса бросая взгляды в сторону бандитов. Граждане-бандосы, наоборот, стояли расслабленно. Уверенно и даже по-хозяйски попирали двор кроссовками и между делом обсуждали вчерашний кураж на Егоркиной хате.

Их односложную речь я слышал отрывками: «В натуре, чисса ништяк оттянулись… Ну-ууу… Короче… Я недопонял… Э-эээ… Кто бухло выжрал?… Ну, Карабас с соской… типа, завалился, да… Прикинь… Конкретно два корабля взорвали… Гонишь… Короче… Пухлый на бычку… Да… Ссыкуха кипеж потом подняла… Э-эээ, прикинь, рамсы попутала… Кидаю палку… Предъявы… Че за дела… Короче, по приходу на измену сел… Да… Базар-вокзал… Ну, Карабас подорвался… Прикинь, мартышка всем отстрочила… Э-эээ… Кто в ванной-то наблевал? Ни подмыться, ни умыться…»

Когда воспоминания кончились, облаченный в жилетку бандит, с той же пролетарской гордостью, что и премированный красными шароварами революционный командир, медленно подошел к директору-буржую и громко спросил:

– Э-ээ? Ну так че? Стреляться хочешь, что ли?.. Ы-ы… Вот я конкретно че-то недопонял. Лопату неси тогда. Сейчас закапывать будем. Гы-гы.

Потом он медленно, очень медленно, как комиссар перед расстрелом белопузых в старых фильмах про Гражданскую войну, вернулся к своим. Постоял, выдерживая мхатовскую паузу. Вылитый артист Жаров, который Анискин, и еще вылитый Максим из юности имени себя. И все это актерское великолепие в одном простом рязанском лице. Такой незатейливый паренек из глубинки, наевшийся анаболиков со стероидами до звона в мышцах и познавший через этот звон высший смысл революции…

Черт!

Тишину дворика пронзил резкий звонок. Жилеточный стремительным движением отцепил от штанов мобильный телефон и прижал к уху. Встал в позе напряженного ожидания совмещенной с позой подобострастного вслушивания в далекий телефонный полусигнал-полутреск на линии. И оп!... все аж вздрогнули!... несоразмерно телосложения жилеточный фальцетом затараторил:

– Егор! Да! Привет! Да, ништяк. Да, да! Да-аааа! Как договаривались. Да, на месте! Коммерсы жирные! Точно, как говорил. Да, да, к пяти будем! Нет! Точно. Да помню, помню. На Третьяковке. Терем. Прикрутили уже. Точно! Бля буду! Две недели! Да. Зуб даю. Чё? За базар отвечаю, говорю! Да. Пока. Пока, говорю!!! Будь!!!

То ли суетился перед далеким начальником, то ли старался вписаться в оплаченную минуту разговора – непонятно. Факт, что, закончив разговор, бандитский предводитель сочно сплюнул под ноги, прицепил мобильник к штанам и продолжил неспешную беседу с друзьями. Такой же медленный и величавый, как перед звонком. На этот раз говорил он тихо. Я ничего не слышал, только видел, как его сподвижники то согласно кивали головами, то неопределенно пожимали плечами. Их бритые головы были впрессованы, нет, вмурованы в надплечевые мышечные бугры и сверху – из моего окна – бандиты казались бюстами на родине героев, обретшими ножки. Любое покачивание головой означало вихляние в области бедер, при котором вышестоящая конструкция оставалась неподвижной. За исключением мимики. Мимика расслабленно парила от «не понял» до «ништяк» и обратно. Других мест назначения не было. Во всяком случае, мне, стороннему наблюдателю, так казалось.

Я продолжал с интересом наблюдать.

От группки сотрудников отделился Паша и подошел к физкультурным бюстам. Что-то тихо сказал. Бандитский ответ был коротким и громким, как дуэльный выстрел: «Ты – труп. Понял, да?».

Почти двухметровый Паша карликообразно скукожился, отковылял от бандитов и пришкандыбал к генеральному. Скрючившись, вывалил в уши того жаркий шепот. Генерального аж перекособочило. Физкультурники тем временем встали в ряд. Движения их, медленные, уверенные, не остановимые, были движениями экскаваторов. В любой момент, не задумываясь, они могли сковырнуть любого с поверхности двора и тут же во дворе закопать. Каждое их движение отдавало экскаваторской грацией и экскаваторской же неотвратимостью. В воздухе запахло соляркой. Обонянием, осязанием, всем ливером внутренностей я вдруг осознал, что значит словосочетание «тяжелая индустрия».

Мне стало плохо. Я отлип от окна, прижался спиной к стене, зажмурился, за… за… заставляя захлопнуть за собой занавеску пребывающего в замешательстве сознания и унестись в светлую даль. Не получилось…

Тяжелые шаги по лестнице выдернули меня назад из полуобморока-полуяви. Я отполз от стены и вплющился в задрипозный дерматиновый стул у входной двери. Занял рабочее место. Именно здесь должен сидеть сторож во время дежурств. Со скрипом дверных петель я попытался примерить маску стража порядка и кубарем слетел с кресла. Паша звезданул меня в ухо кулаком. Могучим кулаком, размером с арбуз, не меньше.

Мозг раскололся на части, разлетелся в ошметки от внутреннего звона. Дыхание сперло. Паша схватил меня за грудки и встряхнул, как свежевыстиранный платок:

– Сучоныш. Ты уволен. Понял?

Будь Змей Горыныч былью, а не сказкой, его дыхание было бы менее жарким.

Я мотнул вверх-вниз переполненной впечатлениями головой и медленно пополз вниз, спиной по стене, вниз-вниз-вниз...

Павел ускорил мое движение ударом по макушке и умчался в кабинет. Я же, вечный аутсайдер, калика пожизненный, ударился копчиком о плинтус и прекратил сползание.

3 - убитый тоской

Убитый тоской, я брел вдоль набережной Москвы-реки. Настроение было наипаскуднейшим. В один день я лишился будущего и всего остального, обещанного четырьмя годами ярких снов. Приработок исчез. Поиск новой работы мог затянуться на неопределенное время.

Что делать?

Неизвестно…

Мое существование грозило оказаться руинами. Цель, к которой я стремился, на поверку оказалась жалким пшиком. Сколько помнил себя, мама наставляла: «Учись, Рома, на пятерки! Вот закончишь институт, устроишься на хорошую работу и заживешь. А кто плохо учится – тот будет кайлом махать и вагоны разгружать на морозе.»

Я верил матушке вплоть до сегодняшнего дня. Пример Владислава Аркадьевича стоял иконой передо мной. По конторским слухам он с отличием закончил МГИМО, потом секретные курсы при МИДе, а теперь возглавлял успешную контору по продаже товаров народного потребления. Даже собирался – по достоверным слухам, опять же – приобрести в салоне «Вольво-940». Черт побери!!! Пока Владислав Аркадьевич копил деньги на иномарку, физкультурники гарцевали на заморском внедорожнике круче бульдозера!

В детстве я знавал пацанов, которые не тратили время на копошение в мудреных фолиантах, а тусовались по спортзалам, чтоб подкачать мышцу – дельту, бицепс, трицепс и т.д. В моем городе все было просто. Ботаники шли в библиотеки, чтобы набираться знаний для будущей светлой жизни. Двоечники шли в качалки, чтобы растить мускулатуру, как выясняется теперь, тоже для светлой жизни.

Стало ясно, что ходил я в детстве не туда. Зря бегал по библиотекам и кружкам, и мамку слушать не стоило. Следовало докуривать окурки, прогуливать уроки, трясти мелочь с первоклашек, дергать старшеклассниц за косички и качать, качать, качать нудно, муторно, в поту плечевой корпус, пресс, крылья и все остальное.

Я шел, вздыхал и не замечал, как оказался на проезжей части. В реальный мир вернулся, услышав визг тормозов и стукнув коленку о бампер белого «Мерседеса». «Чуть не задавили!» – вспыхнуло в голове. Левое колено, похоже, раскололось. Я охнул, потер коленку, в момент распухшую, заскрипел зубами от боли.

Дверь «Мерседеса» распахнулась. На дорогу выскочил водитель, замызганный, разъяренный донельзя, и завопил на всю Ивановскую :

– Ну ты, кегля! Смотри, куда прешь! Жить надоело? Щас устроим!

Я понуро кивнул головой. Уж если такие клоуны водят «Мерседесы»...

– Ромка, ты? – на тротуаре стоял парень, до безобразия похожий на Валерку Рославского, бывшего общажного соседа. Он, вылезший с заднего сиденья, отогнал водителя и радостно обнял меня.

– Валерка! – поразился я. – Ух, красавец!

Мы обнялись, похлопали друг друга по спинам и плечам. Засыпали друг друга бестолковыми вопросами: чего? как? где? откуда? И так далее…

Через пару-тройку минут я сидел, нет, восседал на заднем сидении шестисотого «Мерседеса». Валера в один момент развернул мое настроение на сто восемьдесят градусов. Сначала он не терпящим возражений жестом достал из бумажника пачку купюр и вручил мне. Потом пообещал немедленно, как только кончатся выходные, трудоустроить. И напоследок сообщил, что сейчас поужинаем в ресторане.

4 - мы расположились за столом

Мы расположились за столом и в ожидании закусок потрепались, вспоминая былые годы. Между делом поднимали бокалы за встречу, за институт, за преподавателей и за науки. Вскоре принесли закуску, которую употребили. Посмеялись с набитым ртом над двумя годами, проведенными вместе, пока Валерку не исключили за несданную дифференциальную математику.

– На всю жизнь запомню эти дифуры, – шлепнул ладошкой по столу Валера. – Препод, сука, всю жизнь мне поломал.

Я, поддакнув, принялся размышлять над изломанной Валеркиной судьбой. Бедолагу лишили дерматиновой корочки с записью «Студент дневного отделения факультета электроники и автоматики Московского инженерно-физического института». Теперь Валерка влачил жалкое существование. Проехаться на автобусе по студенческому проездному он не мог. Проникнуть на законных основаниях в первый корпус общежития и провести там ночь за росписью преферансной пули тоже не мог. Даже посидеть под елкой в институтском дворе Валерка не имел возможности. Незавидна и неказиста доля исключенного из МИФИ за неуспеваемость.

– Успокойся, Валер. Все наладится, – хлопнул я друга по плечу. – Лучше расскажи, чем занимаешься.

– Банковскими технологиями. Денежные потоки и все такое. В понедельник приедешь в контору, расскажу подробней.

– А что делать надо?

– Ничего особенного. Работа с платежами. Вернее, работать будут за тебя. Твоя задача – отслеживать цифры. Чистая математика. Ты же в ней шаришь.

– В математике шарю, – согласился я.

– Выпьем.

– Выпьем.

Мы выпили. Со стуком опорожненных рюмок о стол, в кабинет прокрался метрдотель. Он бесшумно подошел к Валере, согнулся пополам и что-то прошептал на ухо. Валера потряс головой и сказал, что с султаном разговаривать не будет. Метрдотель выпрямился, постоял в некоторой задумчивости, потом, уже не наклоняясь, спросил полушепотом-полуголосом:

– Так что султану передать?

– Передай, я сам к нему зайду, как освобожусь. У меня переговоры.

Тут я встрял с вопросами, обращенными к Валере:

– К султану? В Турцию? А меня возьмешь? А че ты с ним делаешь? У тебя завязки? А я…

– Дурачок, успокойся. Султан – это имя одного чечена, – ухмыльнулся Валера и пояснил: – Он здесь в гостинице на пятом этаже живет. Наливай.

Метрдотель кивнул головой и удалился. Я разлил вино и, распираемый любопытством, поинтересовался:

– Какие у тебя дела с этим чеченом?

– Финансовые, – кратко ответил Валера и махом опрокинул внутрь полста водки. Чуть поморщившись, продолжил:

– Схемы всякие. Лимон туда, лимон сюда... У Султана есть в нужных местах человечки. Он сидит в этой гостинице и дергает за веревочки.

– Зачем ему веревочки дергать? – не понял я. Хмель мешал мыслительным процессам.

– Чтобы денег намыть. Он по лимону грина в месяц делает.

– Брокером работает? – ахнул я в изумлении.

– Брокеры – это мелюзга, – хмыкнул Валера. – Настоящие бабки крутятся не на биржах, а между Москвой и регионами. Кстати, ты случайно не из Свердловской области?

– Нет. Рядом, тоже с Урала.

– Жалко. В Екатеринбурге надо человечка найти с выходами на облздрав.

– А для чего? У мамы, кажется, двоюродная племянница врачом работает в Алапаевске. Может, она кого знает.

– Это было бы хорошо. Ну, ладно. Слушай сюда. Султан сейчас цепочку заканчивает с Минздравом. Чтобы понял, что к чему, объясняю с самого начала. Итак. В правительстве сидит некий пупс на телефоне, который звонит Султану и сообщает, что готовится постановление о выделении Минздраву бюджетных средств. За этот звонок пупс получает денежку. Только за то, что позвонил. Потом второй пупс из Минздрава готовит бумажку о распределении бюджетных средств по областям. Информация, куда чего и как пойдет, тоже скидывается Султану. И тоже за денежку. В Минздрав деньги поступают из Минфина по частям и не полностью. В Минфине тоже пупс сидит и Султану сбрасывает конкретные сроки и суммы. В общем, получается, что в областях люди знают про деньги, которые должны быть перечислены, но когда и сколько – понятия не имеют. Зато Султан всегда в курсе. Вот вчера прошла информация, что через три недели в Ебург пойдут триста лимонов. Надо их попилить.

– Как?

– Во вторник вылетим туда, получим наводку на человечка в облздраве и заглянем на прием.

– Прямо так и заглянем?

– А что такого? Вручим секретарше бутылку «Мартини» и коробку «Моцарта». Дорвемся до начальника, пообещаем красоту для области и лично ему немного денег. Главное – озвучить цифры ихнего отката. Стандарт – десять процентов, но можно двигаться до двадцати, хотя такое бывает редко. Понимаешь, в Свердловском облздраве не знают, что бумага о переводе денег к ним уже готова. Но намыть в легкую тридцать лямов – это местным боссам интересно при любых раскладах. Наша с тобой задача проста: заключить договор поставки на всю выделяемую сумму. Подмахнем договор, получим от облздрава деньги, купим технику по госценам, прогоним через подставную контору, чтобы цену в десять раз поднять, и отправим в Свердловск. Туда же передадим наличными десять процентов комиссионных, чтобы не обижать. В математике ты разбираешься. У нас останется восемьдесят процентов от выделенных на область денег. Элементарно.

– А если они не согласятся подписать с нами контракт?

– В этом случае Султан наябедничает в пару мест, и средства Свердловского облздрава отправятся в Мухосранск на подъем животноводства. Денег никогда не хватает. Поэтому заинтересованные лица в любой момент могут их перераспределить. Работаем честно. Кто сотрудничает с нами – получает деньги. А кто отказывается – сосет…

– А больные?

– Какие больные?

– Ну, там, в Свердловской области, есть больные. Им государство деньги на лекарства отправляет. А ты хочешь забрать.

– Ну и что? Не я, так кто-нибудь другой заберет их. Деньги до больных в любом случае не дойдут. Ты чего напрягся? Тебе в Свердловской области не лечиться. Мне тоже. Нет проблем.

– Но ведь нехорошо у больных деньги отнимать.

– Э-э. Да ты совсем темный. Никто ничего не отнимает. Это бизнес. Есть схема. Хочешь жить хорошо – живи по схеме. А кто не умеет жить по схеме, тот сосет. Ну. Расслабься.

Я расслабился. Перевел дыхание. Сосредоточился. В три глотка осушил рюмку и поплыл куда-то вбок. Опьянел окончательно.

Дальнейшее я не помнил.

Единственным проблеском сознания была площадь Маяковского, на которую нас привез Жорж. Белый «Мерседес» стоял под памятником пролетарскому поэту. Возле автомобиля скакал Валерка с голым торсом, махал над головой желтой рубашкой и во всю глотку орал: «Жизнь – говно! Жизнь – говно! Жизнь – говно!». Я бродил где-то рядом и радостно поддакивал другу. По большому счету, Валерка был безусловно прав.

5 - в воскресенье я болел

В воскресенье я болел. Очень сильно болел.

6 - в понедельник я умер

В понедельник я умер. Меня убил наповал Серега, бестия-проныра, знавший всё про всех. Он ворвался в комнату с ошеломительной вестью:

– Ромка, подъем! Помнишь Валерку Рославского? Его вчера грохнули. Кинули гранату и взорвали на хрен. Анька в его конторе работает. К ней опер приходил. Она ничего не знает. Опер сказал, что Валерка такими делами ворочал, мама дорогая! Во, как!

– Чего? – я не сразу переварил Сережкину скороговорку.

– Анька, ну подруга моя. Она сегодня утром зашла, сказала, что Рославского взорвали. Забыл, что ли? Ну, сосед твой. Не помнишь?

Помнил. Я очень хорошо помнил и был парализован вестью. Лежал на кровати и смотрел на небо за окном.

Серега, не дождавшись осмысленной реакции, махнул рукой и выскочил из комнаты. Я перевернулся на бок.

Все рухнуло и замерло. Умерло навсегда.

Ангел-хранитель, явившийся позавчера в желтой рубашке и посуливший избавление от всех проблем, был подбит на лету. Я представил картинку из военно-художественного фильма. Будто Валерка сидел за штурвалом пылающего истребителя и кричал: «Иду на таран!», а потом во всю глотку орал про раскудрявый клен зеленый, лист резной. Грохот снарядов, свисты пуль и разрывы бомб оглушали меня. Затуманившимися от слез глазами я видел, как ведомая Валеркой машина пикировала на колонны «Мерседесов», из которых в ужасе выпрыгивали турецкие султаны и чеченские сепаратисты.

Нет. Не могло такого быть! Было отчаянно жаль Валерку и еще отчаянней жаль себя. Я закусил губу, чтобы не взвыть от обиды и отчаяния, зажмурился и просчитал до ста... до двухсот… трехсот… четырехсот… на полутысяче разлепил веки и долго смотрел в потолок. Вспоминал последние Валеркины слова о сущности жизни. Похоже, он прав. Жизнь моя ничем хорошим не была. Светлого и воодушевляющего она не сулила.

Я закрыл глаза и представил будущее. Предстояло долгую жизнь работать инженером во вниичегонибудьзабудьнавек, изнывая по будням с паяльником в руке, а по выходным – с банкой пива на столе. В качестве успокоительного средства мог завести какое-нибудь хобби. Например, коллекционирование календариков или отгадку кроссвордов под присмотром коллег-алканавтов. Потом свадебка подоспеет – пупсик на радиатор, майонез в салатик – и все такое-прочее... Детишки пойдут. Подрастут. Вырастут. Пошлют меня, чудака разнесчастного, далеко и надолго. Тоска.

Валялся, исходя тоской, очень долго.

Лежание закончилось тем, что я начал молотить по подушке головой.

«Черт! Черт! Черт! – чертыхался я, почти срываясь в истерику. – Как все надоело! Как я хочу оказаться на месте Валерки! Пожить в свое удовольствие полтора года, а потом взорваться к чертям собачьим! Счастливчик!»

В голове что-то хрустнуло. Я перевернулся на спину, подумал, что так можно с ума сойти. Надо выползти на улицу, чтобы проветриться, освежиться.

Как решил, так и сделал. Выбрался из общежития, остановился. Вдохнул полной грудью воздух. Вроде, полегчало. Можно идти.

Мимо морга и психушки я отправился к станции метро «Каширская». Через час гулял бульварами, размышляя над смыслом жизни. Размышления ни к чему хорошему не приводили. Единственным итогом оказалась мысль, что я неудачник и мне никогда не будет везти. Эта мысль посетила меня на Пушкинской площади, где я присел на скамейку у фонтана.

Ах, какие там гуляли девочки! Какие там шагали мальчики! Какие там сверкали тачки! Какая там бурлила жизнь!

Казалось – протяни руку и вот! – этот лимузин станет твоим! Эта девчонка станет твоею! Этот блистающий мир – только руку протяни – станет твоим без остатка!!!

Мимо фланировали баловни судьбы – предприниматели в льняных пиджаках, рэкетиры в спортивных костюмах, золотая молодежь в «Версаче». Я глядел на экспонаты с выставки «Жизнь удалась» и размышлял о временах, когда займу место рядом с ними. Если получится попасть инженером в солидное СП, то лет через пять куплю машину, еще через десять – квартиру, потом лет пять уйдет на то, чтоб стать начальником. При удачном раскладе через двадцать лет мое место будет здесь. Долго ждать. Так хочется, чтобы выпал счастливый шанс и оп! однушка, пусть в Бирюлево, но своя… оп! новенькая «восьмерка», ладно, на «москвичонок» с пробегом согласен… оп! я в костюме с галстуком… оп! девчонка красивая со мной под ручку идет, хихикает... оп, две девчонки со мной!... оп, три, четыре, десять!...

Всего лишь пустые мечты о будущем. В настоящем я был никем и звали меня Никак

7 - на две трети пустой вагон

На две трети пустой вагон мчался по тоннелю, в голове в такт колесам стучало из школьной программы:

не нажил чести и добра

и не вкусил, чем жизнь остра.

И пес с такой бы жизни взвыл!

Что такое? Откуда? Опять тоска напала. Будто не было успокоительного путешествия под сенью бульварных дерев. Вот тоска-а-а-ау-ууу.

Я раскрыл было рот, чтобы заскулить, но одумался. Превратил движение челюсти в зевок. Сглотнул слюну, вздохнул, расслабился. Глаза прикрылись. Я погрузился в болотце дремоты.

Бульк!

Тело захлебнулось дремой. Душа пела и порхала. Мне грезилось прекрасное будущее, такое перламутровое, в серебристых блестках, похожее на автомобиль «Мерседес-Бенц». Я важно садился на заднее сидение, обшитое белой кожей. Лимузин трогался с места. Величаво транспортировал меня к месту назначения. Притормаживал. Останавливался на берегу моря. Светило яркое солнце. Мохнатые пальмы лениво шуршали листвой. По набережной совершали променад девушки в бикини. Много, очень много девушек в бикини. Они смотрели на меня. Они махали мне ладошками. Я торжественно выходил из лимузина. За спиной раздавалось монотонное: «Осторожно, двери закрываются, следующая станция – «Коломенская».

Оп-п!

В голове толкнулось беспокойство – после «Коломенской» будет «Каширская», скоро выходить! – и разбудило меня. Я потер глаза, зевнул. От недавнего видения не осталось и следа.

Я посмотрел на часы, зафиксировал положение стрелок. Без десяти одиннадцать.

Через пять минут ожидалась станция метро «Каширская». Еще десять минут быстрого хода и – общага! Итого пятнадцать минут. Оставалась четверть часа до подушки и одеяла, до ночных фантазий, до настоящей полноценной жизни. Всего лишь четверть часа.

Я перевел взгляд с циферблата часов «Полет» на окно, за окно. Ни с того, ни с сего захотелось сорвать с себя одежду и прыгнуть вниз головой в черный омут Мазут-реки. Прыгнуть, чтобы, пролетев в отчаянном прыжке двадцать метров, резко, с чьей-то невидимой помощью остановиться над поверхностью водоема. Да, вот так – остановиться, на пару секунду зависнуть, и медленно раствориться в воздухе. Пропасть. Навсегда исчезнуть из поля зрения и из жизни.

Забыть все и самому оказаться забытым.

8 - беспокойство носилось в воздухе

Беспокойство носилось в воздухе. Его тревожный шорох заставил меня очнуться. Вагон был наэлектризован недоумением, перемешанным со страхом. Пассажиры оглядывались, всматривались в темень за окнами и пытались хранить на лицах спокойствие. Все, за исключением бомжеватого мужичонки и старухи напротив, ерзали на скамейках, крутили головами и поглядывали на часы. Глянул и я.

Двадцать три двадцать два. Что-то случилось. Судя по недавним расчетам, мне надлежало дрыхнуть в кровати. Вместо этого я сидел на скамейке в вагоне, мчавшемся куда-то в ночь.

Что-то было явно не так.

– Молодой человек, следующая «Каширская»? – обратилась ко мне сидевшая рядом девчонка.

– Да.

– А мы не могли ее проскочить?

– Не знаю, может быть, – неуверенно пробормотал я. Действительно, все могло быть. Я ничему не удивлялся. Ничему, кроме одного – кому понадобилось, чтобы я родился в этой непредсказуемой стране в это непредсказываемое время. Все остальное мелочь, в том числе заблудившийся в метро состав.

– Что это за херня, в конце-то концов! – истеричный бабский визг пропорол грохот колес. Визжала изящно накрашенная дама средних лет. Эдакая копна густых каштановых волос над бирюзовой блузкой, усеянной блестками. Вместо лица переливалась всеми цветами косметическая маска.

– Действительно, что за хрень? – поддержал даму сидевший рядом мужчина интеллигентного – галстук на шее – вида.

Две фразы, брошенные в грохот мчащегося вагона, высекли искру паники. Шелест страха превратился в шум паники. Пассажиры вскочили с мест и принялись всматриваться в мельканье кабелей и арматуры за окном, давить кнопки экстренной связи с машинистом и дергать стоп-кран, непонятно зачем. Кто-то в дальнем углу замолотил кулаками по стеклу. Наверное, пытался привлечь внимание пассажиров второго вагона, сохранявших спокойствие. Трое самых догадливых начали ломиться в кабинку машинистов. Ничего ни у кого не получилось.

Поезд мчался вперед. Пассажиры второго вагона хранили невозмутимость. Дверь к машинистам не открывалась.

– Откройте, суки! – взвизгнул фальцетом самый суматошный из колотивших в кабину. – Мне выходить! Ай!!! Открывайте!!!

– Надо, бля, дверь выломать ко всем чертям! – вопль одного из ломившихся к машинистам разрядил суматоху и придал осмысленность дальнейшим действиям. Трое мужчин встали у двери. Самый мощный из наседавших, в бежевой ветровке и милицейских брюках с тонкими красными лампасами, отошел на пару шагов назад... постоял секунду, а потом!… вот так!!! с разбега ударил ногой по замку!!! Дверь хряснула, но не открылась.

Плевать!

Удар! Еще удар!

Хрясь! Хрясь! Бам-с!!!

Дверь распахнулась и... гады!... Никого нет! Совсем!!! В кабинке только пустота и темень!

С моего места ничего не было видно, но я понял суть происшедшего и вместе со всеми задался вопросами:

Где машинюги? Кто ведет состав? Куда мы едем? А?!!!

Вопросы не прозвучали вслух, но переставили пассажиров за грань безумства. Истерия охватила вагон. В тот же момент – клянусь, я заметил боковым зрением! – исчезли в темноте огни второго вагона. То ли там погас свет, то ли он свернул куда-то не туда, то ли просто исчез, сгинул в тоннеле.

Кто-то из пассажиров, крикнув «Пусти!», разбил кулаком окно и полез, брызгая кровью, наружу, в грохочущую темень. Остальные готовы были последовать его примеру, но с осколками стекла в вагон вполз спертый воздух, и паника сошла на нет. Дыхание затруднилось. На лицах выступил пот. Я физически ощутил спуск в подземелье. Тусклый – никто не заметил, как он стал таким – свет дополнил ощущение.

Я чувствовал: происходящее является изощренной прелюдией к чему-то более непонятному. Что-то должно случиться. Событие необычное, страшное, захватывающее...

Время шло. Колеса стучали. Вагон качался. Свет мерцал.

Ничего не происходило

9 - вагон мчался по тоннелю

Вагон мчался по тоннелю без намеков на возможную остановку. Пассажиры, опустошенные страхом, измученные неизвестностью, без сил повалились на скамейки. Удивительно, но в вагоне оказались тринадцать человек плюс дремавший в углу мужичонка, надменная старуха напротив и я. Убеждение, что из вагона рвалось наружу полсотни человек, улетучилось. Шум-гам стих. Невозможное и непонятное перестало пугать. Мы мчались по бесконечно-страшному тоннелю в течение долгих минут, превращавшихся в часы, и никаких признаков, что движение в неизвестность прекратится, не наблюдалось. Однако это перестало корежить психику. Наши умы занимало другое. По всем прикидкам, мы покинули пределы Москвы и катили по области. Получалось, что мы ехали по секретному тоннелю в Подольск? Ага, наш вагон перепутали с правительственным! Наверное, сегодня репетировали эвакуацию Бориса Николаича и прочих сиятельств. Ей-богу, от почти логических мыслей полегчало и, кажется, колеса застучали весело и правильно: номен-клатур-номен-клатур-номен-клатур…

– А-а-у-у-аааа!!! – истошный вопль взорвал установившееся спокойствие. Все обернулись на крик и остолбенели.

На полу, корчась от боли, бился мужичонка. На теле набухали и, брызжа гноем, лопались язвы. Серо-зеленая жидкость сочилась по одежонке на пол.

– В-а-ауу! – с повторным воплем мужичка пассажиры ожили.

– А-а-аа!!! – визжа в ответ, мы бросились прочь от несчастного.

Толпа сгрудилась у выбитой двери и, не найдя силы отвести взгляд, смотрела на ужасное зрелище. Ободранный грязный человечек в корчах извивался на полу. Под ним расплывалась лужица бурой жидкости. Скрюченные пальцы царапали пол и цеплялись за ноги сидевшей напротив старухи. Та с бесстрастным интересом взирала на творившийся кошмар. Вдруг пальцы человека стали с хрустом отваливаться и, шипя и пенясь, исчезать в пузырящей жидкости на полу, как лед, попавший на раскаленную сковородку.

– Ай-йа-а-ааа! – взвыл мужичонка и, подметая пол обломками рук и ног, пополз в нашу сторону. За ним потянулся пенящийся, шипящий след из гноя и крови. Несчастный, мотая головой из стороны в сторону, на оплавляющихся остатках конечностей приближался ближе и ближе. И все меньше и меньше его становилось. Он таял на грязном полу электрички.

Расстояние между мужичком и нами сокращалось. Мы кричали громче и громче. Наши глаза вылезали из орбит от шума, издаваемого собственным телом. Мы закипали изнутри от огненной смеси страха и отвращения. Я точно был на грани коллапса, и вдруг…

…и вдруг пузырящийся, плавящийся обмылок человека протянул на последнем издыхании культю руки… замер на секунду… и, хрипя расплавленной глоткой, рухнул в лужу собственной жидкости. Рухнул с оглушительным шипением, будто гигантское сырое яйцо на раскаленный противень. Клянусь, до меня долетели обжигающие капли гноя. Омерзение вывернуло меня наизнанку.

Все мы содрогнулись. Но что это? Пузырение и плавление как будто прекратились. Точно. Усоп. Превратился в огромный стейк на жаровне грязного пола.

Всё стихло. Все притихли.

Внезапно обрушившаяся тишина и поток яркого света, ударивший по глазам, заставили отвлечься от происшедшего. Вагон выехал из тоннеля и покатил по пространству… по очень странному пространству. Мы прильнули к окнам и остолбенели. За окном разворачивался необычный вид. Это не было Подмосковьем. Это не было Россией. Это не было даже заграницей.

Это было чем-то иным, дивным, странным, нереальным.

10 - никто не понимал

Никто не понимал, где мы оказались. Вагон, покачиваясь на стыках, пересекал пустыню ярко-розового цвета. Мимо проплывали барханы, похожие на перевернутые вверх дном челны. Они отсвечивали бортами в цвет мечты и создавали иллюзию пространства, брошенного миллионом гламурных рыбаков. От горизонта до горизонта, куда ни посмотри, раскинулась рифленая песчаная поверхность. А над ней, там, где должно пластаться небо, кроваво-красным стеклом нависло нечто. Оно отражало все находящееся внизу и преломляло при этом затейливым образом, подкрашивая в оттенки красного. Почудилось, что это вспоротое брюхо Вселенной нависло над головами. Оранжево-желто-коричневые облака, клубившиеся то тут, то там, делали отражение еще фантастичней. Мы видели свой вагон, растянувшийся в полнеба. Видели испуганные лица, укутанные двумя багрово-лиловыми тучками. Мы видели горстку простившихся с разумом людей, растерянно глазевших сверху. Тринадцать пучеглазых рож моргало с заоблачной вышины. Мы, пугаясь и недоумевая, могли различить мельчайшие детали всего, что было здесь и отражалось с высоты. Но самый большой испуг раскалил сознание, когда мы обнаружили на полпути между нами и нашим отражением неподвижно зависший огромный красный камень. Камень, ослепительно яркий, как солнце, похожий на солнце, почти солнце, но – кристаллический многогранник, блиставший отраженным светом далекого светильника, невидимого нам.

– Что творилось?

– Куда нас занесло?

– Где мы?

Не было ответа.

Оставалось только недоуменно переглядываться и пожимать плечами. Вагон попал совсем не туда, куда мы ехали, и абсолютно не туда, куда могли приехать.

– Он приветствует вас и приглашает в свой мир, господа! Чувствуйте себя, как дома! Ха-ха-ха! – громом прогремевшие слова и смех заставили нас оторваться от окон и оглядеться.

Посреди вагона стоял господин в черном фраке, с моноклем в левом глазу и тростью в правой руке. Его кисти рук плотно облегали белоснежные перчатки. Старушка, неподвижно просидевшая на скамейке все это время, грациозно встала и скинула с себя черную шаль с черной же накидкой. Вот это да! Она предстала златокудрой женщиной высокого роста. Красота ее была неописуемой. Таких женщин я видал только во сне и только во сне мог найти слова, чтобы передать ее будораживший блеск, ее пьянившее сияние. Наяву смотреть на нее было невозможно. Хотелось забыть все и броситься к ногам великолепия, явившегося в образе умопомрачительной дивы. Это была не женщина. Это был дурман, отрава. Это была страсть, облаченная в прекрасное тело и обтянутая серебристым платьем до пола. Она, чуть покачиваясь при каждом шаге, подошла к сверкавшему господину и, улыбнувшись в тридцать два белоснежных зуба, пропела:

– Он жде-еет ва-ас.

Ее глаза сверкнули двумя бриллиантами.

Прогремел гром, сверкнула молния. А может, и не молния, и не гром. Непонятно. Но что-то прогромыхало. Где-то вдали полыхнуло и погасло. Потом опять жахнуло. Вагон остановился. Двери распахнулись. Сказочно-красивая парочка, взявшаяся невесть откуда, под руку сошла на песок и растворилась в кровавом мареве пупырчатого горизонта. Двери шумно захлопнулись. Вагон покатился дальше. Пассажиры расселись по скамейкам и уставились в проплывавшие за окном пески.

Что случится в следующий раз? Какой дешевый комикс нарисует засранка-жизнь? Куда нас вывезут и сколько будет стоить возвращение назад?

Да! Самое главное – денег у меня не было ни копейки. Возвращаться назад я собирался только за чужой счет. И похоже, не только я…

11 - состояние безысходной анемии

Состояние безысходной анемии длилось недолго. Вагон качнулся, скрипнул и замер. Все шесть дверей с грохотом распахнулись, и гнусавый голос прошипел из динамиков:

– Пшли вон, сучата! Поезд дальше не пойдет. Ш-шшш!

Оторопевшие пассажиры, я в том числе, вскочили со скамеек.

Что? Что такое? Что это? Ага, нас гнали прочь из вагона!

Мы с опаской, осторожно спрыгнули на песок. Сначала мужчины, потом женщины. Каждый внимательно огляделся. Каждый ожидал увидеть здесь, на месте конечной остановки, что-либо знакомое и обнадеживающее.

Увы. Даже самой малости, похожей на Московский метрополитен и его окрестности, не обнаружилось. Испуганным глазам предстал все тот же пейзаж из беспечных барханов и тревожного красного неба.

Куда идти? Что делать? Кто ответит за все и оплатит моральный ущерб? Непонятно.

Мужчина, который выламывал дверь, заглянул под вагон. Ужас произнесенного им «Твою мать!» заставил последовать его примеру. Медленно, боясь напороться взглядом на нечто смертельно опасное, мы тоже пригнулись и увидели…

Такого быть не могло!

Такого быть не могло никогда и ни при каких обстоятельствах. Под вагоном не было рельсов, шпал и гравия! Там наличествовал только песок, сухой, зыбучий, полностью утопивший колеса. Тринадцать изумленных человек, не проронив ни звука и не подымая глаз, зашли за вагон и дружно издали горестный стон удивления и отчаяния. Песчаная целина за чертовой железякой издевалась над нами нетронутостью, полным отсутствием каких-либо следов. Пустыня давала понять, что вагон попал сюда не посуху, а каким-то необъяснимым способом. Наверное, упал с неба или просто – раз! два! три! – возник из Ниоткуда, чтобы высадить шальных пассажиров посередине Нигде в стране Никогда.

Мы огляделись. Вокруг не было никаких следов, никаких признаков движения. Вообще ничего не было, кроме песка.

«Черт! Угораздило же попасть сюда,» – подумал каждый и, решив предпринять хоть что-то, начал действовать.

Трое мужчин, поминутно оглядываясь, побрели в сторону, откуда мы прикатили. Оба пэтэушника, чуть помедлив, последовали за ними. Шестой пассажир, тот, который выпрыгивал из вагона, сел на песок и, обхватив голову окровавленными руками, застыл неподвижно. Наверное, изображал позу отчаяния… Или просто боролся с болью. Весь он был какой-то несуразный – длинный, ломкий, ненадежный. Еще один пассажир – хмурый, дерганый, в пиджаке поверх маечки – выпал из поля зрения. Кажется, побрел за вагон и запропастился. Женщины – раз, два, три, четыре! – разбрелись по сторонам, не удаляясь, впрочем, друг от друга.

Я внимательно обозрел тоскливые кучи песка и направился к самой высокой, возвышавшейся в полукилометре. Решил, что с ее вершины смогу обозреть окрестности. Может что-то обнаружится.

Увы. Между вагоном и могучей кучей песка лежала еще одна кучка, небольшая, незаметная. Я бодро на нее вскарабкался, еще бодрей спустился и там, в глубоком распадке, понял, что подъем на высоту в шестьдесят-семьдесят метров по осыпающемуся песку превратится в многочасовое предприятие.

Потоптавшись в распадке и переведя дух, я полез наверх. За минуту одолел десяток метров и без сил рухнул на зыбкий склон. Тьфу на все и на всех! Отбой! Лежать!

Я перевернулся на спину, вгляделся в кристаллический многогранник на небе и отчетливо осознал, что останусь в песках навек. Выхода не будет. Мысль о неминуемости смерти была простой и ясной. Я нутром, брюшным ливером почувствовал, как силы потекли прочь в песок, как стало слабеть тело. Еще немного и все вопросы, задаваемые себе, унесу в могилу...

– Ты думаешь, она у тебя будет?

Я открыл глаза. Нет, я их широко, шире некуда! распахнул и охнул. Надо мной стоял шикарный господин из вагона. Черный фрак и монокль в левом глазу я идентифицировал сразу. Тросточка отсутствовала. Белоснежные перчатки тоже. Господин сосредоточенно, ни разу не глянув в мою сторону, полировал пилочкой ногти на правой руке.

– Могилу ты не получишь, – заявил он. – Некому закапывать. Здесь с трупами не возятся.

При слове «труп» шок, испытываемый мною, прошел, уступил место недоумению.

– А вы кто?

– Стейк в пальто, – ухмыльнулся господин. – Местный житель.

– А что это за место?

Господин ничего не ответил. Внимательно осмотрел ногти и, удовлетворившись маникюром, бросил пилочку прочь. Потом перевел взгляд на меня. Стало жутковато от его холодной пронзительности, от бесстрастного анатомического исследования моих ног, тела, рук, головы.

– Рост сто семьдесят. Размер сорок шестой. Ноги сороковой, – заключил господин с разительной точностью.

Потом повернулся и пошел вбок и вверх по склону огромного бархана. Шел ровно, упруго, без усилий. Ноги господина в песке не вязли, и движение по бархану никаких неудобств ему не доставляло.

– Эй, – окликнул я его. Хотелось разузнать, что это за местность, куда и как идти, что делать в дороге и к кому обращаться за помощью. Куча вопросов давила изнутри на темя и требовала незамедлительных ответов, но… господин не глядя, не останавливаясь, не оборачиваясь – просто шел, шел, шел и оп! – кинул в мою сторону гранату. Металлический цилиндр цвета хаки размером с граненый стакан шмякнулся перед моим носом.

Я зажмурился. Парализованный ужасом, вспомнил жизнь и на мгновение жутко расстроился – ничего достойного предсмертных воспоминаний! Килограмм карамелек на день рождения в детском садике и первый в жизни медляк с Леной… или Таней? Черт! Как зовут – не помню, но точно рыженькая из третьего отряда в пионерском лагере… А больше вспомнить нечего, кроме рыженькой и карамелек… Так жаль!

Жаль. Жаль. Жаль…

Я разжмурился, разлепил веки. Граната лежала в десяти сантиметрах перед моим лицом. Целехонькая, пахнущая машинной смазкой. Стальное кольцо – то, что именуется чекой в литературе по НВП – покачивалось там, где должно, и безмятежно позвякивало.

Уф. Ну и шуточки!

Я приподнялся.

Господин исчез за гребнем бархана, как будто не было его. Даже следов на песке не оставил. Я оглянулся. Мои следы оставались на месте. Песком их не затянуло. Странно. А это что? Легкий гул, чуть коснувшийся ушей и пропавший, отвлек внимание от обозрения местности.

Что это было?

Почудилось? В самом деле было? Или не было? Что? Снова появилось? Да, точно!

Ушей опять коснулся далекий гул. Еле слышное колебание воздуха заглушило учащенный стук сердца, перекрыло шум в голове. Что же такое я услышал?

Оглядевшись, чтобы увидеть источник звука, я в отчаянии хлопнул ладонью по бедру. Черт! Надо же так попасться! Я находился в распадке меж двух барханов и не мог видеть ничего, кроме розовых склонов, возвышавшихся надо мной. А гул, пробившийся сквозь галлюцинации и полуобморок, усиливался. Становился громче, отчетливей, явственней и… и… и превращался в отчетливый рокот мотора. Это шумел двигатель машины, направлявшейся к вагону. Я услышал радостные возгласы людей: – Сюда! Сюда! Мы здесь!

Черт подери! Они видели едущих и звали на помощь!

Я забыл про аборигена во фраке, отчаянно махнул рукой в его сторону и, чтобы движение не пропало, инстинктивно подобрал с песка гранату. Даже не задумался: нужна она мне, не нужна. Пусть будет, пригодится

Спотыкаясь, скользя и падая, с гранатой в руке, я полез обратно на бархан. Ужаснее занятие не представить. Ноги вязли в зыбком месиве. Склон, глумясь, постоянно осыпался. После десяти – давшихся отчаянным трудом! – шагов продвижение вперед составляло ровно метр. Я был близок к истерике, но не переставал карабкаться. Я пыхтел. Я плакал. Я терял разум и проклинал все на свете, но продолжал ползти наверх.

В конце концов, я добился своего. Полностью выбившись из сил, прокляв все и вся, на полусогнутых дрожащих ногах, вконец измочаленный, я выбрался наверх и увидел то, что хотел, о чем мечтал, на что молился во время изнурительного подъема. Это был танк.

12 - огромная серая машина

Огромная серая машина, сопровождаемая розовыми клубами, мчалась к вагону. Пассажиры вагона, размахивая руками и визжа от радости, бежали к приземистой громаде. Когда расстояние между ними оказалось равным полста метрам, танк затормозил и его накрыло облаком пыли, настигшей, наконец, машину.

Как только розовая пелена рассеялась, раздался жужжащий звук. Сквозь поредевшую пыльную хмарь я разглядел, как плавно опустился ствол орудия. Из дула, содрогая машину, выскочил и пропал оранжево-желтый снопик огня. За снопиком вынырнуло сизое облачко. Раздался грохот. Вагон, объятый пламенем и деформированный, приподнялся и рухнул боком на песок.

Бежавшие к танку люди остановились. Переваривая происшедшее, они проследили, как вагон сползает с бархана вниз, и… бросились врассыпную прочь. Далеко убежать не дали. Пулеметная очередь веером, выпущенная поверх голов, заставила всех попадать на песок. Я тоже упал.

Что потом?

Я осторожно приподнял голову, чтобы понаблюдать за происходящим с вершинки.

В танке что-то звякнуло, лязгнуло, скрипнуло. Потом, со стуком распахнулся люк на башне, оттуда вылез чумазый дядька забавного вида. На его голове сверкала медная пожарная каска. Мускулистый, лоснившийся от грязи и пота, торс был обтянут куском серой материи, скрепленной бляхами на поясе и на плечах. Обувь обозначалась гибридом лаптей и сандалий сорок последнего размера.

Танкист быстро поднял и построил всех пассажиров, разделив на две половины – мужскую и женскую, после чего из бронемашины выскочили еще два вооруженных автоматами молодца. Один, который повыше и пошире, показался мне начальником. Во всяком случае, на его сверкающей каске красовался пучок конских волос, а хламида, накинутая на мускулистые плечи, имела светло-желтый цвет, в отличие от линялых тряпок сослуживцев. В его осанке, в гордом повороте головы и неспешной работе шейных мышц, в его ленивых движениях сквозили командирские спокойствие и уверенность. Донельзя чумазый танкист, вылезший с командиром, однозначно показался механиком. Он и повел себя как механик. Потирая ветошью руки, обошел машину, попинал траки, заглянул за топливные баки, потом подошел к своим и встал рядом.

Все трое были здоровые, мощные, будто надутые мышцами и упитые энергетиком. Даже непонятно, каким образом эти смачные здоровяки умещались внутри боевой машины.

Командир, плотоядно улыбаясь, встал перед крайней в строю женщиной, крупной блондинкой. Выражение лица имел однозначное, ничего хорошего не сулившее. Блондинка как-то разом скукожилась, пригорюнилась. Командир медленно провел ладонью по ее щеке, хлопнул по плечу и резким движением сверху вниз разорвал блузку. Блондинка отпрянула прочь, а он радостно заржал, схватил ее за шею и, притянув к себе, укусил за ухо. Блондинка взвизгнула, взбрыкнула и, сраженная ударом под дых, рухнула на песок. Танкист принялся со всей мочи пинать ее. Женщины ахнули. Строй мужиков поломало движение.

Пузатый дядька бросился на помощь к блондинке и рухнул, сраженный очередью из автомата. Стрелял вылезший первым – по-ковбойски, от бедра, эффектно, эффективно. Песок вокруг рухнувшего покрылся бурыми пятнами. Люди, мгновение назад бывшие строем, с криками-визгами бросились врассыпную.

13 - никуда никому убежать не удалось.

Никуда никому убежать не удалось.

Тра-та-та! Тра-та-та! Тра-та-та!!!

Танкисты в три коротких автоматных очереди рассекли обоих пэтэушников. Подстреленные на бегу парни взмахнули руками и рухнули. Их тела оказались в противоестественных позах, с жизнью не совместимых. Остальные пассажиры, образумленные автоматными очередями, повалились оземь кто где и затихли.

Я, изумленный увиденным, с головой вжался в песок. В голове ухало: «неможетбыть! неможетбыть! неможетбыть!» Перед глазами мелькало одно и то же. Пэтэушники, взмахивающие руками и падающие как марионетки, валяющиеся на песке, как бескостные куклы.

Это смерть.

Впервые в жизни я оказался очевидцем убийства. Смесь отвращения со страхом обволокла сознание. Внутренности переплелись в единый комок и полезли наружу. Я насилу подавил волну, нет, цунами тошноты. За первой волной тошноты последовала вторая, послабее. Потом третья, умеренная. Четвертой почти не было.

Я приподнял голову. События возле танка шли своим чередом. Танкисты стояли у машины с сальными рожами. Напротив переминались с ноги на ногу четыре голых женщины. Чуть дальше в сторонке понуро стояли три мужика с пацаненком, все четверо одетые.

Командир принялся за свое. Массируя рукой член, он приблизился к одной из женщин, кивнул ей, мол, давай сама. Женщина легла на тряпку, полусогнула в коленях и широко раздвинула ноги. Танкист, не прекращая онанировать, встал над ней. Где-то через минуту он прекратил теребить достоинство. Отвел руку в сторону, член завис на полчетвертого. Был как бы готов как бы к вхождению в чужую плоть. Танкист принял упор лежа, пристроился к женскому лону и, по-собачьи поерзав, начал совершать поступательные движения.

Фрикционировал он бодро и даже мощно. Женщина перемещалась по тряпке взад-вперед с большой амплитудой и постанывала от получаемого, несмотря ни на что, удовольствия. Через минуту она приобняла насильника, чем вызвала бурю эмоций у стоявших рядом танкистов. Те переключили внимание с пленников на половой акт и живо обсуждали происходящее. Жестикулируя и похохатывая, они что-то покрикивали товарищу. Даже кинули патрон в его потную задницу.

Пленники смотрели на творящееся безобразие и не шевелились.

Минуты через две совокупляющиеся дружно кончили, громкими стонами вызвав прилив энтузиазма у военных и оторопь у плененных. Как только насильник поднялся и взял в руки автомат, его друзья поскидывали одежду и в доли секунды овладели двумя женщинами, отдавшимися безропотно и молча.

Я сполз с бархана вниз, зацепился взглядом за гранату, валявшуюся рядом. Что делать? Взять гранату в руки, выдернуть чеку, как на уроке начальной военной подготовки, и метнуть в сторону врага? Поможет? Возможно.

Я взял гранату и откинул в сторону. Не поможет. Никому. Пусть все идет своим чередом без вмешательств с моей стороны. Может, кому-то будет хуже, но мне номинироваться в герои пока ни к чему.

Мне не нужны посмертные подвиги. Я всего лишь хочу жить, никому не мешая... и, похоже, не помогая…

14 - автоматная очередь и рев мотора

Автоматная очередь и рев мотора вывели меня из оцепенения. Встрепенувшись, я полез на смотровую вершинку.

Взору предстали мятый вагон, кучи развороченного песка и дальше, метрах в трехстах, танк. Машина катила в том же направлении, в котором ушел господин во фраке. На броне сидели три голых женщины, двое мужчин и мальчик. На моторном отсеке лежали четыре бездвижных тела.

Я осторожно спустился со смотрового бархана, подошел к раздолбанному вагону. «Эта штука привезла меня сюда. Эту штуку взорвали. Назад дороги нет,» – простучало в голове.

В отчаянии я долбанул ногой по железу и услышал всхлипы. Кто-то хныкал среди покореженных конструкций.

– Эй, – с опаской позвал я.

– Чего? – послышалось в ответ. Голос был тонким, то ли девичьим, то ли мальчиковым детским.

– Выходи.

Я на всякий случай сделал шаг назад. Боялся всего и всех. Кто мог плакать в подорванном вагоне? Кто мог остаться в живых? Танкистский прихвостень? Обезумевший пассажир? Кто-то опасный для меня? Или безопасный?

Ответом на рой вопросов показалась девчонка, вернее, из вагона высунулась ее голова.

– Ты кто? – всхлипнула девчонка.

– Свой. Вместе ехали. Давай, иди сюда.

Девчонка отрицательно помотала головой, так и не показываясь полностью. Ах да, она же, наверное, голая.

– Одежда есть?

– Нет, – она опять помотала головой.

Я снял с себя рубашку, кинул ее в вагон. Там пошуршало, потом раздалось плаксивое блеяние:

– А они-и-и... где-еее…

– Нету их. Уехали. Ты как там оказалась? – поинтересовался я.

– Убежала, – девчонка снова расхныкалась. Радоваться надо, что жива осталась, а она слезы льет, дура.

Девчонка продолжила: – Того-о-о за-застрелили, а-а я сюда до-добежала, спрята-алась…

– Кого застрелили? – поинтересовался я.

– Со мной рванул парень какой-то. Его застрелили …

Девчонка высунулась из вагона. Я подал ей руку. Она спрыгнула на песок и, прислонившись спиной к вагону, зарыдала в полный голос. По лицу потекли слезы черными от туши ручьями. Что с ней делать? Что делать с собой?

В поисках ответов я растерянно огляделся.

– Тц-цццц! Тишина! – скомандовал я.

Девчонка заткнулась. Стало полегче соображать. Я мог выстраивать мысли в логические цепочки, делать выводы и предполагать, но чего-то важного по-прежнему не хватало. Чего? Я решил отвлечься.

– Как тебя зовут? – спросил я девчонку.

– Вера.

Есть! Нужно поставить цель и поверить в нее. У меня в голове выстроился план действий.

– Вот что, – сказал я девчонке. – Пойдем за танком. Больше некуда. Здесь мы сдохнем от жажды. Там, куда поехал танк, должна быть вода. Хочешь пить?

– Угу, – кивнула она.

– Точно. Ты хочешь пить. Я тоже не откажусь. Значит, идем туда. Там обязательно будут люди. И не такие козлы, как эти. Пошли.

– Ни-куда-а я не-не пой-ду, – проикала Вера.

– Чего?

– Ни-ни-и-ку-да...

– Ну и оставайся здесь! Загибайся как хочешь. Уламывать не буду, – действительно, я не мог уламывать девчонок. Убеждать хнычущую соплячку не собирался тем более.

15 - я отправился вслед за танком

Я отправился вслед за танком. Обошел вагон и бодро зашагал в сторону клубящейся на горизонте пыли. Танк укатил так далеко, что не был виден. Только чуть заметное вихрение песка на горизонте выдавало его. Вера поплелась за мной, деваться ей было некуда.

Через полчаса силы кончились. Передвижение по песку оказалось занятием тягомотным и болезненным. Ноги вязли в зыбком месиве по щиколотку. Выдергивание их оттуда было тяжким трудом. В обувь забились стаи злых песчинок-напильников. Они терзали кожу, как пираньи. Где-то километра через два нижние конечности превратились в две мозоли – правую и левую. Сил двигаться вперед не осталось.

Я повалился на песок:

– Надоело! У меня нет сил.

– Эй, ты что? Вставай, – потянула меня за руку девчонка.

– Не встану.

– Ты же сам говорил, там вода. Там нас спасут.

– Слушай, заткнись. Нет сил базарить. Проваливай.

Она определенно мешала расслабиться и забыться. Я махнул рукой и заехал ей куда-то в живот. Ответ последовал незамедлительно. Град шлепков по лицу чуть не расколол мой череп.

– Ты что? Офонарела?!

– Вставай, дурак набитый. Пошли.

Ее удары подействовали освежающе. Я смог встать на ноги и, покачиваясь, сделать несколько шагов.

– Ну, давай, иди же, – подбадривала меня Вера, поддерживая за руку. – Давай, давай.

Приятно, когда тебя сопровождают под руку, ласковые слова шепчут на ушко. Но если нет сил... Я снова рухнул на песок.

– Болван! – только и крикнула Вера.

«Да, я – болван! Но зато как хорошо лежать и ничего не делать, – умозаключилось само собой. – А ты иди, иди. Может, дойдешь куда.»

Я перевернулся на спину. Ничего интересного надо мной не возвышалось. Красное небо, коричневые тучки и неподвижный кристалл в вышине. Ужасно захотелось пить. В горле пересохло, запершило. По пищеводу прокатился вал огня и где-то в низу живота угас. Боже мой, как неприятно подыхать от жажды. Я зажмурился.

16 - глаза открылись сами

Глаза открылись сами. Я увидел оазис с озером и мохнатыми пальмами по периметру. Два веселых бедуина заигрывали с фигуристыми стюардессками в синих паранджах с нашивкой «Аэрофлота». Ага! Где-то рядом располагался аэропорт. Точно. Я услышал шум турбины. Явственный, громкий, непрекращающийся.

Самолет! Я спасен!

На меня ливнем хлынула радость скорого избавления от жажды. Я захлебнулся от радости. Натурально захлебнулся. На меня кто-то лил воду.

Я закашлялся, задергался, вытаращил глаза и увидел мятое ведро в руках у бородатого мужика. Дядька в пятнистой униформе поливал меня водичкой. Я приподнялся на локтях. Метрах в двадцати тарахтел джипарь без крыши, в котором восседали еще три камуфлированных мужика.

«Опять военные,» – пронеслось в голове.

Заметив мое шевеление, вояки в джипе что-то проорали. Один из них спрыгнул на песок с веревкой в руке и подбежал ко мне. Пару раз больно пнул по ребрам. Я охнул и в момент оказался перевернутым на живот и упертым мордой в сыпучую, до чертиков обрыдшую массу. Связали руки за спиной, отволокли к джипу и швырнули за заднюю скамейку. При ударе я грохнулся головой обо что-то железное и потерял сознание.

Когда глаза открылись и проморгались, я обнаружил над собой коричневые и темно-багровые тучки. До ушей донесся надсадный рев двигателя и обрывки фраз, произносимых, кажется, на французском. Речь была похожа на журчание воды в писсуаре.

«Кто такие?» – подумал я.

Ответ не нашелся. Ворочать мозгами не получалось. Я тупо рассматривал мятые борта машины. Потом перевел взгляд на тучки и… пробкой от шампанского вылетел из джипа. Летел недолго. Секунду. Может меньше. Однако успел увидеть и запомнить столб огня под машиной, встающей на дыбы, камуфлированных мужиков, горохом вылетающих вслед за мной, и кучу гальки, на которую упал.

Я пропахал по этой гальке лицом, больно ударился плечом, подвернул ногу и потерял сознание. В отключке был недолго, потому что очухавшись, сразу сообразил: опять стреляют, гады. Надо притвориться недвижимостью и не дергаться.

– Опять обознался! Да что ж ты будешь делать! – прозвучало где-то совсем рядом.

Я осторожно повернул голову на голос и увидел драного дядьку с автоматом в руке и биноклем на пузе. Дядька сидел верхом на огромном валуне, метрах в пятнадцати, и смотрел прямо на меня.

– А девка где? – спросил дядька.

– Какая?

– С тобой была.

– Не знаю.

– Как это не знаю? Вы же вдвоем шли.

Я не стал отвечать. Мне было без разницы, куда подевалась Вера и что с ней стряслось.

– Лучше развяжи, а? – попросил я дядьку. Собственные связанные руки представляли больший интерес, чем пропавшая девчонка.

Дядька спрыгнул с валуна и подошел ко мне. Потрогал веревку на моих запястьях, будто бы оценивая качество петли, потом перевернул с живота на спину. Вздохнув: «Точно, пацан», с размаху пнул меня сапогом. В глазах потемнело. Я простонал самое грязное ругательство, какое смог вспомнить, перевернулся на бок, на живот, опять на бок. В голове раздался щелчок. Изображение погасло. Звук исчез.

17 - сознание включалось медленно

Внимание!
Текст содержит ненормативную лексику

Сознание включалось медленно. Сколько прошло времени после удара, непонятно. Может минута, может час. Болезненное до тошноты головокружение сменялось погружением в туман забытья, где проблески видимого перемежались видениями мнимого. Путешествия по волнам памяти заканчивались на берегу беспамятства, чтобы опять продолжиться плаванием в никуда. Реальность вернулась совсем нескоро. Вернулась звуками все той же родимой речи.

– Пиздец! Бля буду, и этот сучий потрох без курева!

В ту же секунду меня обшарили. Кто – я не видел, зажмурился. Вскоре обшаривание прекратилось и матерившийся, судя по звуку шагов, удалился. Я осторожно приоткрыл глаза. Вот он! Парниша с ручным пулеметом в левой руке склонился над бородачом из джипа.

– Вот же ж ёбтвоюмать нахуй ёбанаврот! Где ж у них сигареты? А! Ебическая сила! А! Должны же быть! Должны быть! Бля! Бля! Бля! – приговаривал он без конца.

«Ищет курево, – умозаключил я. – А весь табак того, развеян по ветру.»

Я вспомнил предыдущего вояку. Забавно получалось. Один курево методично изничтожал, другой с остервенением искал. Хоп! Из голенища сапога, принадлежавшего бородатому, выскользнула пачка сигарет и упала на гальку. Парниша, однако, ничего не заметил. Обшарив бородатого, он заглянул под джип. Поворочал там железки, шлепнул кулаком по колесу и, будто в прострации, медленно присел на камень, подперев обеими руками голову.

Я шевельнулся, попытавшись встать. Парниша среагировал на шорох, в одно движение направив на меня пулемет.

– Не стреляй! – испуганно крикнул я.

– Пиздишь по-русски? – удивился он.

– Да.

– Откуда такой? – спросил он, встав и подойдя поближе.

– Из Москвы.

– Земеля значит. А давно?

– Со вчера.

– Свеженький. Какой там год?

– Девяносто третий.

– Нехуево, – парень перевернул меня на живот. Наверное, как и предыдущий воитель, оценивал качество петли, туго стянувшей запястья. Точно, так и было. Парень пробурчал себе под нос: – Нехуево запиздяшили.

Я тяжко вздохнул. Солдат тоже вздохнул и, присев на корточки рядом, спросил:

– Курить есть, братишка?

– У меня нет, у того вон есть.

– Пиздишь? – встрепенулся он. – У кого?

– Вон у бородатого. Вернее под ним.

Парень в три прыжка оказался возле бородатого, отодвинул в сторону и радостно оскалился, обнаружив пачку:

– Есть на жопе шерсть!

Вернувшись ко мне, он поудобнее устроился на небольшом плоском валуне, вытянул ноги и медленно, явно растягивая удовольствие, закурил.

– Охуительно, бля, – выдохнул он, выпуская кольца дыма изо рта. – Вещь! Есть кайфовые денечки, которые хочется прожить бесконечно. Полгода назад, бля, добыл пачку «смерти на болоте» и чуть соплями от счастья не захлебнулся, пока не скурил. Ахуенская вещь!

Антон глянул в мою сторону:

– Это сигареты такие. Понял, чадо?

– Да, понял. Слушай, а может развяжешь?

– С хуёв ли? – спросил парень, не отрывая глаз с тлеющего кончика сигареты.

– Неудобно же.

– Неудобно шубу в трусы заправлять и слона ебать. Остальное все удобно. Так что не еби муму, Герасим. Всё заебца.

«Во жлоб,» – подумал я.

– На хуй ты мне сдался? – продолжил парень. – Развяжу тебя, а ты меня булдыганом ухуячишь. В пизду такие развязывания. Лежи и не выебывайся.

– Да ничего я тебе не сделаю. Отпусти, а? – взмолился я.

– Конечно не сделаешь... пока связанный. Так какой сейчас год, говоришь?

– Девяносто третий.

Парень, ничего не сказав, докурил сигарету, щелчком отправил окурок в сторону джипа и закурил по новой. Я поерзал и, устроившись поудобней, внимательно рассмотрел его странный вид. На одной ноге парня был короткий сапог со шнуровкой сбоку, серый от пыли и стоптанный, на второй красовалась кроссовка «Найки», тоже серая и стоптанная, с проволокой вместо шнурков. Бледно-зеленые штаны, порванные во многих местах, были похожи то ли на одну сплошную дырку со вставками, то ли на устройство для проветривания нижних конечностей. Завершался костюм накинутым на голый торс черным бронежилетом с надписью SWAT на спине. Тело было сухим и жилистым. Левой рукой, замотанной грязными бинтами, он придерживал ручной пулемет. В правой тлела сигарета. Волосы, выгоревшие добела, топорщились короткошерстым ежиком. Лицо с облупленным носом, усеянным веснушками, было лицом пацана-хулигана из соседней подворотни. Откуда он взялся?

Когда разглядывание надоело, я предпринял очередную попытку подняться. Удивительно, но у меня получилось. Сопровождаемый насмешливым взглядом, я с трудом встал на ноги и огляделся. Пейзаж оказался таким же гнусным, что и при разглядывании лежа – камни и камни. Впрочем, где-то у самого горизонта простирались пески. Привезли меня из тех краев. Я посмотрел в другую сторону. Оттуда доносились звуки боя – одиночные выстрелы, автоматные очереди, стрекот пулеметов и уханье бомб. Меня везли в том направлении, но тащиться туда не с руки. Напиться вряд ли там дадут, а вот пристрелят запросто. В какую же сторону двигать, чтоб вернуться домой?

– Смотришь куда съебнуть? Ну-ну, – усмехнулся парень.

– А чего? Куда-нибудь да выберусь.

– Не еби свой мозг, пацанчик. Смехуечки с пиздахаханьками кончились. Я здесь с восемьдесят третьего шароеблюсь, десять лет уже. Никаких путей назад не обнаружил.

– А что это за место?

– Хуй его знает, товарищ майор. Единственное, что понял – это самая большая жопа. Докладываю – конкретная жопа, на века.

– Как на века?

– Так, безвылазная жопа. Пиздец, одним словом.

– Не может быть.

– Здесь все может быть. Да ты пригнись, а то заметят еще, угандошат. Внимание лишнее мне ни к чему.

Я послушно присел рядом.

Парень покосился на мои связанные руки, потом закурил еще одну сигарету, выпустил дым колечками, спросил:

– Тебя как зовут?

– Рома.

– Меня Антон, а вон того ебланчика – Тишкой. – Антон кивнул головой в сторону камней, возвышавшихся метрах в ста от нас.

Никого я там не увидел, но на всякий случай кивнул головой и пробормотал:

– Очень приятно.

– Да, Ромочка, – продолжил Антон, выдав еще одну серию дымных колечек. – Оказался ты в такой жопе, что и представить себе не можешь. Более задротного места не найти. Помнишь, как здесь оказался?

– В метро ехал.

– Чего?

– В метро ехал.

– Ну ты спизднул. Долбоебестический способ, нечего сказать. В первый раз такую хуйню слышу. А я с войны сюда попал. Про Афган слышал?

– Конечно.

– Че конечно? Че ты мог слышать, ебаный стоц? У вас хуетень всякую в газетах пишут, сады дружбы, ебиомать, а мы на танках духов гоняем. – Антон ухмыльнулся. – Хех, про Афган он слышал, сынок. По радио, что ли?

Антон замолчал. Разглядывал выпускаемые кольца дыма и сосредоточенно о чем-то думал. Когда сигарета дотлела до фильтра, он щелчком отправил окурок в сторону джипа, потом высыпал из пачки сигареты, разложил перед собой, выровнял и два раза пересчитал. «Всего-навсего восемь штучек, бля,» – вздохнул и, закурив еще одну, оставшиеся семь вернул обратно в пачку фильтром вниз.

Выпустив одно за другим десяток никотиновых колец, Антон сунул пачку в карман на жилетке, туда же отправил зажигалку, потом потер ладони об штаны, печально глянул в небо и заключил:

– Жизнь – хуйня. Смерть – поебень.

Я тоже посмотрел вверх. Ничего, что могло поспорить с Антоном, там не было. Коричневые облака и красные прогалины между ними. Я сочувственно вздохнул в унисон умозаключения, слышанного не впервые, и более того, полностью созвучного моему мироощущению.

– И вообще, все – хуйня и поебень, – Антон довел мысль до логического конца. – Хочешь узнать, как я здесь оказался?

– Ага, – поспешно согласился я в надежде, что Антон в конце повествования развяжет благодарного слушателя.

– Тогда слушай сюда. Все равно делать пока нехуя. Э-э… Чего это я?… А, вспомнил. В общем, так…

18 - Антон стал рассказывать

Антон стал рассказывать – ровно, мерно, по-заученному живописуя – будто повторял в стотысячный раз давно придуманный рассказ:

– Да. Со мной постоянно всякая хуета приключается. Так вот. Местные пиздецы в расфасовке по сто грамм – это охуеть, не встать! Ближе к теме. Закончил я в восемьдесят первом кремлевское общевойсковое училище. Пиздец, бля, пехота на понтах да с выебончиком. Было дело… Хуё-моё, расписали нас туда-сюда по предписанию. Папашки генерала не обнаружили, а потому, как жопошника… ну, то есть отличника боевой и политической подготовки, отправили на должность ротного в ЗабВО. И три звездочки хуякнули вдогонку на погоны. Типа, выёбствывай, старлей двадцатиоднолетний, но помни как Отче Наш, что ЗабВО – это ЗАБудь Вернуться Обратно. Так что помни, что можешь дембель получить простым летехой, трижды разжалованным в рядовые и обратно восстановленным.

Да. В Закаменке, в три ноздри ебаной, офицерам доставались две равнохуйственных забавы – шило и ханшин, что есть одно и то же, а именно спиртяга чистоганом в двухсотграммовой кружке без закуски. В общем, через полгода превратился я в натурального советского офицера и тут же с женой развелся. А хули там, в степях бурятских, ловить сучонке пиздотной из па-аадмасковья кроме трипака и злоебучего монгольского сифона? Вот так. Съебла подруга к мамочке нахуй, с чемоданом китайской контрабанды, но без алиментов, что засчиталось ей большим хуемордым плюсом!

Я на радостях пробухал пару месяцев и в просвете между пьянками навалял начштабу рапорт. Обычная хуйня. Сам знаешь. Советскому офицеру платят ровно столько, чтоб он не спился, а семья не голодала. Так вот. Семья закончилась, голодать некому. В общем, с тройной дозы ханки нахуюжился я в муку и навалял манифест, типа, рапорт. Мол, все кругом беспортошные мудаки с замуденцами голожопыми. Ебанько сидит на ебанашке и ебанатом погоняет, только я один в парадном кителе на аксельбантах. И что ты думаешь? Выперли меня из партии? Нет. Объявили строгий выговор с занесением? Хуя! В душу по-товарищески насрали и в скворечник от души ебнули? Ни хуя! Эти суки пиздорвотные представили меня к званию капитана и командировали к афганским братьям налаживать всякую хуйню про мир и дружбу. Как самого заслуженного вояку со всего полка, без пизды!

Да. Прибыл я к месту прохождения дальнейшей службы и схуел. Оказывается надо налаживать дружбу сквозь прорезь прицела, блядь! А хули? Войнушку развернули в полный рост, как в студии ДЕФА. Кино про Оцеолу, вождя семинолов, блядь! Один в один. Пиф-паф-хуякс-пиздыкс! И бледнолицый, то есть шурави, делает ножками брыкс и грузом двести улетает нахуй! А местные чурки, притворившись миндалем бухарским, продолжают украшать мирный пейзаж. Я хуею, дорогая редакция! В общем, на второй день по прибытию в Баграм приписали меня к сотне полосатых распиздяев, именуемых десантной ротой. Тут же поставили задачу: пиздуйте-ка, товарищ Плотников к своей гвардейской роте на хуй, вперед и выше, на высоту двадцать восемь сорок. Принимайте под охрану и оборону участок от и до. Плотников – это моя фамилия, если что, а предшественника моего, как выяснилось позже, комиссовали контуженным, то есть убитым в мозг. Вот такая, блядь, передислокация с пертурбацией.

Ну и хули я, зеленый кэп полтора года как с училища, знаю? Гаркнул: «Есть!». Лопата к черепу и вперед! Ветер в харю, я хуярю! Загрузился в вертушку и попиздюрил заступать на должность. Прилетел в гвардейский ОДШБ, так там все пацаны уссались – как новогодняя игрушка блестел, блядь. А хули! Форму отпидарасил, как положено – сапоги погладил утюгом со свечкой, вставился, обшился, все дела. Да. Потом все-таки обтесался, бля, стал не в рот ебаться каким рейнджером. Не в «кимрах», но в «адидасе», бляха-нахуй. Хотя «кимры» на вазелине – вещь что надо.

Так вот, заматерел, бля, стал вылитый Акела, седые яйца. На все насрать через три раза, а остальное – похую, не доросло еще, чтоб со мной разговаривать. В результате залетел по самые патиссоны. Это где-то через год, да, через тринадцать месяцев замполит засрал мозги ленинскими зачетами, типа, дедушка Брежнев помер, теперь за речкой снижают цену на водку и наводят железный порядок. Надо объяснять бойцам политику партии. А хули там объяснять? Как можно совместить порядок с водкой даже этот еблан не мог растолковать. Сунул вырезку из «Красной звезды» и промычал, мол, давай, грузи политинформацию и чтоб у всех конспекты были. В общем, засели на раз-два постановления партии одобрять и поддерживать. Туда-сюда, ебать-копать, кто за, кто против, а кому все похуй. И тут пиздец подкрался незаметно, на! – минометный обстрел.

Картина Репина «Пиздец. Приплыли!»

У меня матка чуть не вывалилась. Вот это новости! До этого бородатые кореша днем не высовывались, только ночью. В лучшем случае, после обеда пуляли из ебанических хуйнюшек, которые с предыдущей войны от англичан остались. Бля буду, кремниевые мушкеты как в кино про Буссенара, буры называются. Дальность стрельбы будь здоров какая, но плотность огня с хуй да ни хуя. Палили больше для порядка, чтоб шурави не расслаблялись. А тут где-то установку минометную пизданули, наверное, на траву у наших же бойцов сменяли. Хуй его знает, разбираться времени нет. В общем, кругом мины ебашат, методически расхуяривают окружающий пейзаж до состояния ебанического. И вдруг сбоку как запиздячат по нам пулеметными очередями, причем, бля буду, из ДШК! Ну, думаю, суки, пиздец грядет немеряный. В первый раз такая хуйня случилась, чтоб духи на охранение средь бела дня полезли. Может, бабаям соседство наше остопиздело, а может, бойцы ихних бачат с ченджем наебали.

В общем, началась война-хуйня. Покосили нас будь здоров. Ну, признаю сразу, я виноват, дораспиздяйничался. Похуизм сгубил. Посты в лом было проверять, типа пацаны тертые, мудя заплесневевшие, справятся без няньки. Хуй там! Прикемарили в охранении, пидары синегнойные, то ли кишмишовки обожрались, то ли анаши обкурились. В общем порезали духи припиздков вялых, а потом подползли к позициям и начали расхуяривать роту туда-сюда по трафарету. В результате, не прошло и минуты, как получаю осколком в чан и улетаю в космос к звездам. Дальше ни хуя не помню. Пиздец котенку, называйте «ноль двадцать один». Потом пацаны рассказали, что полбашки снесло в пизду – мозги вытекли к ебеням на хуй, в черепухе одни гланды остались. Очухиваюсь уже здесь. В руках «калашников», два магаза с трассерами, на голове каска, «аишка» куревом набита, как положено, на пузе – «лифчик» с гранатами, пять, нет, пизжу, шесть «эргэшек». Глядь – рядом пять бойцов валяются. Свои.

Очухались.

Стали действовать по уставу. Как положено – яйца об землю и сразу в бой! На подствольниках БК, у каждого, как на матросе Железняке, пулеметные ленты! Дымы, огни – все на месте. Войска в порядке, Буденный на лошадке! А вот что за хуйня кругом творится, непонятно. А тут, бля, опять обстрел, опять сражения. Ну ладно, хуй с ними всеми, надо спасаться. Ситуацию прочухали, заняли круговую оборону. Я трассерами направления показываю, бойцы палят . Куда конкретно – похую. Отовсюду шлоебень всякая лезет, тоже стреляет очередями почем зря, блядь. Причем, грамотно – кучно и без перерыва. Головы не приподнять.

Постреляли так друг дружку с полчаса, гляжу – здравствуй, жопа, Новый Год! – патронов нету ни хуя. Думаю – все, бля, пиздец котятам. Надо прорываться на хуй к своим. А где они? Пизда знает, но молчит, а мы в жопе! В общем, перегруппировались и короткими перебежками съебнули с того злоебучего местечка. Правда, одного потеряли убитым, да еще двух пацанов тяжело ранили. Вон, слышишь там стрельбу, ну вон же? Ага! Ад кромешный там, бляха нахуй, полный пиздец! Как говорится, феерический оргазм со знаком минус. И мы в самой его середине оказались. Пиздопротивнейшее место, но, слава богу, кое-как съебофонили оттуда.

Где-то вот здесь неподалеку выползли из-под огня, отдышались, отплевались, продристались, стали проявлять интерес, что за хуйня приключилась. Ответа нет. Тут, один парняга тяжелораненый, Серега-радист, кони двинул от потери крови. Ему бедро осколком распороло. Вроде перебинтовали, как положено. Ни хуя, все равно ласты склеил. Решили закопать пацана по-христиански, но тут быстро так темнеть начало. Пять секунд и уже нихуя не видишь. Как космонавт в научно-популярном фильме – пиздыкс! и здравствуй, обратная сторона луны. Хуй с ними, с природными катаклизмами. Мы не Пинк Флойд. Решили мозг не парить, спокойно курить дудки и дожидаться рассвета. Ночью грунт ковырять, сам знаешь, небольшой кайф. Выставили дозор, договорились, что через два часа сменим и хуякс! отрубились. Как, почему? Не помним. А потом вдруг резко так ёбс! и утро встречает красным светом!

Такая вот пиздохрень.

Глаза протерли, бля, а Серега, накануне дуба давший, вместе с нами ебалом крутит, охуевает, живее Ильича. Во бля! Все конкретно схуели, челюсти поотвисали, чуть не вывихнули. И, что еще удивительней, все раны, накануне полученные, позатягивались, как будто их не было. Бойцы сияют как яйца мартовского кота. Ебаться-сраться! Тут уж мы опизденели по полной. Что за хуетация? В толк никак не возьмем, ебанись все жопьим пропадом! А тут опять войнушка началась. Правда, на этот раз оказались мы в стороне от основных дел. Патронов по прежнему в обрез. Хуй к носу прикинули и решили в бой пока не вступать, а потихоньку тихим съёбом съёбывать. Построил своих пиздорванцев, и короткими перебежками поебашили в сторону песков, подальше от войны.

Версты четыре протопали, сделали привал. Стали рассуждать, что за мудотень творится. А мыслей нет никаких, одно охуевание. Ну ладно, посидели, попиздели, ни хуя не поняли, я и говорю бойцам: «становись». А они мне – пососи-ка, здесь все равны, нехуй командовать, давай, типа, без выебонов прикидывать хуй к носу, что к чему. Раскусили хуеплёты, что Советской властью в этих краях не пахнет. Ладно, говорю, самцы, ебитесь сами, как хотите, только мозоли не натрите на ладошках. А сам пошел. Развернулся и попиздовал куда глаза глядят. Эти долбоебы там еще чего-то повякали, мол, харэ выёбываться, завязывай с припиздью и возвращайся давай. Но я, бля, завелся, не остановился. В общем, похуячил в уебанские пески белого цвета. Может, видел? Нет? Увидишь, значит.

Ну так вот. Покрутил ебальничком по сторонам и понял: здесь, бля, и сдохну нахуй. Тут опять ночь, потом утро. Причем они хуй проссышь как происходят. Почти мгновенно темнеет, ты отрубаешься, а через секунду очухиваешься и – здравствуй, хуй мордастый, новый день наступил, такой вот подъебец с изъебинкой! Сам свежий, бодрый, как хуй надроченный, все чин чинарем. Если накануне ранили – никаких следов. А вот эта рука блядская, – Антон кивнул на перебинтованную руку, – однохуйственно болит, уже одиннадцать лет без перерыва. Мне ее за неделю до того, как тут оказался, царапнуло. Загноилась, блядская душонка. Вылечить не успел, теперь маюсь. Ноет пизденецки с утра до вечера, ничем не успокоишь. Разве что когда курнешь, боль чутка стихает. Думаю, уже никогда не вылечится. Тоска. Я и отрубал ее даже, но все похую. С утра опять пришпандорена и пуще прежнего болит. Ну, ладно о грустном.

Дня два я прошароёбился в песках. Это пиздец. Кто туда попадает, тот не возвращается. Проверено. Мне же просто повезло, как утопленнику. Далеко не упиздячивал, так, с краю тусовался. Правда, башню подорвал основательно. Постоянно видения всякие, поебень какая-то шмыгала мимо. Даже драконы летали, и вместо пламени из пасти фугасы ядерные сыпались квадратно-гнездовым. Охуеть, из дома пишут. Поначалу заебато было, пиздец как интересно… – Антон замолчал. Даже чуть улыбнулся краешком губ. Наверное, вспомнил что-то хорошее.

– Если там окажешься вдруг, ни хуя не заметишь, как затянет. Пиздец! Возврата не будет. Такая поебень творится, мама не горюй! Групповое жопоёбство в полный рост! Ставят раком, в антресоли хуй суют и в дымоход две елды с разбега всаживают. Вот так. Здесь, в камнях, гораздо проще. Во всем существует охуестический порядок. Здесь все понятно, без пизды. Все расписано невротебательски ясно. Есть ты, и есть остальная пиздобратия. Правило номер один, оно же единственное на все времена – мочи всех подряд, пока тебя самого не замочат. Заебатого в этом правиле нет нихуя, но, если разобраться, хуеватость тоже не наблюдается. Жизнь такая. Здесь хоть и чувствуешь себя задроченным припиздком, весь на нервяке, пар из ушей, сплошной шубняк, но это нормально. Война же, мать ее ёб, так и должно быть. А в песках ты ни хуя ничем не занят, остаешься один на один со своей головой. И тут подкрадывается такой пиздец, такой… – Антон пожевал губами, подбирая нужное словцо. Не подобрал, продолжил: – Эх, ебать-копать-не перекопать. Везде хуёво! Но здесь хоть понятно почему. Ты убиваешь, тебя убивают, потом опять ты, потом опять тебя. Все при делах, и вроде как охуенская цель в жизни имеется. Называется – не подпускать никого ближе, чем на ружейный выстрел.. Все делом заняты, готовы чужие жопы на полоски рвать и на хуй наматывать. Лучше, конечно, когда ты наматываешь, а не тебя.

Да. Мне в песках тогда не повезло. К концу второго дня наткнулся на босоногих хуеплетов. Трое их было. Попиздился нехуево, но сам понимаешь, один к трем – ни в пизду, ни в Красную армию. И сам умудохался, и эти – никакие. А наутро какая-то хуета подзалупная налетела и таких пиздянок наваляла всем присутствовавшим – кровью умылись. Центурионы, блядь. В общем, есть тут зондер-команды, хуже эсэсовских. Порядок у них железнейший, ходят строем, шерстят окрестности и, кто не при делах, тех хватают и тащут к себе, в зону, – Антон махнул рукой куда-то в сторону.

– В общем, нас туда притащили. Город там опизденительных размеров, и ни хуя хорошего в нем нет. Поводили нас связанных по улочкам-захуюлочкам, потом запустили в какой-то охуенный барак. Народу внутри ебанические тысячи, и все пиздятся друг с другом по черному. Ногами, руками, кусаются, царапаются, творят чё хотят, но все без оружия. Мне тут же два каких-то еблана пизды дали: с ноги ебач своротили и вдогон по печени хуйнули, уже с разбега по лежачему. Уделали под ноль в пять сек, потом не помню. На следующий день та же самая хуйня. Только очнулся – кулаком в бубен переебашили. Но я уже надроченный-наученный, блок поставил, то сё, в общем, отбился и сам принялся чужие ебальники рихтовать. В чем смысл мордобоя, хуй проссышь. Можно легко отмудохать десяток-другой уебышей, а потом раз! и тебя носорог какой-нибудь утрамбует под плинтус. В принципе, как и здесь, все были сами за себя, но иногда могли объединиться против какого-нибудь мордоворота. Например, с утра, пяток отчаянных парняг налетит, пиздюлей накатит весело и разбежится по углам. Типа, не скучай.

Антон ухмыльнулся и закурил. Теперь речь лилась плавно, с долгими паузами на пристальное рассматривание выдуваемых колечек дыма.

– Да. Веселый барак. Нас ебут, а мы крепчаем. Такой там принцип. Все как один – бойцы с большой буквы «З». Потому что звери. Других не было. Даже чахлые чмошники навроде тебя через месяц превращались в молотобойцев. Так в пиздюлятор заряжали – сразу аут! Спецназ отдыхает. А главный прикол заключался в том, что рядом – стена к стене – находился другой барак. Оттуда иногда выкидывали отпизженных в хлам охуярков в майках. В белых майках. Мы то все, задроты беспонтовые, пиздились с голым торсом, а тут типа получали шанс на повышение. Да. Так и было. Выкидывали кровавый фарш в белой маечке к нам в барак и тут начиналось настоящее рубилово. По ихнему – игры на выбывание, а по-нашему – всем порвать очко и самому остаться целочкой. Кто всех отпизживал, тот натягивал на себя майчоночку и переходил к соседям. А там, прикинь, все в белых майках и тоже пиздятся меж собой, но не так интенсивно, нет. Более осмысленно, блядь! Прикидывают хуй к носу, кто самый борзый, валят его вдесятером и выкидывают вусмерть отмудоханного в первый барак. Типа, вот вам майка белая. Чем больше борзых ебланов вынесешь, тем лучше. Потому что рядом, опять стена к стене, стоит следующий барак. Оттуда регулярно выкидывают уебашенного вусмерть пассажира в голубой майчонке. Цель та же самая – порвать все жопы в клочья, напялить голубую маечку и перейти дальше.

Ну вот так. Тактика боя понятна? Чем больше реальных бойцов выкинешь в первый зал, тем проще пиздиться с оставшимися ухуярками за голубую майку. Так вот, надеваешь, если получится добыть, голубую майку и переходишь в третий барак, где реальные костоломы тусуются. Кулаки с арбузы, но голова не только хавает, а еще и шестеренками скрежещет. В общем, хуй кого отпиздошишь в одиночку. Другая свадьба, другие песни. Пиздятся там совершенно по другому. Теперь не только тактика, но и стратегия, блядь! В общем, вся хуйня-муйня, которой в училище учили. Проще говоря, ебашатся стенка на стенку смертным боем. Хотя, бивни все как-никак продвинутые. Могли, при случае, и своего же особо борзого переебать, сзади или под вечер, как получится. Принципов нет никаких – главное, чтобы вынесли к беломаечникам не тебя, а похуй кого другого. Ну и если выкинут из соседнего барака охуярка в красной майке – получаешь следующий шанс на повышение. Часа два побившись с толпой – а тут уж каждый сам за себя – можно отбить маечку и пойти на повышение в следующий, четвертый зал. Там все в красных майках. Есть пятый зал, шестой и так далее, до хуя и больше.

Наверное, года два я так бился от первого зала до хуй проссышь какого, не до подсчетов. Мозги отбиты напрочь, сознание в полном ахуе, только кулаки стальные остались, невосприимчивость к боли и хитровыебанный мозг бойца. Просто терпишь и хуяришь похуй по кому, лишь бы не приближался на расстояние удара. Да, полный пиздец. Ты пиздишь, тебя пиздят, и только одна единственная мысль в голове – добыть последнюю окончательную серо-буро-малиновую, похуй какую, маечку, чтобы все, пиздецсуканахуйблядь! Никаких пиздилок!!! Никаких барачных уебанств!!! На волю, в пампасы! Ни хуя у меня не вышло, маек перенадевал всех цветов радуги и везде одно и то же рубилово-мочилово. В общем, лет через десять доперло до меня, что занимаюсь я суходрочкой – крошу в пыль таких же, как сам, только для того, чтобы поменять цвет майки. И конца этому не будет никогда. Бараков там ебанись сколько. Самый последний барак, в котором, по слухам, никого не пиздят – мечта каждого. В общем, как писал граф Толстой: «да призадумалась, а хуй во рту держала…»

Да. Призадумался я без хуев во рту, что важно, и обнаружил ёбаный в полный рост парадокс! Академик Капица, бля! Прикинь! Я заметил, что во всех бараках существует выход на улицу, никем не охраняемый. Пожалуйста, выходи, если хочешь, и пиздуй, куда глаза глядят. Уёбывай на хуй с песнями и плясками! Точно! Но почему-то никто не съёбывал. Все были увлечены маечками. Что за ёбаный парадокс? Долго думал и понял. Все не просто так, как кажется. Там, внутри барака все понятно и ясно. Ебошатся за майки. А вот что творилось на улице и чем это чревато – хуй его знает.

Уебаны, пиздящиеся по баракам, боялись неизвестности хуже мордобоя. Надо признать – человек, каким бы он ни был с виду ниебательским мастодонтом, в душе – сцыкун и задрот. Сцыт неизвестности. Похуй, что в говне живет, зато завтра и послезавтра это говно никуда не денется. Надо только выбрать место, где поменьше воняет, и пожалуйста, дрочи в полный рост на любую свою мечту. Вот и пиздятся друг с дружкой, ищут местечко, чтоб подрочить, и не верят в то, что говно везде. Блядь! Хорошо, что я парень не из сцыкливых. Хули мне терять! Съебофонил нахуй из барака! Огляделся. Опизденел в полный рост.

Кругом хуева туча бараков, а вокруг них пизденецкие уличные бои в полный рост, с танками, пушками и прочей огневой поддержкой. Самолеты не летали, пиздеть не буду, не видел. Но в целом пиздец стоял кромешный! Без тяжелого вооружения там делать нехуй. Уебут в момент. В общем, короткими перебежками ломанул до ближайшего перекрестка, там заскочил в ближайший барак, чтобы дыхалку восстановить и дальнейший маршрут обдумать. Да вот хуй! Ебать-копать! Обнаружил то же самое мозгоебство – дрочеры пиздятся насмерть, но не за майки, а за галстуки разноцветные, ебать их в сраку. Такая вот поебень. Я недолго размышлял. Нахуй не мотались эти тряпочки для пупочка. Попиздюхал назад на улицу. Три шага сделал, получил от снайпера две дырки в грудь, тут же слетел с копыт. Очнулся утром в каком-то штурмовом отряде. Дали автомат, указали цель и въебенили поджопник для бодрости, мол, пиздуй вперед, на штурм. Недели две повоевал за какого-то дядю при больших звездах. Барака три, наверное, захватили. И понял я, что в хуй это мне не уперлось.

Чего говоришь? На хуя бараки захватывали? Без понятия. Внутрь не заходили. Тех, кто оттуда вылезал, а такие крепыши изредка попадались, записывали к себе в отряд. Нас там штыков триста было. Все – просто звери, настоящие боевые машины. Другие из бараков не выползают. Да, триста черепов в отряде было и все без мозгов. Во всем мудацком подразделении только Тишка был один-единственный вменяемый мужик. Прихватил я его и срулили мы из города сюда. Стали вдвоем хуярить помаленьку.

С одной стороны полегче стало – махаться ни с кем не надо. С другой же – такая, сука, боль терзает… Я, когда в бараке пиздился, ну ни хуя курить не хотел, а как здесь оказался, все, пиздец, осатанел. Мочи нет, курить хочу. И рука разболелась пуще прежнего. И теперь смысл жизни простой как табурет – найти махорки и курнуть. А чтобы в плен к каким-нибудь хуепуталам не попасть, надо быть вооруженным до зубов и всегда готовым к охране и обороне своего очка. Хорошо, что я Тишку зацепил. Безотказный шпет, всегда согласный на стреме постоять. Ни одной твари не подпустит ближе, чем на ружейный выстрел. Кстати, он тут складик неподалеку обнаружил, год назад. Или два… Пиздатейший складик, между прочим. Там по утрам, хуй знает откуда, всякие патроны с гранатами появляются, причем в невъёбных количествах, на оборону Брестской крепости хватит. Но я не Марат Казей, и Тиша тоже не любитель понтов. Вели себя культурно. Не залупались, не выёбывались, в перестрелки не встревали. Брали по чуть-чуть, чтоб при патронах быть всегда, и отползали тихо-мирно в сторону. Далеко, конечно, не съёбывали, но и глаза возле складика никому не мозолили. Так, подстрелим кого-нибудь за пачку сигарет и тикать. А через полгода Тишка заметил, что какой-то пидарас повадился втихаря пиздить с нашего склада патроны и гранаты. Нам не жалко, конечно. Там на всех боеприпасов хватит, но…

Антон вдруг замолчал, приложил указательный палец к губам: «Т-шшш».

После минуты утомительной, тягучей паузы он сплюнул под ноги: «Показалось». Помолчал и потом продолжил:

– Так вот. Склад большой, не жалко. Но если каждый хуярок начнет там тусоваться и пополнять свои нехитрые запасы, что же в итоге получится? А то! Найдется какой-нибудь хитровыебанный пиздёныш и скажет: шабаш, пацаны, халява кончилась! таперича все моё, хуё-говно, а вы – не маленькие, хуй пососете. Потом займет круговую оборону и делом подтвердит слово. Пиздеть не буду – в этом случае хуй ты его оттуда выковыряешь. Сто тысяч отборных головорезов без патронов – это хуйня в пупырышках против одного опёздола с исправным пулеметом и нескончаемым боекомплектом.

В общем, решили мы с Тишкой выебать этого хуепуталу во все щели, дабы впредь неповадно было. Разработали хитрый план. Тишка, типа, почапал в пески, я тоже как будто следом за ним попиздовал, но недалеко. Там пригорочек такой приметный есть. Зашел я за него и тут же развернулся на сто восемьдесят градусов. Вскарабкался на верхотурку и засел в засаде. Часа четыре проторчал и вдруг гляжу – шевеление какое-то вдали происходит еле заметное. Не иначе еблан искомый ползет. Ага, думаю, хуесос ты эдакий! Получишь сейчас залупу на воротник вместо патронов. Устрою половой акт в виде ебли с плясками, чтоб запомнил как у советского десанта патроны пиздить. Как говорили в роте перед боевым выходом: «Ебаться будем без трусов!»

Только взял пиздорванца на мушку, как тот ебысь!... исчез! Сука, тоже тертый оказался. Хуй его знает как, но заметил меня. Отполз в сторону и начал пулять из винтаря. Причем, бля, кучно пули клал. Меня всего щебенкой посекло. Ну, я тоже не рыжий клоун, запузырил из «калаша» очередью в его сторону, чтоб поутих, и пару «эргешек» отправил в догонку. Оттуда мне ответ Керзону: две «эфки» летят. Во, думаю, блядь, наткнулся на удальца. Заебался я с ним воевать, семь потов сошло, чуть слоненка не родил. Хорошо, Тишка вскоре подтянулся. Вдвоем полегче стало. Как говорится, у кого армия больше – тот и миротворец. В общем, навели конституционный порядок, успокоили ебаната.

Как только патроны у него кончились, он активно так попиздовал прочь с места боя. Заебись! Догнали мы ебанашку, стали метелить за всю хуйню, да приговаривать: – Пошел-ка на хуй, милый друг, и больше здесь не появляйся. А он как начни в ответ по-русски материться, мол, суки ебаные в душу, отпустите на хуй! у меня аж матка опустилась. Зёма! Ни хуя себе, думаю, струя! Прекратил его мудохать и чуть не прослезился от радости. Родной речи хуй знает сколько не слышал, тоскливо было, не с кем матюками перекинуться. А тут земеля, разъеби его напополам. Ну, он тоже учухал, что родной брат русак пиздюлей навешивает как на ёлку, заулыбался. В общем, скомандовал я Тихону, чтоб прекратил пацана мудохать. Начали брататься. Да, забыл сказать. Тихон, вроде как немец. Все понимает, но по-русски не говорит, мудила. Да и вообще, он, по-моему, немой.

Вот, облобызались с мужичком троекратно. Оказалось, что зовут его Митяем, и шароёбится он тут аж с русско-японской пятого года. Как сюда попал, уже и не помнит. Так, спизднул между делом, что вроде как Мукден оборонял или, наоборот, штурмовал… В общем, там его штыком уконтрапупили. Очухался он здесь, рядышком вся его рота в мать разъёбанная лежит, а вокруг непонятная войнушка разворачивается. Как здесь принято, все однополчане вскоре очухались, глаза протерли и что почем разбирать не стали, похватали винтовки в руки и ломанули вперед на врага. Повоевали здесь с месячишко под руководством унтера, да и разбрелись кто куда поодиночке. С тех пор Митяй и пребывает в поисках пути назад в Расею. Много чего интересного тут увидел, ну и мне рассказал. Он хоть и тупиздень редкий, но порох здесь понюхал, будь здоров!

В общем, в этих ебических местах человек, оказывается, ни хуя не может умереть, чего ты с ним не делай. Хоть лимонку в жопе взрывай, все одно наутро как огурчик будет. Я на себе проверял, кстати. Одно время такая тоска напала, решил застрелиться. Ствол в рот засунул и ногой на курок нажал. Утром все похую, сижу и охаю на том же месте. Чайник чуть гудит, но в целом ништяк. Я схуел слегонца и понял, блядь, от судьбы не уйдешь. Жопа.

Так вот. Рассказал Митяй такую фишку, что есть здесь огромные карьеры, в которых людей до хуя и больше. И еще город, в котором живут одни только бабы. Причем, бабы такие же ебанутые, как и все здесь, все при оружии. Единственное их отличие, что воюют эти мандавохи друг с другом не очень часто, ну и кулачное месилово там редкость. Но расслабляться не надо – все бабцы вооруженные и очень опасные. Митяй, пиздострадатель, слюной истекал при упоминании того городишка. Этот конёк-ебунёк все меня подбивал сходить к сцаным дыркам на поёбку. Аккуратно где-нибудь засесть в засаде, да заломать какую-нибудь мокрощёлку, чтоб подъебнуться. Одному ему стремно было – тетки могли разорвать толпой, как Тузик грелку. А вдвоем, типа, с какой-нибудь пиздявочкой управиться не сложно. Мне же бабы здесь абсолютно похуй, веришь? У меня, бля, в этих сраных местах ни разу не встал. Помню, в Афгане раньше мучился, постоянно трухал. До чекистки дорваться – за счастье было. А как попал сюда, превратился в натурального импотента, никакой манды не надо. Нету и ладно. Ну, конечно, в душе обидно. Я ведь до Афгана ебака был хоть куда. Запустить шершавого меж ляжек – два раза не проси! Бля, скольких телок переёб в училище, песня! Настоящим ёбарем-террористом был. А тут – ни желания, ни возможностей.

До слез обидно и тоскливо, как будто из книжки самые интересные страницы вырвали. Тоскую по манде, мочи нет, но тоскую головой, а не телом. Организм, бля, ни хуя не хочет, и ничего ты с этим не поделаешь. Видал я тут пару телок при оружии. Ну, телки сильно сказано… Так, два угрюмых уебища женского пола, пиздятиной пахли будь здоров. Подумал: все, с катушек съеду от желания. Нет, похую, прицелился и аккуратно снял сначала одну мандавшу, потом вторую. Два патрона – два трупа. Как вспомню, фу, бля, передергивает всего. На рожу крокоёбицы страшные, но сиськи ниче так, третий номер стоячие. В общем, пиздоси на поёб пригодные…Че ты ржешь? Так ни хуя не понял, чадо? Ты запоминай, третий раз не повторяю – смехуёчки с пиздахаханьками кончились. Здесь другая жизнь, злая, но понятная. Любой опёздол при оружии тебе конкретный враг. А кто безоружный мандаблыжничает и хуем груши околачивает, как ты, к примеру, тот моментально излавливается и начинает папой Карлой въябывать на руднике. Этот блядунишко Митяй жаловался, что как-то угораздило проебать трехлинеечку. Так что ты думаешь? Не прошло и дня, какие-то вояки ухватили за химот и – будь здоров, Митяй Петров! – отправили на рудники. А там жопа оказалась геморройным анусом, заковыристей, чем в бараках.

Представь. Рудник невъебательский, километров сто. Народу пиздячит, жуть! Естественно, никакой механизации. Все работы ведутся на пердячем пару. Рассчитали там Митяя на первый-второй и отправили булыжники ворочать. Работа блядская. Умудохался он там, как сивый мерин. Каждый вечер от усталости чуть дуба не давал, а с утра свеженький и бодренький опять шел на рудник гондурасить за всю хуйню. Причем работа была – хуй просцышь. Сначала камни ебашишь снизу вверх, а потом, как охране настопиздит, дают команду, и ты хуячишь сверху вниз. Заёбывает ужасно, чуть с ума не сошел от этой бестолковости. Но это так, только начало. В руднике все, кто хуярит камни, поделены на отряды, четные-нечетные. Так вот. Раз в два часа раздается сигнал. Если работяги четного отряда ворочали булыжники лучше, то они пиздят работяг из нечетного. И наоборот. В общем, полчасика попиздят друг дружку, потом продолжают булыжники ворочать. Не забалуешь, короче. Если будешь лениться, попадешь под раздачу, как два пальца обосцать. Свои же таких пиздюлей наваляют, кровянкой срать будешь. А хули? Не подводи товарищей по несчастью. Коллективизм в действии, бля. Мрак полнейший. Ну и к концу дня самый лучший отряд из всех – а их там больше сотни – переводится в охрану, а охрана посылается на их место ворочать булыжники. Вот так. Все друг дружку и пиздят, и охраняют, и камни ворочают. Как говорили у нас в ЗабВО: «Нехуево захуярена хуйня в колхозе на хуй!».

Да. Въёбывал так Митяй, въёбывал, натуральным папой Карлой стал, и в итоге съебал оттуда к ебеням. Как говорится, на хитрую жопу есть хуй с винтом, а на хуй с винтом всегда найдется жопа с закоулком. Изъебнулся Митяй хитрым высером. Будучи на верху рудника, захуярил мотыгой охранника, потом вниз пару валунов скинул, типа проход загородил, и был таков. Километра три отмахал от рудника, добрался до песков и присел передохнуть. Так что ты думаешь? В песках свои же, не охранники ни хуя, а такие же мудозвоны, как он, поймали и отхуесосили по полной программе – пизды промеж ушей вломили, по ребрам попрыгали, в глотку лом воткнули насквозь, хуй оторвали и в жопу засунули для встречи с ломиком, а в конце закопали в песок вниз головой. Пиздец, говорит Митяй, наиполнейший. Во все внутренности – в нос, в рот, в легкие – в один момент забивается песок, после чего медленно подыхаешь от удушья. Считаешь до двухсот и отлетаешь к ебеней матери.

На следующее утро очухиваешься свежий и бодрый в той же самой позе «зю», то есть вниз головой. Хуй на месте, жопа бздит, как новая, но вокруг песок, который ебливой падлой забивается во все дырки и щели охуевающего организма. Ты опять считаешь до двухсот и опять отлетаешь. И так несчетное количество раз. Митяй, сказал, что где-то через месяц такое мозгоёбство настопиздило в доску. Заебло каждый день кони двигать от удушья. Начал он придумывать, как вылезти наружу. В голову, естественно, ни хуя не лезет. Представь – кругом песок, ты три с лихуем минуты жопой ловишь воздух, а потом пиздец до следующего утра. В общем, надо очень сильно изъебнуться, чтоб с такой хуйней покончить. Хуй знает как, но в итоге вылез Митяй наружу. Вода, говорит, камень точит, а тут мужик здоровый, неужто не справится? На вылезание оттуда, потом он выяснил, ушло тридцать лет. Да, вылез Митяй, а сюда бойцы со второй мировой поступают. Автоматы, пулеметы, гранатометы, даже пушки с танками появились. Митяй говорит, что жизнь ухудшилась резко. Без конца перестрелки, вояки всякие залупастые хуярятся, никакой спокойной жизни. Раньше было проще.

Толкнулся он туда-сюда, добрался до камней и решил пристать к кому-нибудь. Ну и денька через два прибился к каким-то киргизским конноармейцам, двадцать стволов в отряде, и стал с ними бродить по камням. Каждый день война, раз пять шлепали, но нихуя, не бросали. Очухивался утром при оружии и снова в бой. Через полгода Митяй все-таки съебофонил от киргизов. Говорит, заебали намазами. К тому ж усек он, что здесь почем, и решил в одиночку шурупить. Мне тоже настойчиво советовал быть все время одному. Послать Тишку на хуй и ни на кого не надеяться. Я почти согласен с ним. Одиночка всегда мобильней и боеспособней любого отряда бойцов. В этих ебаных условиях самые дисциплинированные бойцы становятся похуистическим сборищем шлангов и распиздяев, всем на все насрать. Вот как здесь накажешь бойца? Расстреляешь? А он утром продерет глазки и первым делом тебя ухуячит, вторым делом камнями завалит. Проверено, – Антон кисло улыбнулся. Наверное, свою роту вспоминал.

– Да, – продолжил он после паузы. – Одну штуку я здесь точно просек. Человек – это хищник. Пока он грызет других – на нем никто пахать не будет. Как только стал добрячком, все, пиздец! Готовь шею для хомута и подставляй жопу под приём. Знаешь, почему здесь небо такого цвета? Оно такое красное, чтобы ты всегда видел кровь над собой и не забывал о смерти. Пока ты убиваешь других, тебя никто не убьет. Это я еще в Афгане понял. Родина, блядь, у тебя одна. И чтоб она была счастлива – ты ничего не пожалеешь, даже жизни. А вот у Родины таких опёздолов как ты – двести пятьдесят миллионов. И насрать ей на то, счастлив ты или нет. Кто пробился наверх – тому почет и слава, кто внизу застрял – тому цирроз и геморрой. Так что сам, своими ручками, кроши в мусор всех, кто мешает твоему счастью, и не забывай самый главный закон. Закон прост – если ты в говне, то в этом виноваты не обстоятельства, не случайность, не прочая хуйня. В этом виноват только ты сам. Пиздец…

Что-то я отвлекся. Чего я там вспоминал? А, Митяя этого…

Так вот, ебанатик на судьбу не жаловался. Стрелял во все, что шевелилось, и дорогу назад в Торжок искал. Долго он всякую пургу гнал, я и половины не запомнил. Во, вспомнил один его прикол. Рассказал он такую хуйню – здесь, в этих педерастических камнях, есть места, где каждое утро из ниоткуда появляются всякие нехуёвые штучки – ну, курево там, патроны, снаряды, амуниция военная, бензин даже в бочках встречается. В общем, самая разнообразная хуйня, необходимая для полноценного ведения боевых действий, – Антон опять махнул рукой в сторону боя, шумевшего вдалеке. – Ну, вот. И за эту еботню воюет хуева туча отрядов. С каждым годом отрядов становится все меньше. И типа, настанет день, когда в пустыне останется один невротебенски крутой отряд, который всех победит. Типа, война тогда прекратится, народ разойдется по домам. Хуйня! Не верю я ему. Любой отряд, даже самый распиздастый, сто раз ссучится и разделится на десяток мелких. Любой боец считает себя стратегом и ждет момента, чтоб возглавить собственную боевую единицу. Нет, бля. Верить толпе бойцов нельзя. Разорвут.

О чем это я? А, вспомнил…

Вон ту войнушку слышишь? Так вот. Там как раз воюют из-за одного охуенского месторождения боеприпасов. Митяй уверял, что своими глазами видел, как там по утрам появляются из нихуя ящики со снарядами, патронами и гранатами. Пушки там тоже есть. Он, когда в киргизском отряде хуярил, это самое месторождение у кого-то отбил. Не один, конечно, а отрядом. Два дня они там продержались с песнями и плясками, а хули! Пали в белый свет, как в копейку, от пуза. Патронов не просто до хуя, а до хуя космического. Только не долго музыка играла, на третий день их самих оттуда хуйнули в три поджопника, два подсральника и пиздюлей вдогон навешали. После этого он и съебофонил от киргизов. Говорит, с тех пор сорок лет бродит один, на судьбу не жалуется, ни хуя не стареет, и все такой же огневой мужик. Единственное «но» – заебался воевать, мочи нет. А без войны здесь одна дорога – на рудники камни ворочать или в бараки за майки с галстуками пиздиться.

Еще Митяй сказал, что все люди – пиздюки пиздотные, говно на говне, никому нельзя доверять. Я это мимо ушей пропустил. Просто схуел с рассказов. Митяй, например, как ребенок радовался, что в песок закопали, а не засыпали камнями. Говорит, когда хуячил на руднике, из-под валунов вытащили мокрое место от человека, а наутро оно проснулось здоровым мужиком. И что ты думаешь? Оказался он легионером Веспасиана, своими чуваками заваленным за какую-то хуйню. Две тысячи лет его каждый день раздавливало насмерть. Представляешь? Кстати, задроты в пожарных касках – это римские легионеры, сволочной народ. Воюют как боги, где-то даже танк отбили, и при этом безжалостные пидарасы. Всех ебут как котов. Я с одной такой хуетой ушастой дня два тут воевал. Этот выпиздок отстал от своих и на меня наткнулся, в плен решил взять, мечтатель. Но я, кажется, отвлекся.

В общем, Митяй мне в уши основательно насцал, чан опух от историй. Потом наступил вечер. Улеглись мы спать, а наутро я глаза не успел толком продрать, как Митяй мне промеж ушей булыжником засветил. Я, естественно, с коньков слетел, а он, пидар гнойный, забрал мой автомат, два магаза с патронами и был таков. Тишка за ним поебашил, чтобы подстрелить, и тоже пропал. Только через неделю я его нашел. Действительно, никому здесь нельзя доверять. С той поры никого ближе чем на сотню метров не подпускаю. Только если кто-то связанный, могу подойти ближе. Или если труп. Так-то, зема. А с Митяем разговор короткий будет. Изловлю суку, яйца вокруг шеи намотаю, а хуишечко отрежу ржавым ножиком. Только в жопу засовывать не буду. Вырою яму и завалю хуёк камнями. Говорят, в этом случае, мужик с утра очнется без хуя. Чтобы впредь неповадно было. Чую, где-то рядом этот чмошник бродит. Ох, поймаю…

Антон потянулся за очередной сигаретой. Я, пораженный рассказом, сопоставлял только что услышанное с недавно увиденным. Все срасталось. Я подивился даже, как тесен местный мирок, не смотря на присутствие в нем Веспасиановых легионеров и прочих. Всего час назад на этом месте делал Антону гадости некурящий Митяй, и вот теперь сам никотиновый страдалец сидел рядом. Похоже, все остальное тоже было правдой. Нет, на правду это не похоже. Возможно, у Антона поехала крыша вследствие воздержания от курения. Или по другой причине. Я решил немного уточнить:

– А что? Здесь на самом деле все так плохо?

– Сам то как думаешь?

Я пожал плечами:

– Ну не знаю еще…

– Ничего. Скоро узнаешь. – Антон затянулся сигаретой, выпустил тугую струю дыма и, как мне показадось, мечтательно улыбнулся. – Не сцы, зёма. Раз в году бывают здесь сейшены. День исполнения мечты. Чтобы прочувствовал, зачем жил там и для чего пиздишься здесь.

Антон громко рассмеялся. У него определенно имелись проблемы с умственной деятельностью. Смех без всякой причины...

Я привстал. Решил выяснить, в каком направлении двигаться дальше. Надоело сидение среди камней в обществе вооруженного придурка. Антон тоже встал и, оглядевшись, сказал:

– Да, скоро стемнеет. Пора отсюда съебывать. Утром эти охуярки оживут, не обрадуешься. Пошли, – приказал он мне.

– Куда?

– Вон к тем пескам. Будешь идти впереди. Эй, Тишка! Сюда.

Откуда то из камней, метрах в пятидесяти от нас выскочил паренек в синем бронежилете, но без оружия.

– Видал чего? – спросил его Антон.

Тишка развел руками, мол, ничего интересного.

– Тогда пошли.

Тихон тут же исчез среди камней. Антон и я медленно пошли прочь от подорванного джипа в сторону, откуда час назад меня привезли.

19 - конвоируемый Антоном

Конвоируемый Антоном, я шел в направлении песков. По ходу движения размеры валунов по обеим сторонам неширокой дороги становились меньше и лежали они реже. Впрочем, минуты через две мы вновь оказались около россыпи могучих валунов и камней. Антон сказал:

– Ну, ладно. Дальше иди один.

Я обернулся и не увидел его. Антон и Тихон куда-то исчезли, растворились среди замшелых камней. Я даже усомнился, а существовал ли капитан Плотников и его бессловесный компаньон? Слышал ли я бред о бессмертных солдатах, воюющих друг с другом? Что это было? Я скользнул взглядом по камням и увидел дуло автомата в расщелине между двумя валунами, метрах в тридцати от меня. «Стрелять будут!» – испуг пронзил все тело от головы до пяток. Я тут же отскочил, насколько смог, подальше в сторону. Вжиканье пуль над головой и близкий грохот автоматной очереди разворотили мои внутренности. Нет, я не был ранен. Животный инстинкт – обернулся-заметил-отскочил-упал – спас меня. Я был цел, невредим и при этом перемолот изнутри страхом. Меня выворачивало от ужаса наизнанку. В глазах становилось все темнее и темнее.

Вскоре меня поглотила антрацитная темень. Ничего не видно дальше собственного носа. Я осторожно приподнялся, прислушался к звукам. Никаких звуков, к которым можно было бы прислушаться, не обнаружил. Меня окружала плотная, емкая тишина, нарушаемая моими шевелениями. То камешек шаркнет под ногой, то рука, шурша, скользнет по валуну.

Я подумал, чем бы заняться. Придумал.

Я перебрал все булыжники в радиусе двух метров. Нащупав один условно остроугольный, я начал теребить им веревку.

Размочалив веревку я радостно развел руки в сторону и сморенный усталостью, уснул.

20 - красный свет

Красный свет, разбудивший меня, был настойчив и упрям. Как бы я ни поворачивался, как бы ни раскладывался, он неутомимо долбил по глазам. Морщась и жалея о прерванном сне, я привстал на колени и огляделся. Ничего интересного не обнаружил.

Вокруг расстилались камни, обломки камней, валуны, фрагменты скальных пород и прочая-прочая-прочая гранитно-мраморная дребедень. Где-то за скалами загрохотали взрывы, застрекотали пулеметы, затявкала легкая и зарявкала тяжелая артиллерия. Натурально, начались боевые действия. Идти туда не с руки.

Я сел на пятую точку и пришел к выводу: нечего делать в камнях. Однозначно. Вот и осколок разорвавшегося снаряда пискнул-дзинкнул неподалеку.

Я глянул вправо. Там каменная равнина переходила в каменистое плато. Везли меня на джипе в том направлении. Если вспомнить фантазии Антона, на рудники.

Нет.

Были там рудники, не были – не важно. В любом случае я, тощий и хилый, не создан для физических упражнений. Подъем в гору, на плато, станет испытанием. Еще обидней будет одолеть долгую дорогу для того, чтобы оказаться работяжкой в каторжном ярме. Вдруг Антон заливал через раз?!

Я развернулся спиной к камням, лицом к пескам рафинадного белого цвета. Что рассказывал Антон? Никто оттуда не возвращался? В таком случае, ничто на свете не могло заманить туда. Помирать от жажды, голода и галлюцинаций среди белого безмолвия не хотелось. Это только в песнях звучало романтично, а наяву – противно и мерзко. Проверено розовыми песками…

Я понял: выбора нет. Судьба толкала в одном-единственном направлении.

21 - скорость передвижения была низкой

Скорость передвижения была низкой. За час я одолел не больше трех километров. На протяжении пути тоскливый пейзаж не менялся. Вдруг мое внимание привлекло нечто, находящееся в барханах. Я до рези в глазах вперился в бело-красную даль и чуть потоптавшись, потащился к бархану. Как бы озеро поманило меня. Следовало проверить. Пройдя пару-тройку сотен шагов, я с досады сплюнул – хитрые точки исчезли.

В голове лопнуло и разлилось по телу желание рухнуть на песок, забыв и прокляв все на свете. В ту же секунду я снова увидел какую-то ерунду. Метрах в ста по гребню соседнего бархана тянулись чьи-то следы.

Я бегом спустился с бархана и потерял следы из вида. В считанные секунды преодолел распадок и, добравшись до отпечатков ног, остолбенел. Следы отчетливые, совсем свежие начинались из ниоткуда и вели к гребню следующего бархана. Как? Откуда они взялись? Ответа не было. Были отметины на песке. Впереди, в десятке метров от меня, отпечаток чьей-то левой ноги. Через полметра – правой. Потом опять левой, опять правой и так далеко вперед.

Помотав головой и стряхнув обалделость, я побежал параллельно следам. Преодолев очередной распадок и поднявшись за следами на бархан, я остолбенел повторно. На песке появились еще одни следы, точная копия первых. Обе пары следов параллельно друг другу тянулись дальше в пески.

Вот те на! А второй-то аэронавт откуда взялся?

Остолбенелость вскоре прошла. Я поднялся на следующий бархан и через пару минут увидел то, что подсознательно ожидал. Три пары параллельных следов тянулись дальше, дальше, дальше к барханам в никуда.

Я огляделся.

Нет слов!

Не может быть!

Я это видел!

Сзади тянулись три цепочки следов.

Я обернулся. Впереди было то же самое. Я посмотрел на свои ноги и оставляемые ими следы.

Фантастика!!! Я шел вдоль собственных следов!

Как? Куда? Откуда? Непонятно. Неведомо…

Все.

Хватит.

Аминь.

Ложусь и подыхаю у нарисованного мною креста. Гнию и сохну, мумифицируюсь…

Сразу после первого приступа отчаяния следовало не вслушиваться в звуки мотора и не охмуряться надеждой, а заставлять себя лежать и не дергаться. Тогда не потратил бы впустую огромное количество сил, не претерпел бы за просто так беспредельную дозу мучений. Многогранник над головой давно подарил бы освобождение от напастей. Тишина пустыни преподнесла бы забвение и вечный покой в самый первый, сладкий раз. Хорошо… Благолепно… Навсегда…

– Ничего особенного. Жизнь – это путешествие по следам собственных фантазий…

Очередной, еле слышный разговор неба я пропустил мимо ушей. Ну его, и тьфу на него! Все – и страх, и любопытство, и недоумение – ушло в прошлое. Я приготовился помирать в спокойствии и благости. Сложил ручки на груди, вздохнул. Закрыл глаза. Расслабился, обмяк…

22 - эй

– Эй, – раздался женский голос.

За меня взялась жена неба?

Я приоткрыл левый глаз и увидел натуральные женские ноги, стройные и загорелые. Потом полотно красной ткани в белый горошек, не самую тонкую талию, обнаженные полные груди, хм, тоже могли бы быть получше, лицо… Лицо было знакомым. Похоже, надо мной стояла рыжая женщина из вагона метро. Правда, сейчас она была почти голой. Наличие одежды обозначал кусок ткани на бедрах. Опять меня отвлекали от мыслей о бесконечности и смерти. Опять не давали встретить с достоинством свой жребий.

Тьфу!

Я – правый вслед за левым – открыл оба глаза.

– Э-ээ…Чего надо?

– А ты зачем лежишь? – спросила женщина, напряженно всматриваясь в меня ниже шеи.

– Просто так. Лежу и все.

– А-а-ааа, – кивнула она. Потом присела рядом, поводила туда-сюда ладонью по песку. Взгляд ее зеленых глаз, оставаясь напряженным, бродил где-то около моей поясницы. Что-то ее ломало и тревожило. Что?

Я, окончательно отвлекшийся от игры в ящик, приподнялся на локтях. Потом, стараясь не подцепить взглядом выпуклости, колыхавшиеся ниже каштановых волос, встал и стряхнул с одежды песчинки. Женщина внимательно, словно по-саперски боясь в первый и последний раз ошибиться, проехала глазами по моей фигуре, все там же – от шеи и вниз. Потом, скалькулировав увиденное, спросила:

– Тебя как зовут, золотой?

– Роман.

– Очень приятно. Меня – Вероника, – и после секундной паузы добавила: – Сергеевна.

– Тоже очень приятно.

– Слушай, Ромочка. А у тебя есть вода?

– Нет.

– А вообще чего-нибудь есть?

– Нет.

– Вот как? – Ее вид из просто напряженного стал сосредоточенно задумавшимся. Она, похоже, решала в уме двусложное уравнение. Вскоре ее глаза сверкнули радостью решения. Она жарко облизнула губы:

– Котик, а какой у тебя размер одежды?

– Сорок шестой. А что?

– Ничего. – Она ненадолго замолчала, потом провела ладонью по моему бедру: – Неплохие штанишечки.

– Неплохие, – согласился я, все еще не понимая, куда Вероника Сергеевна клонит.

– Ну так как? Подаришь джинсики? Ты ведь не жадный? А я многое умею, – она приблизилась так близко, что у меня дыхание сперло.

Упругая волна непонятно чего хлынула по телу в направлении от затылка к штанам. По дороге волна размазала кровь по щекам, ушам и прочему. Я мгновенно почувствовал, как заполыхал ярко-красным цветом. Потом волна захлестнула сердце, выдавшее без причины сумасшедший барабанный брейк, и перелопатила живот. В окрестностях желудка что-то хлюпнуло, булькнуло и провисло в самом низу. Неведомая тяжесть надавила на мочевой пузырь и пропала. Или стала незаметной, потому что в конечной точке сумасшедшего потока закрутилась буря, завертелся ураган. Джинсы моментом встопорщились. Я протянул было руки, чтобы прикрыть стыд и… наткнулся на ее ладонь. Она уже поглаживала мой пах.

Ее лицо оказалось напротив моего, очень близко, глаза в глаза.

– Ну что же, сладкий, – прошептала она, не прекращая массировать лучшую часть моей нижней половины. – Снимай штанишечки. Сейчас мы сделаем это.

– Да, да, конечно, – пробормотал я, путаясь в пальцах, штанах и всем остальном, чего касалась Вероника. – Сейчас сделаем.

Увы. Это мы не сделали.

Под нами затрясся, заходил ходуном песок.

Вероника Сергеевна взвизгнула, отскочила прочь, закрутилась юлой на месте. Я тоже завертел головой из стороны в сторону, не понимая в чем дело.

Что за напасть? Землетрясение?

Точно. Это было землетрясение.

Нас потряс еще один мощный подземный толчок! Частые взвизги Вероники превратились в однотонное подвывание. Она упала на песок, обхватив голову руками и затряслась мелкой дрожью. Заплакала? Не было времени выяснять и успокаивать! Я, хрустя шейными позвонками, оглянулся по сторонам и… чуть не подавился с испуга собственным языком.

К нам приближалось нечто… нечто, похожее на человека, но невероятно огромных размеров. Ноги, размером с Останкинскую башню, ступали, вздымая клубы белой пыли. Громадное туловище закрывало полнеба. Через минуту оно наклонилось, приблизило лицо, оказавшееся – быть не может! – моим!

Я увидел себя в огромное увеличительное стекло, которого не существовало. Я помнил свою рожу до мельчайших деталей, и теперь видел их увеличенными в сотни раз. Нет и быть не может тошнотворнее зрелища, чем собственный бугристый мятый рот, растянувшийся на десятки метров; в слоновьих мерзких складках век глаза; кривая гора носа, извергающая жаркий ветер, и рыхлая, в красных буграх прыщей кожа с палками щетины, разбросанными там и сям. От захлестнувшего отвращения страх исчез. Я вскочил на ноги и заорал:

– Чего надо, урод? Катись отсюда, понял?!!!

Рядом встала Вероника Сергеевна. Она некоторое время переводила взгляд с меня на гиганта и обратно. Как и я, ничего не понимала. Потом тихо сказала: «Ладно, мальчики. Вы тут разбирайтесь, а мне пора» и с пронзительным взвизгом бросилась прочь. В мгновение ока взобралась на бархан и была, распутная плутовка, такова.

Чудище растянуло рот в улыбке и, разогнувшись, унесло лицо в поднебесье. Потом, вздыбив клубы пыли, оно развернулось и пошло прочь, содрогая шагами землю. Ушло в далекое никуда, исчезло за пределами видимого.

Фу…

Уф..

Ох-ох-ох…

Если б мне сказали, что я встречу когда-нибудь самого себя, и один из нас будет рассматривать другого как букашку неразумную, а другой будет хамить и задираться, как шелудивая моська, я бы рассмеялся. Но в тот момент было не до смеха. Мне показалось, что я прощаюсь с разумом.

Все вокруг было бредом. Безумным диким бредом. В подтверждение однозначного вывода с неба прозвучало издевательское: «Забыл вам предложить подзорную трубу. Так удобней.»

23 - пыль улеглась

Пыль улеглась, толчки прекратились; гигантский силуэт растворился в красном далеке. Все. Ничего не было. Почудилось. Это было видение, галлюцинация, сивый бред. На душе полегчало.

О чем это я думал до видения? Вспомнил. Лечь и сдохнуть, превратиться в замшелый кусок мяса, никому не нужного, никому не знакомого. Надо сделать именно так, но сначала неплохо бы поглубокоумствовать о видении. Оно посетило меня неспроста. Может, показывало выход? Неплохо бы глянуть, куда оно ушло.

Я, сомневаясь в собственном трезвомыслии, взобрался на вершину бархана и радостно закричал «Есть!» На самом деле надо было орать «Нету!» Передо мной лежала нетронутая белая целина. Никаких следов – ни моих, ни великана, вообще ничьих!!! – там не было.

Это показалось добрым знаком. Похоже, я выбрался из гиблого места и мог отправляться вперед. Туда мелькали на горизонте загадочные точки. Туда, где растворился в красном мареве гигант. Туда, где могла начаться новая жизнь, без оставленных ранее следов. Обрадованный и обнадеженный, я пустился в очередной раз покорять пески.

Небо было красным. Пески были белыми, будто зима вступила в свои права, но пока ими не пользовалась, а ждала, когда лето соберет манатки и, прихватив подружку-жару, исчезнет за горизонтом. Настроение улучшилось. Шаги стали легкими и упругими. Ступни не проваливались вглубь как прежде. Они уверенно отталкивались от твердой поверхности, покрытой тонким, пару-тройку миллиметров, слоем песка.

На секунду отвлекшись от цели, я глянул под ноги и увидел, как внизу что-то блеснуло. «Интересно,» – подумал я, нагнулся и потрогал песок. Под ним лежало что-то твердое и холодное. Я аккуратно сгреб песчинки в сторону и увидел себя. Остолбенев, овцой глянул в собственные глаза. Безуспешно попытался придумать объяснение. Рой испуганных идеек и догадок вспенил мозги и пропал. Я рассмеялся – под песком лежало зеркало, которое отражало все, что должно было отражаться. Я улыбнулся и еще раз посмотрел на себя. Вгляделся в изможденное, поросшее щетиной, оскалившееся лицо.

Н-да. Понятно, как я теперь улыбаюсь.

Я встал и, пройдя метров десять, опять разгреб песчинки под собой. Опять обнаружил очумелый взгляд. Снова зеркало. И через двадцать метров тоже. И через пятьдесят. Везде под песком лежало одно и то же зеркало. Эге-ге.

На многие метры вокруг лежало одно большое зеркало, присыпанное песком. Очень интересно. Вот только выводы, более-менее разумные, из этого не вытекали. Зеркало лежало под песком само по себе, безо всякой цели, без каких-либо сверхзадач. Лежало, издевалось над моими мозгами голым фактом своего наличия и все. Э-эх.

Я шел, вздыхал, оглядывался, останавливался, опять вздыхал. В общем, размышлял об изощренных превратностях утлого человеческого бытия. Ни к чему путному выморочные размышления не приводили. Посему я махнул рукой на зеркало и обратил внимание на то, что раньше казалось точками, блиставшими издалека. Они оказались тринадцатью громадными шарами высотой с хороший пятидесятиэтажный дом. «Метров сто пятьдесят в диаметре,» – деловито прикинул я на глаз. Их ровная поверхность блестела на солнце, тьфу, отражала свет многогранника. Ни окон, ни дверей не заметил. Это было естественно. Не жилой же квартал найден в пустыне. Скорее, громадный бильярдный стол. «А если они покатятся?» – мелькнула в голове шальная мыслишка.

В самом деле. Что держало шары в неподвижном состоянии? Был ли фундамент у циркулярных сооружений? Может, они просто покоились на зеркале? Кстати, а вот и оно само, уже без песка.

Я рассмеялся. Линией горизонта, приближавшейся ко мне, была кромка песка, покрывавшего зеркало. Там, где песок кончался, зеркало начинало отражать небо, создавая иллюзию горизонта. Я обошел шар. Песка там не было. Только зеркало, залитое тревожным красным небом. Я посмотрел вдаль, и меня накрыло грандиозное ощущение, будто надо мной, впереди меня и подо мной распластались небеса, бескрайние, бездонные. Я переводил взгляд с одной тучи на другую, вправо, влево, вверх, вниз и чувствовал себя властелином мира, парящим над действительностью в безмолвной вышине. Я глянул под ноги и увидел изможденного оборванца с пылающим взглядом.

Я развернулся и увидел на поверхности ближнего шара нечто, похожее на отверстие, в полутора метрах над землей. «На стене открылся люк, не волнуйтесь – это глюк,» – влез в голову стишок из далекого детства. Я почувствовал внезапный приток адреналина. Захотелось стать героем, ворваться в неизвестность и, цапнув удачу за хвост, найти свое счастие. Ну, или хэппи-энд как в кино, типа, жили долго и счастливо. Я ретивой коняшкой топнул ножкой по зеркалу и уверенно, чуть не вприпрыжку, направился к отверстию.

При ближайшем рассмотрении оно оказалось круглым окном, точнее, круглой дверью диаметром в три четверти метра. Размерчик ровно такой, чтобы проникнуть внутрь шара. Я, охваченный приступом любопытства, просунул голову вовнутрь. Голубое пространство внутри шара было пустым, совсем никаким – голые стены, пол, потолок и ничего более. Если бы не музыка, коснувшаяся ушей, я бы страшно разочаровался и в отверстии, и в шаре, и в своем героическом будущем. Однако звуки чудной струнной музыки заставили меня, без тени сомнения, сопя и тужась, залезть вовнутрь.

24 - неузнанная музыка едва звучала

Неузнанная музыка едва звучала в круглой зале метров тридцать-сорок в диаметре и с потолком за пять метров. Пол из голубого камня блестел отраженным с потолка светом. Стены были отделаны специальным голубым мрамором. На потолке сотни лампочек создавали ориентальный узор. В другом конце залы уходила вверх крутая, сверкающая хромом, лестница. Я повертел головой. Хм, из мебели – лестница на второй этаж. Ничем не объяснимое чувство эйфории подтолкнуло к ступеням. Ноги сами понесли по металлической лестнице наверх.

Там я обнаружил то же, что внизу, но сиреневого света. Пол с белой ковровой дорожкой посередине, матовые стены, узорчатый потолок с кучей лампочек. Единственное отличие – все было раза в два больше. Дорожка вела к следующей лестнице в противоположном конце помещения. Делать нечего.

Я одним махом преодолел и залу, и лестницу, поднялся на третий этаж и поразился. Все вокруг было фиолетового цвета, но вместо ровного пола под ногами лежал грунт – галька, щебень, булыжники, валуны и прочая каменная дребедень. Противоположная стена, метрах в восьмидесяти-ста от меня, была обклеена фотообоями с изображением космического ландшафта, показавшегося знакомым – эту серо-красно-коричневую пустыню я видел, причем недавно. Точно. Этот пейзаж окружал меня во время встречи с Антоном. Очень похоже нарисовано, гиперреалистично, не хватало звукового оформления в виде канонады далекого боя. Лишь едва заметное жужжание некоего насекомого доносилось до ушей.

Из-за нарисованной скалы выскочил легковой автомобиль без крыши. Давешнее жужжание насекомого превратилось в совокупный шум мотора и трансмиссии. Автомобильчик, натужно преодолевая бездорожье, покатил ко мне. Я остановился, как вкопанный.

А-аааа. Что такое?

Тем временем автомобиль – некое подобие старой «Волги» со спиленной крышей – уже стоял передо мной. За рулем сидел мужчина, смутно мне знакомый. Настолько смутно, что я не мог вспомнить, в какой из предыдущих жизней видел его – в детской, школьной, институтской или уже здешней. Где же?

Вспомнил.

Он ехал со мной в метро. Водитель тоже узнал меня. Махнул рукой:

– Здорово, пацан. Тетку рыжую видел? Без трусняка где-то бегает.

– Нет, – непонятно зачем, соврал я.

– Черт! Где же эта Звезда Ивановна? – водитель еще раз махнул рукой. Взгляд его был лихорадочный: шарахался по доске приборов, по мне, по боковым зеркалам, по камням, ускакивал в небо и шмякался вниз на ручку переключения передач. Водитель был на взводе, как сжатая пружина, готовая вот-вот разжаться. Я инстинктивно сделал шаг назад. Машина, с буксами, вздымая клубы пыли, рванула вперед, к фиолетовой стене, от которой начался мой путь.

Я в изнеможении сел на песок.

Что теперь?

Я водил ладошкой по приятному на ощупь песку и не мог ничего понять. Странное место, странные люди, странные ситуации и я, один-одинешенек, неприкаянный, никому не нужный, ничего не понимающий. Что делать? Куда идти? Зачем?

Вот мужчина машину где-то добыл, женщину ищет. Зачем я сказал, что не видел ее? Хм. Слово «нет» сорвалось с губ прежде, чем я сообразил, что речь идет о Веронике Сергеевне.

Наверное надо было ответить:

– Да, видал такую. Надо доехать до той стены, потом спуститься на три этажа вниз, выйти из шара и через пару километров найдешь рыжую тетку с красной тряпочкой в горошек. Возможно, без трусов.

Бред.

Я откинулся на спину, посмотрел на небо... тьфу, на потолок... или на небо? Тучи плыли со стороны камней куда-то вдаль, обтекая… лестницу. Точно. Недалеко стояла лестница, ведшая прямо в небо. Я вскочил на ноги и по белой дорожке, невесть откуда появившейся во владениях ультрафиолета, побежал к лестнице.

Через две минуты я на высоте десяти метров рассматривал обтекавший меня фиолетовый пар и люк над головой. Толкать его или спуститься вниз? Было страшно и в то же время любопытно.

Я толкнул люк. С излишней силой. Тот, почти невесомый, отлетел далеко в сторону. Я просунул голову и плечи в отверстие и обомлел, попавши в сказку.

25 - тотально синий небосвод

Тотально синий небосвод – чистейший циан без примесей – искрился в лучах огромного солнца. Безупречный источник света, забытый под здешним небосводом, заливал анилиновыми лучами ландшафт фантастической красоты – яркий, броский, расписной. Изумрудные травы в полный рост, экзотические цветы всех возможных красок и оттенков, пальмы, рододендроны, кипарисы и прочая флора, виденная только в «Клубе кинопутешествий», густо, щедро, как попало, без оглядки на топографию и почвоведение, расцветала, кустилась и колосилась везде, где можно и нельзя. За буйной зеленью, под облаками возвышались горы с рафинадными вершинами, под которыми сверкали водопады, большие, маленькие и совсем крошечные. Воздух звенел чистотой.

Голова пошла кругом от увиденного. Я чуть не сорвался вниз, в фиолетовую пустыню. Посопел, собираясь с силами, и вылез из люка. Огляделся еще раз и присвистнул. Ничего себе, красотища неземная! Словно в сказке…

Я направился к горам, не таким далеким. Километра полтора топать, не больше.

Через десять минут я стоял у водопада, блиставшего струйками в обрамлении изумруднолистых дерев и пальм, точь-в-точь как на гобелене у двоюродной тетки на даче. Сладкое журчание воды натолкнуло на практический лад. Я подставил ладоши под струйку и пил, глотал, захлебывался, но не напивался. Вода падала в желудок и жажду не утоляла. Пить хотелось все так же нестерпимо.

Я, раздосадованный, плеснул воды на лицо и огляделся. Какой толк от красочных водопадов, если они не утоляют жажду и не освежают? Может, этот пейзаж, кроме как радовать глаз, ни на что не годится?

Я повалился на траву лицом вперед. Уф, хорошо. Хоть трава была настоящей – зеленой и густой. Нежнее шелка, мягче пуха она держала мое тело на весу. Хм. Странно. Трава, абсолютно натуральная на ощупь, не имела запаха. Я втянул в грудь воздух. Никаких запахов обоняние не распознало. Ладно, пусть. Буду лежать, набираться сил.

Лежал минуту. Жажда ушла прочь, но чувство усталости не исчезало. Голова была пустой, тело испытывало неудобства. Трава под тяжестью тела прогнулась до земли, и я лежал на холодном жестком грунте. Неприятно. Я кое-как приподнялся и, борясь с непослушным телом, сделал пару шагов, чтобы опять повалиться на траву. Через минуту еще и еще.

Хотелось поплыть по траве в беспамятство, но не получалось. Я проваливался к земле, больно стукался коленками, локтями, лицом и всем остальным, в момент замерзал и снова, превозмогая усталость, вставал и делал шаг для того, чтобы все повторилось опять.

Метров через тридцать я заметил, что шаги стали даваться неимоверно тяжко, будто взбирался в гору. Я перестал смотреть под ноги, поднял голову и обомлел. Заворожено наблюдал, как под тяжестью всего нагроможденного конструкция этажа, не выдержав нагрузки, начала рушиться. Дальняя часть пола колыхнулась и повалилась вниз. Часть, на которой я находился, медленно вздымалась вверх.

На меня дунуло чем-то горячим и душным. Во как! Это пол, провалившийся вниз, явил не фиолетовый этаж, а совсем другое. Там бесновался жаркий вал огня. Похоже, на нижнем этаже случился пожар, и теперь все рушилось.

Я развернулся и побежал к противоположной стене, которая медленно уходила вверх. Бежать становилось все тяжелей, подъем становился все круче.

Я не понимал, зачем бегу, куда, почему... Крутизна склона превышала сорок пять градусов. Я не бежал, а карабкался всеми конечностями вперед. Страха не было. Мной владели изумление напополам с остервенением. Горы, недавно манившие вершинами, тоже оказались наклонены под углом в сорок пять градусов. И водопады, стекавшие с них. Черт! Вода падала наискосок, под углом к горизонту. Все было как будто нарисованное. Я это видел, осознавал и, совсем не понимая, как такое может быть, продолжал упорно лезть вперед и выше, будто там ждало спасение. Тем временем сзади раздался страшный треск. Это провалился вниз еще один кусок этажа, совсем близкий. Я огляделся. Четверть окружавшего пространства рухнула вниз и полыхала, плавилась как пластмасска метрах в двадцати внизу. Я припустил что есть сил. Теперь я карабкался почти по отвесной стене.

Стоп!

Я увидел в полу – или уже в стене? – дверь. Натуральную деревянную с ручкой. Я толкнулся в нее и вывалился в пустынный коридор, белый с двумя десятками дверных проемов. Что пряталось за ними? Что за больничные покои, стерильные, безлюдные, пустые? Неважно.

Дверь захлопнулась за спиной. Я побрел коридором. Любопытства не испытывал. В голове кроме ожидания очередных безумств ничего не умещалось.

Надоело!

Хочу жрать и спать, а все эти аттракционы меня достали! Когда эта ерунда закончится? Эй, кончай давай!

Разговаривая сам с собой, я шел вдоль коридора. Дойдя до середины, остановился, обнаружив еще один перпендикулярный коридор, на каменном полу которого ковер отсутствовал.

Сворачивать или идти прямо?

Конечно, прямо! Все время прямо!

Я сделал шаг, и в это время слева, в конце перпендикулярного коридора, мелькнуло нечто стремительное и раздался рык не увиденного зверя. У меня волосы встали дыбом. Нервные окончания задрожали, как ударенные током. Звериный рык повторился. Более яростный, чем в первый раз, он подтолкнул меня. Я, не поворачивая голову в сторону зверя, бросился прочь. Сквозь сумасшедшее биенье собственной крови в ушах до меня донесся частый топот тяжелых лап, сопровождаемый цоканьем острых когтей о каменный пол.

Я что есть мочи помчался вперед, не зная, есть ли там выход. Зловещий, душу раздирающий цокот когтей за спиной внезапно исчез, и тяжелый мерный топот стал тише и глуше. Понятно, что зверюга побежал по ковру. Это уже совсем рядом.

Ай-ай-ай! А-аа-ааааааах!!!

Я, издавая на ходу истошный крик, – так легче было бежать – достиг конца коридора. Уперся в стенку лбом, готовый пробить, прогрызть, процарапать ее насквозь, и боковым зрением заметил рядом металлическую лестницу. В один прыжок метнулся к ней и, пролетев метра два, больно упал на земляной грунт.

Но что такое?

Я оказался не в бирюзовом зале, не в голубом и не снаружи шара, посреди зеркала и песка, но в длинном погребе. Сломя голову я побежал вдоль пустых камер со стальными решетками. Сзади опять послышался оглушительный рев, потом удар лап об землю – зверь прыгнул вслед за мной! – и быстрый топот. А силы меня покидали. Мышцы кричали мозгам: «Все! Можем сделать только пять шагов и баста! Ноги подкосятся от усталости! Тело превратится в бесформенный мешок страха и бессилия!» Я – будь что будет! – толкнулся в одну из камер. Решетка распахнулась. Я заскочил внутрь, захлопнул за собой дверь и, увидев засов, клацнул им, чтоб закрыться, спастись от зверя толстыми стальными прутьями.

– Уф! – выдохнул я и подергал решетку. Прочность ее сомнений не вызывала, каким бы мощным ни был зверь, преследовавший меня. Засов тоже казался надежным. «Накось выкуси!» – рассмеялся я и довольный прислонился к стене. Облегченно вытянул ноги и, захлестнутый любопытством, стал ждать зверя. Разъяренный рев становился все громче и ближе, все ужасней и чудовищней. Когда же в висках заломило от его силы и мощи, рев промчался мимо абсолютно бестелесный. Спустя минуту он растаял в недрах коридора. Я, обескураженный, ударил затылком по стене. Я испугался звука. А мог ли он причинить вред?

Я подошел к решетке и дернул засов. Тот не тронулся с места. Я еще раз дернул засов за ручку. Ручка с хрустом оказалась у меня в руке, а засов остался на месте. Слезы выступили у меня на глазах. Я подергал решетку. Без толку. Потряс засов. Безрезультатно. Я принялся бить и пинать стальные прутья, но только отбил кулаки и коленки.

Вот это да! Вот это влип!

Слезы в три ручья хлынули из глаз. В более отчаянное положение попасть невозможно.

26 - я утонул в отчаянии

Я утонул в отчаянии и медленно погрузился на самое ее дно. Сколько времени там пребывал – не помню. Кажется, долго, очень долго, невыносимо долго, и легче не становилось. В конце концов, иссушив запас жидкости в глазах, я кое-как встал на ноги и огляделся. Камера оказалась два метра на два. Под потолком, нависшим круглыми сводами, стыли три шершавые стены без окон и вместо четвертой – стальная решетка, толстенные прутья которой гарантировали вечное пребывание здесь. Я покорябал пальцами пол, твердый как дерево, и вздохнул: «Подкоп невозможен». Потом подошел к решетке и стал вглядываться в коридор, ища спасение снаружи. Сам спастись я не мог.

Конечно, было наивно и глупо рассчитывать на помощь извне. Но что я мог поделать? Нельзя придумать более отчаянного положения. Я пребывал совсем один в пустом подвале возвышавшегося над пустыней шара. Когда я бродил по пескам, отчаяние тоже владело мной, но тогда существовала иллюзия свободы. Я мог пойти туда, мог пойти сюда, мог просто лежать и на все плевать. Я мог передвигаться или не передвигаться. У меня имелся выбор. Хотя, в сущности, и там я был в западне, и там была клетка, большая, без стен и решеток, но все же клетка. Да, этот безумный мир, в котором я оказался, клеткой и был. Но, странствуя по пескам и камням, я не отчаивался от того, что лишен привычного уклада жизни. Меня окружали всякие происшествия, приключения, видения и прочие замысловатые явления, но, надо признать, в любой момент имелась возможность встать и уйти прочь. Там была иллюзия выбора. В камере такой иллюзии нет. Здесь все однозначно: сиди на полу и подыхай от жажды, голода и тоски, успев перед смертью уяснить, что свобода – ничто, пшик, пустая самообманка. Всего лишь иллюзия выбора и не более. Чем больше сможешь вообразить вариантов, тем более свободным кажешься.

Здесь, в клетке вариантов не имелось никаких. Восемь кубометров доступного пространства не оставляли места для иллюзий. Каким бы буйным воображение не было, оно обречено на созерцание тюремных стен. Собственно, вся моя предыдущая жизнь по большому счету являлась таковым созерцанием. Только там к казематным стенам убогого существования были пришпилены веселые картинки окружающего мира. Здесь смысл существования обнажился в полной мере, и надо что-то с этим делать. Покончить раз и навсегда? Как? Чем? Зачем?… Я готов был взорваться от отчаяния. Мной владело одно-единственное желание – вернуться в обратно в реальный мир.

О, Господи!!! Помоги мне.

Хрустнул песок под чьими-то ногами, лязгнул замок, и со скрипом распахнулась решетка.

– Здесь не поминают имя Божье. Здесь страдают без слов, – тихо и зловеще прозвучали слова из ниоткуда. Голос оказался баритоном, много раз слышимым ранее. Его хозяин объяснял несуразности, происходившие вокруг. Теперь явился сюда сам? Кто он?

Я открыл глаза. Никого не увидел. Медленно встал. В два шага вышел из камеры.

Ничего из привидевшегося в коридоре не осталось. Узкий проход, ряды камер по бокам, низкие своды и все.

– Следуй за мной, несчастный, – сказало нечто, и легкое пошаркивание невидимых шагов стало удаляться от меня.

Отогнав мысль «как следовать за тем, чего не видишь?», я пошел за звуком, шаркающим в двух метрах впереди. Мы прошли до конца коридора. Там нас ждал лифт.

Следуя за тихим шуршанием, я зашел внутрь. Створки лифта сомкнулись. Я огляделся и в четырех зеркалах, огромных, с пола до потолка, увидел свой недоуменный взгляд. А за взглядом отражался опять я, но миллионы раз умноженный со всех четырех сторон. Никого в лифте кроме меня не было. Тем временем подъем прекратился, и в воздухе прозвучало:

– Вот место твоих страданий.

Дверь лифта распахнулась. Я, словно загипнотизированный, послушно вошел в большую комнату, наполненную чудным голубоватым светом, и остановился. Дверь с легким шорохом закрылась.

27 - комната оказалась большой

Комната оказалась большой – метров шесть на восемь – и теплой. Приятные потоки согретого воздуха обдували меня, поглаживая кожу и волосы. Мягкий свет, поначалу казавшийся таинственным, струился голубыми потоками из восьми светильников, висевших по периметру потолка. В воздухе носилось голубоватое подобие пыли, но это была не пыль, это другое... Оно замысловато рассеивало восьмикратное свечение и создавало сладкий эффект присутствия в ночных грезах. Да, именно такое ощущение пространства и такие световые видения предшествуют погружению в сон. Эфемерные, невидимые, никакие, но приятные частицы воздуха ласкали тело, освобождали от усталости и боли, окунали в забытье... Мне давно не было так хорошо.

Где я оказался? Кто здесь? Зачем?

Я оглянулся и в стене за собой не увидел двери, закрывшейся секунду назад. Что такое? Я провел ладонью по мягкой замшевой плоскости – никаких выступов и шероховатостей. Ровная мягкая текстура, скрывшая все, что предшествовало моему появлению здесь. Пусть будет так!

Я направился в дальний конец комнаты. Там стояла низкая кушетка, покрытая голубой шелковой простыней. В ее изголовье лежали две голубые подушки. «Отосплюсь до чертиков,» – заныло в голове. Ноги быстрее мысли донесли меня до кушетки, но, уже собравшись рухнуть, почти упав, я спинным нервом ощутил шевеление сзади, оглянулся и обомлел. У противоположной стены как по мановению волшебной палочки появился вычурный столик с гнутыми ножками, лакированная поверхность которого – быть не может! – ломилась от яств. Я проморгался, потряс головой, и прямо на глазах из пола вырос стул, резной с тонкими ножками и отделанными голубым атласом спинкой и сиденьем. Чуть попозже, плещась и подрагивая, из пола вылезла шикарная ванна цвета ультрамарин, сверкавшая, искрившаяся в лучах света, с хлопьями пены, свешивавшимися через край, с тонко и сладостно журчавшей водичкой.

Я не поверил, зажмурился и снова открыл глаза. Увидел рядом с ванной и столиком диванчик, такого же нежно-голубого цвета, как все остальное здесь. «Интересно девки пляшут по четыре штуки в ряд,» – вспомнил я поговорку бабушки Нюры из далекого-далекого детства, только поговорка и добрый взгляд поверх диоптрий остались в памяти. Давно это было. Разбираться что к чему откуда и зачем я не стал. Отбросив прочь воспоминания детства и пожелания сна, я направился к столику. Решил, что актуальней будет набить брюхо жратвой, отмыться-помыться-освежиться и только потом завалиться на боковую.

Дойдя до столика, я радостно потер грязные руки. Ни разу не глянув в сторону ванной, я принялся хватать и отправлять в рот разнообразные фрукты-овощи. Я перепробовал все, что было на столе размером два метра на полтора, не имевшем свободного от кушаний места. Употребляемые продукты были натуральные, с грядки, с ветки, из-под жатки. Ничего сваренного, замороженного, законсервированного или зажаренного в меню не значилось. Свежие яблоки, бананы, груши, персики, апельсины, кокосы, ананасы, клубника, малина, помидоры, арбузы и прочая вегетарианская радость. Названий половины плодов я не знал, но делу это не мешало. Как поросенок, добравшийся до корыта с ботвиньей, я в пару минут нажрался до барабанного состояния живота. Потом залил содержимое желудка соком некоего экзотического фрукта и вмиг протрезвел, согнал хмель обжорства.

Еще бы. У меня вспучило живот.

Стало очень больно и гнусно, как на душе, так и во внутренностях. Скрежеща зубами от мявшей пузо боли, я повалился на диванчик и, ворочаемый с бока на бок резями в кишечнике, уснул. Сон отодвинул на задний план мысли и ощущения. Реальность исчезла в тумане забытья. Живот успокоился. Мозг отключился. Процесс жизнедеятельности свелся к розовому туману в мозжечке.

28 - пробуждение было не самым приятным

Пробуждение было не самым приятным. Кишечник мерзким образом – бурля и пучась – напоминал о своем существовании, а горло коробила гнилая отрыжка. Фу! Фу! Фу! Хм.

Журчание воды под боком настроило на оптимистический лад. Тело зудело, ссаднило, источало запах пота и со страшной силой чесалось, но не беда! Я точно знал, как ему помочь – принять ванную!

Взяв со стола кувшинчик, я отхлебнул немного сока и, скинув вонючую одежду, бултыхнулся в ванную. Ох! Похорошело в момент.

Мылся я долго, сосредоточенно и с огромным удовольствием. Когда кожа приобрела бледно-розовый цвет и от соприкосновения с ладонью стала потрескивать, я удовлетворенно охнул, ухнул и вылез из ванной. Оглядевшись в поисках полотенца и не найдя ничего похожего, вытерся майкой, то есть смахнул капли воды с фасада. Остальное оставил на потом, вспомнив термодинамику и прочую муть, изучавшуюся на младших курсах. Махнул рукой: «Само испарится!» и проглотил слюну, глянув на расчудесный столик с фруктами-овощами-корнеплодами. Мозги пробуравила мыслишка «А не пожевать ли?» и пропала. Какое-то смутное чувство остановило меня. Что-то в комнате показалось неправильным. Что именно?

Я покрутил головой и оп-па! наткнулся взглядом на высокую синюю перегородку, стоявшую в углу комнаты. Хм. Вчера ее не было.

Заинтригованный я подошел к ней, потрогал. Ощутил на ладони теплую шершавость пластика. Крепко призадумался: «Откуда, из чего, из какого небытия возникают по мановению неведомой волшебной палочки реальные осязаемые вещи? Что творится со мной?»

Ответ найден не был. Я не расстроился. Махнул рукой и заглянул за перегородку. Ничему не удивившись, обнаружил сверкающий белизной унитаз. «Дорога ложка к обеду,» – подумал я и справил малую нужду. Потом – не пропадать же добру! – решил сходить по большому. Уселся на унитаз, сосредоточился и… это что такое? Я обратил внимание на еле заметный сиреневый клочок бумаги, торчавший из стены. Что за эклога? Потянув за клочок, я вытащил наружу полметра туалетной бумаги. Это показалось очень интересным, даже забавным.

За минуту с небольшим я вытянул наружу метров сто мягчайшей бумаги, после чего она кончилась. «То-то же,» – удовлетворенный подумал я и стал прикидывать, как бы засунуть ее обратно. Ничего не прикинулось, не придумалось. Невероятно, но это так – в стене никаких щелей, отверстий и тому подобного не было. Стена оставалась ровной и гладкой, без изъяна, как кожа на попке трехлетнего ребенка. Покумекав так и эдак, я махнул рукой. Часть бумаги использовал по назначению, остальное задвинул ногой за унитаз и, довольный собой, вышел из-за перегородочки, обозначавшей туалет.

На душе было приятно и легко. Тело, очистившееся и облегченное, изнывало и млело. Ему было хорошо. Я растянулся на диванчике. Не глядя, нашарил на столе фрукт – им оказался абрикос – и, задумчиво жуя, уставился в потолок. Захотелось основательно поразмышлять о творящихся чудесах, подытожить прожитые деньки, сделать далекоидущие выводы и все такое... Не тут то было. Принявшее горизонтальное положение тело обуялось такой ленью, такой восхитительно сладкой истомой обволокло сознание, что пришлось слегка вздремнуть.

Глаза я открыл от порхавшего в воздухе ощущения чьего-то присутствия. Кто-то находился в комнате. Да, я не ошибся. Моего уха коснулись звуки шагов, следовавших вглубь комнаты. Я повернул голову и увидел высокую девчонку, направлявшуюся в сторону кушетки у противоположной стены. Более точным будет сказать, что я увидел голый зад, принадлежавший высокой девчонке. Зад был загорелый. Мягко подрагивал своими половинками при ходьбе, имел форму персика и обладал способностью намертво приковывать к себе мужские взгляды. Во всяком случае, я смотрел на него, не отрываясь, до тех пор, пока девчонка не дошла до кушетки и не улеглась там подобно кошке мягко и бесшумно. Она обратила свой взор на меня. Встретившись с нею глазами, я наконец сообразил, что девушка обнажена и подсматривать за нею дело как бы нехорошее. Я покраснел и перевел взгляд на свои обкусанные ногти.

Где-то через минуту до меня дошло, что сам лежу в чем мать родила. Пошарив глазами по полу и подавив волну брезгливости от вида разбросанных там и сям сальных джинсов, носков и футболки с трусами не первой свежести, одеваться передумал. Перевернулся на живот. Начал обдумывать действия в свете неожиданного соседства: «Простирну вещички прямо в ванной. На перегородке высохнут, и все будет хоккей.»

Я покосился в сторону девчонки. Она, будто прочитав мои мысли, чуть заметно, краешками губ, улыбнулась.

«Вот стерва, – вздохнул я и передумал вставать. – Когда отвернется, тогда и простирну.»

Чего скрывать. Стеснялся худосочного тела, состоявшего из углов, мослов и впадин. Взращен был на картошке и хлебе, ибо в детстве мясо, овощи и фрукты трескал по праздникам. Вот и вырос тощий и нескладный.

Зато девчонка была прекрасной. Высокая, может даже чересчур, что-то за 180, но – клянусь мамой! – большая часть этих сантиметров приходилась на ее стройные, ровные, будто выточенные самим Господом, ноги. Разглядывая их, я понял одного товарища, говаривавшего: «Могу простить девушке все – некрасивое лицо, отсутствие груди, скверный характер и стервозность, только б у ней были хорошие ноги.» Эта имела Прекраснейшие Ноги с большой буквы. О попке, кажется, упоминал – творение без изъяна. В талиях я не специалист, но и там все было хай-класс. Грудь первоначально показалась небольшой – два выпуклых бугорка. Однако, приглядевшись, я увидел не бугорки, а вполне объемные выпуклости, увенчанные рубиновыми сосками и способные плотно разместиться в ладони, ни больше, ни меньше. Про лицо нельзя было сказать, что оно – верх красоты, нет. Прекрасное и утонченное одновременно казалось простым и близким. В чем дело? В круглых серых глазах с чуть припухлыми верхними веками, смотревших на меня весело и добро? Или в носике, начинавшемся с переносицы, как классический римский и прямом вплоть до кончика, чуть вылезшего вперед и делавшего хозяйку то ли курносой римлянкой, то ли прямоносой смолянкой? Может, дело в ее по-детски пухлых губах, огненно-красных, готовых вот-вот растянуться в широкой улыбке? А, может, девчонку простило строение выпиравших скул, делавших лицо круглым, похожим на кошачье и татарское одновременно? Не знаю.

Определенно я мог сказать одно – красавица. Помимо вышеперечисленного у девчонки были очень густые русые волосы, ежеминутно ею поправляемые, чтобы не падали на лицо, и странно маленькие, несоразмерные с ростом, кисти рук и ступни. Размер обуви наверняка не превышал тридцать пятый. А самое-самое главное – кожа ее тела была гладкой, безызъянной и загорелой настолько, что невозможно поверить глазам. Подобный колер можно видеть только в глянцевых проспектах пятизвездочных отелей. Только там, на фоне небывало синих бассейнов гуляли недоступные бронзовотелые ворожейки в бикини, дарили улыбки «Велкам!», и кожа их, подкрашенная чародеем-ретушером, зазывала и манила, манила и зазывала. Я погладил восторженным взглядом ее тело, проскользил по округлостям и оказался на грани влюбленности.

– А к-как вас зовут? – чуть заикаясь и силясь потушить внезапный пожар в груди, спросил я, как только девчонка закончила чертить линию на полу. Она молча кинула на меня мгновенно похолодевший взгляд, отбросила прочь прут и поводила из стороны в сторону указательным пальцем, мол, нельзя. Захлестнувшее меня волнение, предвещавшее возникновение сильного чувства, моментально сошло на нет. «Странная какая-то, – подумал я и встал. – Обойдемся без нее как-нибудь. Чего там на завтрак?»

На завтрак опять подавалась трава – овощи, фрукты, ягоды и немного хлеба. Подкрепившись, я еще раз глянул в сторону девчонки, погладил себя по животу и вздохнул:

– Однако.

Потом подумал и добавил: – Хорошо.

29 - хорошо лежать чистеньким

Хорошо лежать чистеньким, сытым и задумчивым. Хорошо, забыв про несчастья и напасти, размышлять на досуге: «Что будет дальше? Какое еще приключение выпадет?» Я вспомнил голос, приведший сюда. Что он сказал на прощание? Это место страданий? Ха-ха-ха! Да я готов страдать таким образом целый год, лишь бы фрукты не кончались, ванна пенилась, да девчонка улыбалась изредка. Если еще какой приятный сюрприз случится – возражать не буду. Заслужил, отмаялся.

Погасив сытую отрыжку, я перевернулся на бок.

Что это за место? Где я оказался? Что за чудеса и неприятности творится со мной?

Я начал перебирать воспоминания.

Вагон. Пески. Танкисты. Мысль о спасении, заставившая брести непонятно куда. Мужики в униформе, напоившие водой. Если верить россказням Антона, меня везли то ли на рудники ворочать камни, то ли в бараки получать по сусалу. Не довезли. Джип подорвали, меня на волю отпустили, хм, связанного.

Да, везло мне со страшной силой, но это чудовищное везение я не оценил. Перетер веревки камнем и уснул. Наутро меня обуяла непонятная жажда деятельности. Я клокотал изнутри энергией и поперся неизвестно куда, подталкиваемый посторонней силой. Я не сталкивался с подобным прежде. Сколько себя помнил, всегда был сомневающимся неврастеником. Всегда был разумным трусом, но в тот день превратился в бесстрашного идиота. Точно. Меня посетила уверенность олигофрена, который ничего не боится, потому что ему неведомо понятие страха. Способность думать, анализировать и предвидеть события – труха и пыль по сравнению со спонтанным решением дурака: «Делай так и баста!»

Как такое стало возможным? Я всю жизнь комплексовал по любому поводу. Я боялся и мучился, сомневался в себе и в других, ни во что не верил и и во всем был не уверен, однако в тот момент со мной произошло что-то странное. Кто-то переключил рубильник, и в череп было подано постоянное напряжение вместо переменного. Я вспомнил момент, когда встал, посмотрел налево, направо, вперед, назад и, ничуть не колеблясь, решил: «Туда!» Это стало возможным под влиянием извне. Я был уверен в этом. Как и в том, что та же внешняя сила вскоре мигнула из-за горизонта проблеском то ли водоема, то ли еще чего-то непонятного, эфемерного, как закатный бриз в Гонолулу, где никогда не был. Но, черт побери, я сломя голову попер в эту самую Гонолулу. Я безмозглым бараном забрел далеко в пески, где в очередной раз потерял силы и разум, приготовился расстаться с жизнью. Что же мне помешало? Вспомнил. Рыжая тетка, которой понравились… нет, которой были нужны мои штаны. Еще помешал я сам, но только увеличенный в сотни раз. Все произошедшее до той поры можно криво и неубедительно объяснить, но это... Этого быть не могло, потому что не могло быть никогда. Я бредил. Расшалились нервы. Временно съехала башня. Потом вернулась на место.

Я погладил себя по голове. Никаких признаков ментальных разрушений не обнаружил. Опять вернулся к воспоминаниям. Сытый живот способствовал неспешному обдумыванию недавних событий.

Какие следовали выводы? Никаких, кроме того, что прежде чем попасть во фруктовую комнату, я три раза чуть не сдох от жажды и усталости, десяток раз был напуган до смерти, и один раз чуть не окочурился от отчаяния и обиды – это когда в клетке оказался. Вот самые сильные чувства, которые испытал в последние два дня. Еще терзался чувствами помельче – отвращением, недоумением, испугом и прочими. Натерпелся я, настрадался, и после всего этого мне заявляют: «Вот место твоих страданий». Ха! Нечего сказать. Я готов страдать подобным образом сколь угодно, лишь бы не бродить самоуверенным поленом по пустыне.

Так? Так!

Я закрыл глаза, намереваясь немного помечтать, помедитировать, представив другое настоящее, другую реальность. Вот, например, перед моим носом шмякнулась в песок граната. Если б я был чуток посмелей и сообразительней, все могло бы повернуться по-другому!

Стало понятно, что господин во фраке не хотел убивать меня, а наоборот, помогал. Я, геройский герой, должен был улучить момент и бросить гранату в танкистов, пока пассажиры вагона утюжили пузами песок. Потом я бы захватил танк и помчался в центр местной войны. Ворвался бы на самый главный склад и занял там круговую оборону. Да, чтоб было сподручней наступать и обороняться, по пути собрал бы таких же героев, как сам. В итоге все закончится убедительной победой.

Хм, не так. Победить здесь, как уверял Антон, невозможно, ибо враг убитый становится наутро врагом живым, начинай сначала. Значит, в самом распрекрасном случае я обречен воевать веки вечные с неубиваемыми супостатами. Конечно, быть полновластным хозяином судьбы и мудрым отцом-командиром – хорошо. Но стоит ли об этом жалеть в нынешнем состоянии? Нет. Мне сейчас лучше, чем генералу на поле битвы. Да и не способен я кидать гранаты точно в цель и управлять танком. Это Антон, очутившись без оружия в пустыне, мог добыть винтовку и устроить головомойку любому вояке. Это Антон, оказавшись на моем месте с гранатой против танка, способен чего-нибудь героического отчебучить. А я, даже вооруженный до зубов всем вооружением мира, мог сделать только одно – просрать вооружение за здорово живешь. Грустно, зато правда.

Эхе-хех. А смог бы я постоять за себя, если бы очутился на руднике? Сомнительно. Меня бы драли как сидорову козу и охранники, и товарищи по несчастью. Не мое это – ворочать камни в руднике. И в бараке биться за майки-галстуки – не мое. Чего стесняться? Я – аутсайдер в любой борьбе за лучшую долю. Если бы здесь срабатывали дарвиновские теории, я бы давно помер. Хм, действительно. Я много раз был на волосок от смерти, но везло. Черт побери, мне фантастически везло все время, пока я пребывал здесь!

Неспроста. Точно неспроста. Что-то за этим крылось! Надо что-то делать!

Меня распирала жажда деятельности. Я взъерошил волосы на голове и, сам не знаю зачем, направился к девчонке. Смутное желание пообщаться, перекинуться парой слов, просто глянуть в близкие глаза, толкнуло в ее сторону.

Как только я пересек красную линию на полу, девчонка приподняла голову. Увидела меня и вскочила испуганной кошкой. В ее руке невесть откуда появился метровый хлыст. Не успел я сказать «Привет», как девчонка спрыгнула с кушетки и, размахивая свистящим орудием успокоения, оказалась передо мной. Я сконфуженно ретировался на свою половину, благо до линии два шага. Длинноногая бестия улыбнулась, отбросила хлыст в сторону и вернулась на место, бросая в мою сторону смешливые взгляды.

Я, недоуменный, присел на диванчик и стал соображать, что бы это значило. Кажется, мне запрещалось входить на ее половину. Что? Она думала, будто я могу ее изнасиловать? Да на фиг она сдалась, кобыла эдакая. Я посмотрел на нее, смерив взглядом с головы до ног и обратно. Хех, тоже мне Мисс Огромный Белый Шар в Пустыне, два метра сухостоя.

Девчонка как-то странно глянула на меня, показала язык и отвернулась. «Это что за детский сад? Обиделась, что ли?» – поразился я. Тоже отвернулся и спустя некоторое время сообразил, что она определенно читала мысли. Вот стерва стоеросовая. Из той половины прилетела и шмякнула по голове маленькая пестрая оттоманка. Точно. Читала мысли. Я встал, прицелился и запустил оттоманку обратно, дико желая оказаться таким же точным и попасть в ее кошачье лицо. Попытка оказалась неудачной. Вскоре мне представился повторный шанс. Девчонка подобрала шлепнувшуюся рядом оттоманку и зашвырнула в мою сторону, вослед отправила подушку, два тапка и что-то еще, мною не замеченное. Я как мог уворачивался от запускаемых предметов и, по мере сил, пулял их назад. Вскоре она успокоилась и, разобиженная в пух и прах, улеглась на кушетке, предоставив возможность обозревать ее попку, чем я и воспользовался. А что? Извиняться, что ли, за свои непричесанные мысли? Как говорится, других не держим, а на обиженных воду возят.

30 - часовая стрелка

Часовая стрелка старого "Полета" сделала два полных оборота. Я начал томиться заключением в комнате с девчонкой. Конечно, она была красива. Конечно, мне была приятна ее улыбка и радовало глаз красивое тело. И, конечно, я поражался, почему она не пускала меня на свою половину? Непонятно. Если была равнодушна ко мне, то, уверен, никакого внимания на Рому Пескова не обращала бы. Дрыхла бы на кроватке, посапывая в две дырочки и не замечая соседа в упор. Но нет. На меня сыпались знаки внимания. То язык покажет, то улыбнется, то подмигнет, а то просто немигающим взглядом в упор заставит покраснеть. Наверное, я ей нравился и, значит, надо было что-то делать. Я с десяток раз предпринимал попытки подойти к девчонке. И каждый раз был отгоняем прочь как надоедливая собачонка посередь бульвара. Он размахивала хлыстом и довольная улыбалась. Нехорошо, черт побери, и непонятно.

На третий день я решил не обращать внимания на окопавшуюся за красной чертой мерзавку-дрессировщицу, а заняться собой. То есть решил перестирать одежонку и распробовать все, что еще не пробовал на столе, преподносившем витамины-протеины-углеводы.

Сказано – сделано. С первой частью плана, со стиркой, я покончил за полчаса. Развесил сырые вещи на перегородке, хлопнул себя по животику и сел за стол. Долго и увлеченно надкусывал экзотические плоды, запивал их соками и надсадно гасил то и дело подпиравшую изнутри отрыжку. Конечно, обожрался как свиненок, и где-то через час понадобилось сходить за перегородку. Приспичило по-крупному.

Ох.

Самым тяжелым при длинноногом улыбающемся соседстве было ерзание на унитазе, которое преследовало две цели – во-первых, сделать то, что делают сидя на унитазе, во-вторых, не издать при этом ни звука. Мучительно трудно, почти невозможно. Иногда получалось, но чаще готов был со стыда провалиться под землю под аккомпанемент органа, оказавшегося музыкальным. Комната была не такой большой, как хотелось. Девчонка слышала все звуки, исходившие из-за перегородки. Что она думала в этот момент? Что все мы люди? Вряд ли. Скорее, наоборот. Мол, уселась за перегородочкой мерзотная зверюшка, кряхтит, пыхтит и воздух портит. Сама она ничего не ела, не пила – это непонятно, но именно так – и никуда ни по крупному, ни по мелкому не ходила. Дрыхла на кровати и глазела то в мою сторону, то в потолок. Иногда гоняла меня как шавку прочь с территории. Все. Аллес ферботтен!!! Вела себя как нордический труп, а мне что делать? Я понимал, что это ерунда, смешная даже, но так и не смог ни разу расслабиться, сидя на унитазе, оказавшемся фаянсовым орудием пытки.

Терзаемый такими мыслями, я натужно размышлял: отправиться за перегородку сейчас или потерпеть чуток. Вдруг с той половины прозвучало:

– Да ладно, не мучайся. Я ничего не слышу.

Я чуть не рухнул с диванчика. Такой неожиданностью оказалась ее речь. Я наконец-то – Слава Всевышнему! – услышал девчонкин голос. Обычный девичий голос, между прочим. Подсознательно мерещилось некое сладкоголосое звукоизвлечение, к которому будут потом, по прошествии долгих веков! допущены лишь избранные… Ожидалось все, что угодно, другое, лишь бы оно было иным – шипение, сопение, хрип, всхлип, взрыд, кашляющий старушечий дребезг или режущее ухо меццо-сопрано, тонкий голосок или раздирающий уши и душу бас. Много чего ожидалось, но обычный тембр оказался вспышкой бомбы прямо по курсу. Я распластался ниц, испытав жестокое разочарование. Услышанный голос мог принадлежать любой из встреченных на улице девчонок и этим разбил мое сердце на части. Девчонка казалась необычной, загадочной и совершенной волшебницей с других миров. Бессчетное число раз, закрывая глаза, я укутывал ее образ туманами и, коленопреклоненно запалив лампаду воздыханий, полупрозрачными акварелями мечтаний возносил ее к красному небу, чтобы там, затаив дыхание, расположить над магическим кристаллом в вышине. Я свыкся с мыслью, что она уникальна, одна-единственна на весь здешний мир, является его царицей и богиней, а тут такое разочарование…

– Иди-иди, обкакаешься.

Верно. Я пошел.

31 - спустя две недели я страдал

Спустя две недели я страдал. Я был вне себя от мук, испанским сапогом сжимавших разбитое сердце. Неизвестно, что послужило причиной, а что поводом, но оказался по уши влюблен в девчонку. Влюбленность возникла спонтанно, неожиданно и абсолютно беспричинно.

Я потерял голову.

Я забыл свое имя и все, что связано с ним. Передо мной и внутри меня была только она. Все остальное исчезло под лучами ее серых глаз.

Я был сломлен и обезглавлен. Другой орган стал путеводителем. Я чувствовал, что превращаюсь в объятое страстью животное, желающее только одного – овладеть ею. Наверное, на меня влияло полное витаминов и прочей гадости питание. Наверное, будь на ее месте какая-нибудь очкастая толстушка с щербатой улыбкой до ушей, прыщавой кожей и кривыми ножками, я истекал бы желанием точно так. Может, застоявшаяся сперма надавила на затылок, и я готов отдать всего себя любой коряге женского пола? Не знаю. Однако в момент возникновения этих мыслей с той половины вылетела увесистая подушка и сотрясла мой череп. Ага! Ее задели мои рассуждения! Она тоже неравнодушна ко мне!

Я отшвырнул подушку в сторону и – плевать хотел на хлыст! – ринулся к ней. Как только я сблизился с нею, она вскочила и принялась стегать меня хлыстом по рукам, плечам и спине. Адская боль рассекла тело, будто к нему приложили один, два… пять… десять раскаленных стальных прутьев. Я краем глаза заметил капли крови, летевшие в разные стороны, но это показалось ерундой. Я видел только ее, только серые глаза, улыбающийся рот, струящиеся нежным золотом волосы и прекрасное, гибкое тело, отбивающееся от меня.

Я это видел, но ничего с этим сделать не мог. Она отбилась. Я изнемогший, иссеченный хлыстом вдоль и поперек, лишившийся сил, но не желания, упал и затих. Я по-прежнему хотел обладать ею, но только в мыслях. Тело жаждало покоя. Слезы выступили на глазах от бессилия и злости. Кажется, я возненавидел ее.

– Ну-ну, – вдруг сказала она и нежно погладила меня по голове. – Успокойся, все пройдет.

Может быть, пройдет.

32 - раны затянулись стремительно

Раны затянулись стремительно, часа за два. Ближе к вечеру я нацарапал на стене еще одну палочку и сосчитал остальные, рисованные перед тем, как лечь спать. Палочек оказалось пятнадцать. Пятнадцать дней мучился я в этой комнате, и все пережитое в пустыне до появления здесь вдруг показалось пустяковиной, плюнуть и растереть. Сдохнуть от жажды? Нет проблем. Окочуриться с испуга? Хоть сейчас. Откинуть копыта от усталости? Запросто. Умереть от любви? Невозможно. Немыслимо. Можно только страдать, терзаясь и мучаясь, не находя выхода страсти. Впрочем, один выход был. Следовало еще раз попробовать одолеть ее. Она же хотела этого. Она улыбалась мне! Она звала меня!!! Я снова бросился к девчонке.

В том, что я, одержимый страстью, бросался на девчонку и получал хлыстом, кнутом, бичом, существовал плюс. Я понял, что страсть сильнее боли. Я получал от окаянной девчонки такое количество ударов, что случись подобное в прежней жизни, непременно попал бы в травматологию. Здесь же отползал к диванчику, быстро восстанавливался, подкреплялся и снова бросался на нее, как ослепленный похотью красноглазый бык. Было это любовью? Не знаю. Я не посвящал ей туманные стихи и не писал розовые письма. Не пускался в многозначительные перемигивания и не вздыхал, глядя в ее сторону, истомлено и нежно. Я бросался на девчонку, как мартовский кобель на сучку. Это, скорее, относилось к физиологии, невралгии и к психопатии. Спалившее меня чувство было страстью к женщине, сидящей напротив и смеющейся весело и звонко. Если б я был уверен, что мои потуги ей неприятны, то, клянусь, я бы шага не ступил в ее сторону. Я бы молча переболел ею и позабыл навсегда. Но эта бестия смеялась, ее глаза искрились от радости, когда я направлялся к ней. Значит, она хотела? Значит, она желала? Ее смех зазывал сильнее телевизионной рекламы и партийных призывов. Точно! Было так. Непонятно другое – зачем избивать меня до потери сознания? Уму непостижимо. Это за сферой реального.

33 - через месяц

Через месяц я превратился в животное, которое видело одно – тело, способное удовлетворить и вернуть безмятежное состояние всклокоченному гормонами духу. Но, черт побери, я стал не безмозглым животным, но опытным и хитрым зверем. Настал день, когда я предпринял такую отчаянную попытку, такой молниеносный бросок, такой всесокрушающий штурм, что мне бы позавидовал любой Клаузевиц. Ха, она была сильна и месяц отбивалась от меня играючи, но в тот день на моей стороне кроме страсти были опыт, хитрость и отчаяние. Я понял, что если не сейчас, то никогда больше. Невермор!

Ранним утром я, подкрался к ней и коршуном кинулся на вожделенное тело. Девчонка после секундной борьбы сбросила меня с кушетки, а потом, достав хлыст и рассмеявшись, осыпала мое тело градом обжигающих ударов. Детская забава. Я приказал проколотому невыносимой болью сознанию терпеть Это длилось невыносимо долго. Это длилось до тех пор, пока она не устала и хлыст не выскользнул из ее рук. В моих ушах простучало «Победа!», но девчонка неожиданно обрушила на меня град поставленных каким-то сукой-тренером плотных, мощных ударов. Это тоже длилось утомительно долго. Тем не менее, увиливая от мелькавших ног и рук, я начал незаметно теснить ее. Я тихой сапой отодвигал девчонку к стене. Я сковывал ее свободу движений, не позволяя чувствовать себя уверенно. И когда тень беспокойства мелькнула в огромных глазах, я левой рукой перехватил голеностоп, свистевший в направлении моей груди, прижал к себе и резко повалил девчонку на кушетку. Она охнула от неожиданности. Ее упругие мышцы при падении на мгновение обмякли, ослабли – есть!!! виктория!!! – и я, не медля, развивая чудом добытый успех, заломил ее руки за спину и впился губами в чуть раскрытый рот-мечту, скользнул языком по ее зубам... и чуть не потерял сознание. Боже мой! Я едва не умер от захлестнувшей меня волны исполнившегося желания. Мой язык встретился с ее, гибким и страстным. Языки переплелись и устроили вихрь и бурю в пространстве, ограниченном нашими горячими ртами! Я покорил извивающееся стройное тело! Оно стихло. Она обняла меня. Она, оторвавшись от поцелуя, прошептала что-то горячее и нежное в ухо и... четыре человека в белых туниках, невесть откуда взявшиеся, подхватили меня за руки, за ноги и отшвырнули прочь от Любви.

– А-а-ааа! – исторгла моя глотка.

Убить себя от отчаяния, злости и ненависти!

Я до умопомрачения, самозабвения ненавидел все, всех и себя в том числе.

34 - люди исчезли

Люди исчезли. Так же, как появились из ниоткуда, ушли в никуда, растворились в воздухе. Вместо них появился, возник из ничего некто, одетый в блестящий красно-черно-золотой камзол с кружевным воротником; на ногах полосатые галифе и женские туфли с пряжками. А может, не так. Меня всего корежило и ломало, было не до разглядываний. Мне на весь мир было наплевать. Но что такое? Я услышал знакомый голос:

– Не все потеряно, друг мой. Мы предоставим еще один шанс.

Где я слышал этот голос? Вспомнил. Этот мягкий баритон привел сюда и объявил, что здесь комната моих страданий. Он был прав. А я, дурачок, не поверил.

– Следуй за мной.

Я покорно встал и поплелся за блестящей зеленой спиной.

Мы вышли из голубой комнаты и прошли холодным белым коридором, в конце которого поднялись по темной лестнице наверх и оказались у небольшой железной двери. Незнакомец потянул за ручку, открыл дверь и пропустил меня вперед. Я вышел на улицу, на узкую деревенскую улочку.

Я сделал шаг. За моей спиной раздался стук закрываемой двери и звук удалявшихся шагов. Я оглянулся.

Мужчины в блестящем камзоле не увидел. Пропал, как будто не было. Невелика потеря. Меня заинтересовала улочка. Она показалась странной, состоявшей из одноэтажных серых домиков с плоскими крышами, похожих на сакли, виденные в детских книжках про Хаджи-Мурата. Только гор здесь не наблюдалось. Обычная холмистая равнина, сплошь уставленная домишками, насколько хватало глаз, причем в идеальном геометрическом порядке. Домики располагались строго вдоль линий – параллельных и перпендикулярных – тянущихся к горизонтам. Потрясающая картина, как во кошмарном сне перед сдачей экзамена по черчению. По улицам бродили люди, причем – я присмотрелся – не просто бродили, а целенаправленно двигались в едином для всех направлении. Кто-то самый главный в городе, наверное, объявил сбор и… Что дальше – я додумывать не стал. Никаких параллелей между собой и местными гражданами проводить не намеревался. Меня одолевало, захлестывало желание вернуться назад, к девчонке.

Я переминался с ноги на ногу посреди улочки, тянувшейся по гребню холма, и пытался вспомнить, через какую дверь был приведен сюда. Никакие зацепки, никакие подсказки в голову не лезли. Все местные двери казались одинаковыми. Я толкнул первую попавшуюся. Заперта. Толкнул вторую. Тоже. Третью... дверь бесшумно распахнулась. Из темного нутра мне навстречу вылетел кулак. Я упал.

Похоже, потерял сознание.

Похоже, валялся на сыром полу долго.

Похоже, стал чьим-то рабом. Когда я очнулся, шею сдавливал плотный кожаный ошейник с металлическими выступами. Руки и ноги были закованы в цепи. Вместо штанов болталась набедренная повязка.

– Ну, вот и встретились, земеля, – рассмеялось надо мной.

Я повернул голову на смех и увидел Антона. Узнал по черному бронежилету и облупленному носу. Из-за его широкой спины на меня сосредоточенно смотрела Вера. Я был изумлен. Похлопал глазами, шмыгнул разбитым носом. Сказать что-либо связное не получилось. Я попытался только выдавить из себя: «А, это вы», но без результата. Вытолкнул опухшим языком изо рта два зуба и закашлялся.

Вера и Антон, старые знакомые, почти родные, внимательно наблюдали за моим кашлем и набором последующих шевелений, обозначавших попытку встать. Что-то им в моем нескладном поведении не понравилось. Антон начал потирать костяшки кулаков, а Вера прямо так и сказала:

– Совсем плохой. Ничего не получим. Зачем он нам?

– Не сцы, подруга. Не таких мартышек сдавали, – возразил Антон, прекратив угрожающие манипуляции.

– Смотри, – как будто бы с угрозой сказала девчонка и скомандовала, похоже, что мне: – Чего разлегся? Давай вставай.

Каких мартышек они сдавали и почему подруге не надо сцать, я сообразить не смог. Был занят попыткой исполнить команду «встать». Не хотелось еще раз получить в пятак. Кое-как я приподнялся сначала на колени, потом на ноги, прислонился к стене хижины. Насколько смог заметить в полумраке, Антон помогал Вере надеть бронежилет. Вскоре в голове прояснилось, и я сумел впустить в гудевший череп умозаключение: «Значит, девчонка оказалась не промах. От жажды не померла. Митяю в руки не далась. Здесь с Антоном тусуется и студентов в рабство захватывает. Но как такое могло случиться? Антон утверждал, что клал на женский пол с прибором. Что-то не так в их содружестве».

Я, звякнув цепью, с большим усилием сделал шаг от стены к выходу и встал вполоборота. Свет от распахнутой двери не лупил по глазам, я мог наблюдать за Антоном и Верой. Похоже, в их союзе Вера была безусловным лидером. Она тихим голосом отдавала команды. Антон, как послушный песик, заряжал пистолеты патронами, обвешивался гранатами, доставал с полки ручной пулемет, шнуровал Верины ботинки. Оба тщательно и основательно готовились к боевым действиям. В самом конце приготовлений, Антон по указке Веры прицепил к моему ошейнику поводок и подтолкнул к двери. Я, щурясь на яркий свет, вышел на улицу и остановился, осматриваясь по сторонам. Мысль, как вернуться назад, к девчонке, уже не волновала. Перемена статуса – из вольного Ромки в безымянного раба – вызывала другие побуждения. Меня больше волновали местность, в которой я оказался, и граждане, ее населявшие. Также я пытался оценить возможные источники опасности. Похоже, получив на шею ошейник, я немного поумнел, стал рассудительней и осторожней. Если бы с самого начала был таким… Я тяжко вздохнул и принялся рассматривать проходивших мимо граждан.

Они имели разнообразную наружность, от современников Ромула до наших дней. Молча, не отвлекаясь на разговоры и прочее, шли в направлении недалекого холма. Насколько я мог судить, все городское население двигалось туда. Впрочем, там был не холм, а широкая гряда, уходящая к горизонту и сплошь застроенная домиками. Небольшие простенькие хибарки типовой конструкции «четыре стены без окон и плоская крыша» обтекались огромным людским потоком. Люди взбирались на гряду и за ней пропадали. Наверное, продолжали поход дальше. Я перевел любопытствующий взгляд на граждан, шедших мимо. Одна часть прохожих была вооружена до зубов. Вооружение имелось разнообразное: автоматы, винтовки, пистолеты, ручные пулеметы, даже гранатометы попадались. Другая часть, приблизительно четверть, была безоружна и вид имела несчастный. Собственно, ни один человек не будет счастлив, получив на шею ошейник. Да, почти каждого четвертого вели на ошейнике, а значит я был в своем несчастии не одинок.

Меня толкнули в спину. Я споткнулся, но на ногах удержался. Меня еще раз подтолкнули, на этот раз мягче. Я влился в людской поток и побрел туда же, куда и все. Антон и Вера шли позади, держа меня на поводке.

35 - за грядой

За грядой лежала огромная долина, конечная цель шествовавших по городу. Будучи метров пятьсот-шестьсот в ширину, долина тянулась вглубь на пару-тройку километров. Никаких домов на ее каменистых склонах не имелось. Похоже, долина использовалась как место сбора горожан. Все люди потоком двигались вглубь долины, туда, где виднелось нечто вроде большой поляны. В том же направлении, дернув за ошейник, повели меня.

Мы прошли половину пути и уткнулись в стоячую толпу. Пройти дальше оказалось невозможно. Мы приняли вправо, обошли толпу и принялись карабкаться на склон.

Карабкались недолго. Одолев по диагонали сотню метров, добрались до пустого пятачка между двумя валунами. Справа от валунов сидели три автоматчика. Над пятачком восседала могучего сложения тетка со станковым пулеметом. Ствол пулемета, установленного на увесистый камушек диаметром в полметра, смотрел в небо. Несмотря на перепоясанность крест-накрест пулеметными лентами, и дюжину гранат, болтавшихся на поясном ремне, вид у тетки был миролюбивым. Она весело подмигнула мне и ладонью изобразила нечто приветственное. Отослать ответный знак внимания я не успел. Меня дернули за ошейник и усадили чуть ниже бой-бабы. Потом мы, все трое, деловито осмотрелись.

Чего там высматривали Вера с Антоном, неизвестно. Меня же заинтересовала приветливая пулеметчица. К огромному сожалению, ошейник не позволял оглянуться. Железяки втыкались в скулы, как только голова поворачивалась в сторону. Покрутив головой так и сяк, но ничего не высмотрев, я стал рассматривать долину, вернее часть ее, доступную к осмотру. Мы сидели напротив площадки триста метров на пятьсот, окруженной невысоким, в половину моего роста, каменным валом. До площадки было метров сорок-пятьдесят. Что творилось за валом, видно не было. Скорее всего, ничего не творилось. Зато хорошо было видно людей по эту сторону вала – огромное количество вооруженных молодцов, сидевших небольшими группками, то и дело хлопавших в ладоши или свистевших. До меня дошло, что мы пришли то ли в цирк, то ли на стадион. Точно. Это были не вояки на привале. Это зрители в ожидании зрелища сидели вокруг концертной площадки или арены. Я испытал легкий прилив энтузиазма от предвкушения развлекательной программы.

Скорей бы.

Пока же, от нечего делать, принялся рассматривать зрителей. Хорошо, что они не представляли опасности. Можно внимательно всех рассмотреть.

Хм.

По всему участку, представшему исследовательскому взору, наблюдалась странная закономерность. Чем ближе к сцене, тем толще были зрители и внушительней их вооружение. В первом ряду восседали туши центнера по полтора, увешанные гранатометами, пулеметами и прочей крупнокалиберной техникой. При этом они беспрестанно ели. Доставали из-под себя еду и жевали, жевали, жевали. Иногда кидали назад объедки, за которые вступали в драку другие граждане, не такие крупные. До нас объедки не долетали. В нашем приблизительно двадцатом ряду кучковались сухие, поджарые вояки с парой-тройкой автоматов. Что творилось сзади – я не видел. Однако, раз в пять-десять минут мимо нас пробегал тощий оборванец, закидывал сидящих впереди гранатами и бросался на штурм первых рядов. Чаще всего подобные набеги заканчивались ничем. Ответный ураганный огонь крошил смельчака в клочья. Причем сидевшие в первом ряду продолжали жрать, как ни в чем не бывало. Отстреливались вторые-третьи ряды.

Присмотревшись к беспрестанному копошению в первых рядах, я начал выводить некие правила. Там не только потребляли пищу, но и справляли естественные надобности, не отлучаясь, прямо под себя. При случае не упускали возможности выстрелить в соседа. Труп выкидывался в задние ряды и его место занимала пара-тройка граждан, сидевших рядом. Какое-то бесконечное антисанитарное шевеление-бурление-глумление творилось в партере. Мне стало не по себе, но что это? Мимо меня промчался какой-то малахольный с ножом в руке. Ловко уворачиваясь от пуль, он в пять-шесть огромных прыжков дорвался до первого ряда и с размаху вонзил нож в шею какого-то толстяка. Кровь брызнула фонтаном, паренек рывком выдернул обмякшую тушу из первого ряда и занял освободившееся место. Повозился чуток, перевешивая на себя оружие убитого, и оп! начал жрать – жадно, смачно, давясь и чавкая, заглатывая огромные куски еды, выуживаемые откуда-то из-за толстого. Откуда точно – не было видно. Я видел только нож в заплывшей жиром шее, струйку крови, стекавшую по лезвию и пару мародеров, деловито стаскивавших с толстого оставшуюся амуницию.

36 - толпа увеличивалась

Толпа увеличивалась в размерах. Люди заполняли свободные места, переругивались с пришедшими ранее, даже перестреливались. Тут и там разворачивались маленькие баталии. Совсем рядом с правым ухом вжикнуло. Горячий осколок гранита чиркнул по щеке. Я пригнулся, спрятался за камень. Испугаться не успел. Меня оглушили два громких взрыва, за которыми последовал период относительной тишины. Похоже, бой, происходивший рядом, затих. Я выждал некоторое время, высунул голову из укрытия и увидел, как на тела убитых набросились какие-то… Я приподнялся, рассмотрел… Да, десятка два существ в ошейниках, похоже, мои коллеги… Раздался еще один взрыв, второй, третий… Я снова спрятался за камень, потом выглянул и присмотрелся.

На взвод бойцов, раненных недавним взрывом, набросилась толпа граждан в ошейниках. Граждане овладели автоматами, посрывали с себя ошейники и начали воевать с третьей группой вооруженных людей, похоже, со своими бывшими хозяевами. Троекратный перевес был на стороне рабов. И пусть оружия эти парни добыли немного, своих противников рассеяли по склону. Сами, успешно повоевав, разместились на месте боя. Трупы убитых врагов и соратников использовали вместо сидений. Бывшие рабы стали хозяевами положения.

Я до зубовного скрежета позавидовал им, перевел взгляд на рукоять пистолета, торчавшего из-за Верочкиного пояса. Легче легкого, казалось, выхватить пистолет и разобраться со своими пленителями так, как принято здесь. Два выстрела – два трупа. Я мог сделать это!

Антон и Вера не обращали внимания на происходившее вокруг. Они были увлечены друг другом. Я улыбнулся, вспомнив жалобу Антона на равнодушие к слабому полу. Явно заливал баки, живописуя, как скучает умом, а не сердцем по женщинам. В настоящий момент Антон шептал Верочке какие-то глупости, правой рукой бесцеремонно лапал талию, то и дело норовя съехать вниз. Верочка, беспрестанно хихикая, одергивала Антона, не слишком убедительно, впрочем. Ее пистолет был на расстоянии вытянутой руки от меня.

Руку протянуть и стать вооруженным смельчаком!

Я должен был сделать это. Схватить пистолет, взвести курок… нет, передернуть затвор… черт, как же он стреляет? Почему я такой редкий болван? Почему не могу сделать элементарное. Антон говорил, что раз в году бывает день исполнения мечты. Я мог исполнить свою прямо сейчас. Расстрелять парочку и превратиться в полноправного члена местного сообщества.

Все время, которое я находился здесь, было временем жалкого раба обстоятельств и ситуаций. Я ни разу не принял решения, которое могло радикально изменить мою жизнь. И вот этот момент настал. Всего чуть-чуть, полметра до пистолета, который переведет меня в положение не изгоя, но достопочтенного гражданина.

Нет.

Я одернул руку и вздохнул. А вдруг случится осечка? Что будет со мной? Лучше сидеть и не дергаться, смирившись с мыслью, что я не герой и не хозяин жизни. Я простая мартышка на цепочке… жалкая, зато живая.

Я еще раз вздохнул, вздрогнул. Меня напугал громовой голос, донесшийся с арены.

– Внимание!

Я перевел взгляд на арену. Там, внизу, как шпрехшталмейстер на арене цирка, гордо выпятив грудь, стоял дядька в армейском камуфляже. Он выждал паузу и, содрогая воздух неимоверной мощью своего голоса, продолжил: – Начинаем!

После чего исчез.

На арену выкатился танк. На башне, широко расставив ноги, стояла женщина. Черное короткое платье обтягивало ладно скроенную фигурку. Видимость оказалась не очень хорошей. До танка было около ста метров. Однако, во мне шевельнулось подозрение, что это Вероника Сергеевна стояла, покачивая бедрами, на башне танка.

«Бред,» – попытался я убедить себя в невозможности такого события. Как-то не вязался с реальностью звездный поворот Вероникиной судьбы. Я сидел в ошейнике на склоне. Она грелась в лучах славы на арене. Нет. Не могло такого быть. Все пассажиры вагона устроились в этом странном мире, только я пребывал в полном ничтожестве.

Тем временем из танка раздалось ритмическое позвякивание. Вскоре оно превратилось в искаженное «ум-ца, ум-ца, ум-ца». В уши миллиона слушателей ворвался танцевальный ритм. Певица на танке подвигалась в такт музыке, потом начала тонким визгливым голосом петь. Впрочем, не петь, а, скорее мяукать и подвывать. С голосом и слухом у бронетанковой дивы имелись проблемы.

С нашего склона прогремело тысячей глоток: «Дерьмо! Шит! Шассен! Долой! Вон! Факаут!!!» и тысячи других незнакомых, но понятных слов. Вопли негодования вырвались из множества недовольных глоток и перекрыли напрочь музыку. Десяток-другой слушателей подтвердил свое мнение стрельбой. Певичку сдуло с башни. Она спряталась за танк и… что такое? Башня танка, закрутилась вокруг оси, бабахая по негодующим слушателям. Один из взрывов громыхнул совсем рядом. У меня уши заложило от его мощи.

Когда дым от взрыва рассеялся, я обнаружил левее себя свободное пространство. В радиусе полсотни метров не было ни одной души. Всех, кто там сидел, разметало, размазало по склонам. По краям зоны поражения ворочались раненые и контуженные. Разом застрекотали, захлопали выстрелы. Это добивали раненых их соседи, отнимали оружие и, как ни в чем не бывало, садились посмотреть на концерт. Я глазом не успел моргнуть, а от взрыва на склоне никаких следов не осталось. Опять кругом сидели требовательные зрители и кричали «дерьмо!». На этот раз, не во всю глотку, а вполголоса, чтоб танкисты не услышали. В итоге, после десятка выстрелов танкового орудия, вопли негодования на склонах перестали заглушать музыку. Певичка опять взгромоздилась на башню и продолжила мявканье-тявканье. Финальные аккорды номера утонули в аплодисментах. Похоже, оставшиеся в живых искренне радовались, что номер завершился.

Следующий певец продержался на арене недолго. Танковую поддержку он не имел. Эстрадный номер «два притопа – три прихлопа» поддерживался взводом стрелков, который в течение минуты был рассеян по долине сотней залпов с обоих склонов одновременно. Третьего выступления я не дождался, потянули за ошейник вниз.

Антон потащил меня к площадке возле арены, по которой сновали три десятка вооруженных типов. Неподалеку стояла кучка типов невооруженных. Антон остановился неподалеку. К нам подскочили два автоматчика.

Один из них, кучерявый, толстый, потный, донельзя противный, подхватил Антона под ручку и сказал: «Этот больше пяти минут не продержится. Один билет в десятый ряд».

Второй автоматчик, высокий, могучий, хмурый мужик, пощупал мои бицепсы, хлопнул по загривку и сказал, как отрезал: «Дерьмо». Просто и без затей развернул меня на сто восемьдесят градусов и пинком под зад вернул Антону. Тот молчал, щурил глаз, жевал губами. Наверное, соображал, чем опровергнуть услышанное. Придумать какой-нибудь убедительный довод в мою пользу у Антона не получалось. Вдруг из-за его спины появилась Вера и отчеканила:

– Продержится двадцать минут. За два билета в пятый ряд.

Толстячок с могучим переглянулись, улыбнулись.

– Если не продержится, ничего не получаете. Идет?

– Идет, – кивнула Вера.

Они ударили по рукам. Антон разомкнул оковы на моих конечностях, и меня отправили к толпе бедолаг в ошейниках. Минут через пять нас, как баранье стадо, оттеснили к валу. Там за валом кто-то, со всех сторон обстреливаемый, исполнял тоскливый блюз. Исполнял незатейливо и долго. Наверное, имел хорошую группу поддержки в виде роты снайперов, гасившей недовольных слушателей. Нас заставили надеть одежды черного цвета, валявшиеся на земле. Каждому вручили по круглому щиту и увесистому мечу, потом, как только блюз закончился, скомандовали:

– Становись!

37 - мы построились

Мы построились в загончике, примыкавшем к арене – три десятка человечков, облаченных в черное и вооруженных мечами. Перед нами стоял тип, очень похожий на одного из давешних танкистов, точнее, на их командира. Такой же неповоротливый, массивный и очень зловещий.

– Значит так, огрызки. Раз вы здесь оказались, значит, вы – отбросы общества. Ни на что не годный мусор, ясно? Сейчас попытаемся из вас чего-нибудь слепить. Железки, которые у вас в руках – это боевое оружие. А то, что у вас на плечах – неизвестно. Может, быть это головы, а может, кочерыжки. Сейчас проверим. Ваша задача – показать, что способны выжить там.

Тип махнул рукой в сторону склона со зрителями, потом продолжил:

– Тот из вас, кто достанется на корм скоту – отныне и вовек будет этим кормом. И не более. Кто отобьется от такой участи – может считаться перешедшим на следующий уровень. Станет настоящей боевой мартышкой. В общем, задача ясна. Вперед, самцы!

Я не понимал о чем идет речь. Был крайне обеспокоен железками, оказавшимися в руках. Щит, тяжелый и жесткий, впивался в плечо острым краем и больно давил на локоть. Меч тоже не являл образец дизайна. Рукоять, холодная и скользкая, была крайне неудобной в хвате и норовила выскользнуть из ладони. Тронув пальцем лезвие меча, я вскрикнул. Оно оказалось очень острым. Похоже, в руках оказался не муляж, не игрушка. Что там говорили про боевых мартышек?

Меня треснули чем-то тяжелым по затылку и над ухом проорали:

– Ну, ты, макака чахлая. Чего непонятно? На арену, живо!

Я чудом удержал равновесие, и, в пять шагов покинув загончик, оказался на огромной площадке, посыпанной опилками. Вокруг возвышались склоны, набитые людьми. Свободного места не было. Куда ни посмотри – кругом вопила, свистела, улюлюкала несметная толпа. Количество людей не поддавалось даже приблизительному счету. Отсюда, снизу, казалось, что людей в долине миллионы и миллионы. Стиснутые друг другом тела занимали все пространство вокруг и выше на сотни метров. Зрители в верхней части склонов казались мелкими букашками. Но и они, наверное, орали, вливали муравьиный писк в общий рев.

Вдруг шум-гам пошли на убыль, почти прекратились. Толпа радостно забурлила, бабахнула из всех видов оружия – отсалютовала кому-то залпами ружей и автоматов. На противоположной стороне арены распахнулась деревянная дверь. Оттуда один за одним выскочили десять огромных тигров, злобно оскалившихся. Дикие кошки нервно, как и мы секунды назад, озирались и не могли понять, что происходит. «Несчастные животные, тоже попали в переплет», – пронеслось у меня в голове.

Вызывавшие жалость звери вдруг перестали озираться. Они сверкнули набрякшими свирепостью глазами. Тигры обнаружили свежеприготовленный завтрак. Завтраком были мы – тридцать человечков в черном. Полосатые бестии помчались прямо на нас. Мне никогда не было так тоскливо и страшно, как в тот момент. Ладони вмиг вспотели и чуть не выронили меч. Внизу живота заныло. Ноги одеревенели. Тошнота скомкала внутренности и чуть не выплеснула наружу. Ох!

От нашей толпы с визгом отделился один человечек и побежал куда-то вбок. В его сторону устремились два тигра. Остальные звери оказались перед нами, Страх улетучился, пропал, сдутый дыханием из полосатых пастей. Наша толпа ощетинилась выставленными мечами, и на! получайте! так!!! одно полосатое чудовище рухнуло на песок с пропоротым в прыжке брюхом. Запах крови воодушевил нас. Мы поняли, что вместе представляем силу. Мы бросились на тигров, инстинктивно разделившись на пары. Не понимаю каким образом, но мы одолели хищников. Два тигра были зарезаны, а остальные, изрядно поцарапанные, поджав хвосты и скуля, исчезли там же, откуда появились. Уф!

Толпа на склонах чуть притихла. Она, кажется переживала за нас. Я огляделся. От парня, пытавшегося убежать, остались куча разворошенного мяса с выпирающими костями и поодаль – щит с мечом, брошенные, чтобы легче бежалось. Похоже, бедолага нам помог, отвлек на себя трех хищников, самых голодных и быстрых. С семью справиться было легче, чем с десятью. Правда, пятерых товарищей мы потеряли. Они лежали на побуревших опилках с разворошенными телами и оторванными конечностями. Мне стало плохо от увиденного. Что будет дальше? Сколько времени прошло?

Я лихорадочно соображал, сколько надо протянуть, чтобы Вера с Антоном получили вожделенные билеты. Выходило, что минут пятнадцать, не меньше. В принципе, немного. Лишь бы массовики-затейники не выпустили стадо слонов или тираннозавров. А вот и один из устроителей концерта.

Тип, инструктировавший нас, махал рукой, похоже, подзывая к себе. Мы переглянулись и не спеша, с чувством достоинства, важно бряцая оружием, подошли к нему.

– Значит так, мартыхи. Разминка кончилась. Теперь начнется настоящая потеха, – потирая руки, обрадовал нас дядька. – Сейчас к вам присоединятся еще десяток мартышек, уже бывалых. Вы в черном, они в красном. Не перепутайте. Будете биться до тех пор, пока на арене не останется ровно восемь мартышек. После чего делитесь на пары и сражаетесь один на один. Победитель выходит в полуфинал. Потом финал и все, свобода! Вперед!

Говорил распорядитель быстро, но отчетливо и даже воодушевленно. Я почувствовал, как внутри меня начинает бурлить адреналин. В голове застучало: «Ну вот, теперь будет настоящая потеха!» Я даже потряс мечом, вообразив себя бывалым воином, как не раз бывало при чтении книжек про гладиаторские бои. Я в позднем детстве мечтал оказаться на арене Колизея и сражаться на потеху римской черни. Это выглядело так романтично и мужественно. Вот чего не хватало в жизни – романтики и мужества! Теперь я получал их в лошадиных дозах.

Похоже, не один я воодушевился сказанным. Как только распорядитель закончил речь, мы – две дюжины в черном – потрясли щитами и проорали: «Ура!!! Вперед!!!»

Мы прошествовали к центру арены и встали там плечом к плечу. Никто не был страшен. Ничто не могло напугать. Где мартышки в красном, с которыми надо сразиться в честном поединке?

Рев толпы прекратился. Стало тихо, совсем тихо. Из ворот, принявших тигров, вышла шеренга из восьми вооруженных мечами и трезубцами воинов.

– Вау-уу! – радостно завизжала толпа.

– Тра-та-та-та-та-та!!!! – от грохота тысяч салютующих автоматов заложило уши.

Шеренга, медленно и тяжело ступая, двинула в нашу сторону. Бойцы были одеты в сверкающие латы. На шлемах развевались разноцветные перья. Оскалившиеся в злых ухмылках рты были ртами убийц. Взгляды, смотревшие зло и недобро, не предвещали ничего хорошего. Они были в красном. Господи! Каждый был накачан, как Шварцнеггер. Каждый был вооружен мечом и трезубцем. На поясе у каждого болтались ножи. Куда нам, пацанам сопливым, с ними тягаться? Я огляделся. Моих соратников тоже обуял испуг. Убежать? Некуда. Ворота за нашими спинами наглухо закрыты.

Но что это? Мой потухший взгляд скользнул по трибунам и замер, зацепившись за что-то родное и доброе. На валуне у ворот сидела она, девчонка из голубой комнаты. Она, как ни в чем ни бывало, улыбнулась и помахала мне ладошкой.

Я с трудом одолел желание бросить щит с мечом и пуститься наутек. Волна животного испуга накатила и пропала. Никаких чувств и мыслей внутри не осталось. Я стукнул плашмя мечом по щиту и сделал шаг вперед.

Первый в жизни шаг навстречу опасности. Странное ощущение – меня переполняла решимость сделать это, сразиться с настоящим воином не на жизнь, а на смерть, так, как сотни раз мечтал. Я еще раз стукнул мечом по щиту. Звон боевого металла воодушевлял меня. И не только. Все ребята в черном стучали мечами и шли навстречу своей судьбе.

Мы сошлись.

Сошлись в смертельном бою безупречные профессионалы и жалкие любители, безжалостные убийцы и хронические неудачники, всё умеющие мастера и новички-неумехи. Клинки сверкнули и развеяли остатки иллюзий. Монстр, вставший напротив, неуловимым движением выбил меч из моей неловкой руки и, пока тот, отсвечивая, кувыркался в воздухе, под радостный гул кровожадной толпы вонзил клинок в мой живот.

Боль! Невыносимая боль! А-а-аа!

К позвоночнику, кажется, подключили тысячу вольт, и электрическая дуга пронзила тело насквозь, взорвав к чертям собачьим содержимое черепа. Все. Конец.

38 - мгла недолго владела мной

Мгла недолго владела мной

Мгла недолго владела мною. Она кристаллизовала мое тело в арктическом холоде невидимых задворок и звонким чурбачком кинула на освещенную сверкающим камнем зеркальную гладь. Звякая и цокая, я проскользил не одну сотню метров, чтобы понять – это не финал. Ночь сознания рассеялась, полоска нежно-розового света блеснула где-то за плоскостью зажмуренных век. Руки-ноги-голова подали синхронный сигнал – «мы на месте». Я попытался проанализировать ощущения.

Мертвый? Живой? Непонятно.

Я открыл глаза и увидел зеркало, холодное, ровное, без конца и края. Оно отражало красную плоскость мглистого неба, нависшего надо мной и, с помощью зеркала, застывшего подо мной. Вот она, бесконечность! Наверное, так должна выглядеть то ли смерть, то ли жизнь после смерти…

Я глянул дальше, потом вбок и... что это? В десяти шагах стоял человек в сером костюме, искрящемся и ладном. Он смотрел на меня внимательным, безучастным взглядом и казался неживым, ледяным истуканом. Скрещенные на груди руки выставляли напоказ точеные кисти, окаймленные ослепительно белыми манжетами и казавшиеся не частью тела, а отдельным произведением искусства. Они были без морщин и складок, небольшие, изящные, с длинными тонкими пальцами, украшенными двумя массивными перстнями. Невероятно бледное, будто покрытое изморозью лицо гляделось продолжением белоснежной рубашки. Оно не выражало никаких чувств, было вполне рядовым, с правильными, выразительными чертами, словно прописанными старательным художником. Орлиный нос с четкой линией изгибов ноздрей и переносицы возвышался над впалыми щеками и отчетливыми выпуклостями губ. Прямые, нависшие над глубокими глазницами, брови были густы и нешироки. Разделенные неглубокой складкой, они создавали образ напряженно задумавшегося человека. Небольшие, цвета обжаренных кофейных зерен миндалевидные глаза цепко держали меня в поле своего зрения. Глубоко посаженные и немигающие, они делали взгляд хозяина суровым и безучастным. Черные волосы, сверхаккуратно зачесанные назад, создавали иллюзию наличия на голове незримой генеральной линии, вдоль которой неведомый мастер уложил, ни на микрон не отклоняясь, каждый волосок. Уши, плотно прижатые к черепу, никаких особенностей не имели. Костюм, как упоминалось, был ладен и богат. Так одевались и в таком порядке содержали себя только иностранцы. Мне так показалось. Однако господин на чистом русском языке, по-московски чуть акая, негромко произнес:

– Вам надо встать и пойти за мной.

И, развернувшись, направился куда-то вперед, где, как будто бы, виднелось что-то похожее на мебель. Я, ломая замешательство мыслей и непослушание мышц, медленно встал и, покачиваясь, побрел за ним. Опять со мной творилась чертовщина. Я снова брел по бескрайнему зеркалу, игравшему рубиновыми сполохами у горизонта. Снова давила, прижимала тягучая громада так называемого неба, подернутого лениво шевелящимися тучами. Однако переживать по этому поводу не хотелось совершенно.

Я потирал ноющий живот и плелся вслед за невысоким, чуть ниже меня, господином. Ни о чем не думал, ни на что не надеялся. Был озабочен собственным непослушным телом, готовым вот-вот завалиться набок. Чуть не падая, чувствуя, как против воли болтает из стороны в сторону, я переставлял ноги и твердил про себя: «Только не упади, вперед, держаться…». Минуты через две мышцы налились уверенностью. Я избавился от головокружения и, непонятно почему, заинтересовался господином, вернее, его странной прихрамывающей походкой. Плетясь за ним, пытался сообразить, на какую ногу тот хромает.

– У всех людей одна нога короче другой. У кого-то в большей степени, у кого-то в меньшей, и никто этого не замечает. У меня правая нога короче левой на три сантиметра, и это бросается в глаза каждому встречному. Странные люди, – вызвав у меня прилив краски к лицу, вдруг сказал господин и остановился. – Идите впереди меня, молодой человек, вон к тому столу.

Я тоже остановился. Вслушался в голос и вспомнил, как слышал его в пустыне. Речи, раздававшиеся с неба, не были галлюцинациями. Я слышал этого господина раньше.

Мне полегчало от того, что одной загадкой стало меньше. Я бодро зашагал к показавшейся вдалеке мебели.

Вскоре мы дошли до огромного стола, выточенного из багряного в серых прожилках гранита, и двух стеклянных кресел возле него. Плоскость стола, идеально ровная, отразила лицо господина и, мигнув розовым светом, стала матово черной. Поразительно. Я посмотрел на кресла, отлитые из стекла, прозрачные настолько, что становились невидимыми с трех метров, и, услышав «присаживайтесь, молчек», осторожно сел. Хрупкая конструкция оказалась вполне комфортной. Я попробовал расслабить озябшее тело.

– Ну-с, как вам здесь?

– Холодновато, – сказал я, поеживаясь.

– Это поправимо. А вообще?

– Что вообще?

– Ладно. Сейчас я вас утеплю, – господин хлопнул в ладоши.

Ко мне подошел появившийся невесть откуда кучерявый мужчина в черной ливрее с золотыми галунами. Степенно и с достоинством, чуть поклонившись, он подал мне новенькие джинсы и новенькую, свежо хрустящую, синюю хлопчатобумажную рубашку, потом отошел на два шага назад. Я посмотрел на одежду в своих руках, перевел взгляд на слугу и охнул. Это был тот самый господин во фраке, тот самый конь в пальто, который на глаз определил мои размеры, а потом кинул гранату. Вот это да!

Я, ошарашенный открывшимся фактом, поднялся с кресла и скинул окровавленную тунику, выданную перед боем. Глянул мельком на живот и, наверное, челюсть вывихнул от удивления. На животе сиял, лучился, бугрился ярко-лиловый шрам, совсем свежий. Я перевел взгляд на господина, на слугу, опять на шрам. Я подсознательно понимал, что они взаимосвязаны. Какая-то странная цепь обстоятельств вела меня от фрачного аборигена в песках к шару и через гладиаторскую арену сюда. Все происшедшее объединялось в событие, название которому я не находил.

Что это за место? Кто эти люди?

Я терялся в догадках. Я ничего не понимал. Оставалось лишь крутить головой, тихо вздыхать и надевать принесенное новьё. Я решил, что дальше все само прояснится, а пока надо бы приодеться. Холодная плоскость зеркала под ногами давала о себе знать. Я зябко поежился, переминаясь с ноги на ногу.

Господин покосился на босые ступни моих ног, перевел взгляд на слугу и удивленно поднял брови домиком. Слуга, не спеша, смакуя каждое, до миллиметра выверенное, роботоподобное движение, достал из-за спины черные носки и – предел мечтаний! – густо пахнувшие кожей и счастьем кроссовки «Адидас». Я, радостный и немного возбужденный, обулся и весело глянул на господина.

– Так как вам у нас?

– Ничего, нравится.

– Понятно. Чтобы вам здесь понравилось, нужно обуть вас в новые кроссовки.

– Нет, вы не так поняли, – стушевался я.

– Я понял так, как следовало понять, но вы не стесняйтесь. Попробуйте прийти в себя и расслабиться. Присаживайтесь.

– Спасибо, – кивнул я и, снова сев в кресло, огляделся. Ничего особенного, мною видено раньше. Я хмыкнул.

Господин внимательно, даже изучающе, осмотрел мой внешний вид, улыбнулся и сел в кресло напротив. Потом достал из внутреннего кармана четки. Искрящиеся синие, зеленые, красные, желтые камушки отвлекли мое внимание от обзора местности. Я заворожено стал наблюдать за их искреньем и ловкими быстрыми пальцами господина, перебиравшими разноцветные лучики.

– Итак, юноша, – начал господин. – Я вас слушаю. Если имеете вопросы, задавайте.

А чего задавать? Кто он такой, чтобы отвечать на них? Действительно:

– Кто вы такой?

– Мелочный вопрос.

– Где я?

– Думаю, вас постигнет самое большое разочарование в жизни, когда услышите ответ.

– Мне все равно.

– Может быть. Но отвечать пока не буду.

– Э-э… А как я сюда попал и зачем?

– Попали на метро, если помните. Перед тем как оказаться здесь, вы имели страстное желание изменить жизнь в лучшую сторону. Это желание привело вас сюда, и теперь есть возможность его осуществить. Хотите?

– Чего?

– Изменить жизнь в лучшую сторону?

– М-мм… – шевелить мозгами и обдумывать странное предложение не получалось. Я тихо выдавил из себя:

– Хочу.

– Условие изменения вас интересует?

– Какое условие?

– Ваша жизнь изменится в лучшую сторону при подписании контракта. Если готовы подписать, с моей стороны задержек не будет. Готовы?

– Нет. Какой контракт? Я чего-то не понимаю.

– Сейчас поймете. Какие чувства вы испытывали до того, как оказаться здесь? Помните?

– Никаких чувств не испытывал. Все нормально было.

– Да? Я вам напомню.

Камушки в руках господина сверкнули как электроды в руках дюжины сварщиков. Я зажмурился, охваченный приступом ярости, злости и ненависти. Я вспомнил разноцветный полублеск-полумрак Тверской, смеющихся девчонок, уверенных парней, и бессилье скрутило в потный кулак мои побелевшие пальцы.

– Это называется зависть, – упершись немигающим взглядом в мою переносицу сказал господин. – А родители ее – безденежье и невезение. Хотите навсегда покончить с ними?

– С кем?

– С безденежьем, с завистью, с неудачами и бедами.

– Конечно.

– Я готов помочь.

– Кто вы?

– Еще не время для ответа. Скажите, вам нравится здесь?

– Где?

– Конкретно в этом месте.

Я огляделся. Холодная неуютность безжизненного пространства навалилась на плечи, но...

– Ничего, нормально.

– А вы помните, что было перед этим? Пустыню, пески, подвал, комнату, арену?

– Помню.

– Вам было хорошо там?

– Отвратительно.

– Да?– господин рассмеялся. – Здесь есть места более отвратительные, гораздо более отвратительные. Вам можно сказать повезло. Все могло оказаться гораздо хуже.

Он перевел взгляд куда-то в сторону, свалив с меня тяжелый камень неуверенности и боязни. Да, точно. Я чувствовал себя букашкой под прицелом его холодных острых глаз.

– Все это называется ад.

Услышав чеканно произнесенные слова, я чуть не рухнул с кресла от неожиданности. Страха уже не было.

39 - шок прошел

Шок прошел. Дыхание восстановилось. Я прокатил по извилинам мозга мыслишку и выдавил ее наружу:

– Я умер?

– Нет. Если бы это случилось, вы оказались бы здесь в другом качестве.

– Каком?

– Не в качестве гостя.

– Я здесь в гостях?

– Да.

– Непонятно.

– Ничего непонятного. Вы сели в вагон и прибыли сюда.

– Я ехал в другое место.

– Правильно. Однако мне захотелось увидеться с вами. Пришлось изменить маршрут.

– Значит, это вы все устроили?

– Что все?

– Все, что было со мной после метро?

– Некоторым образом.

– Зачем?

– Не скажу. Не скажу, потому что не знаю. Захотелось посмотреть на вас, вот и устроил.

– А зачем на меня смотреть?

– Наверное, не просто смотреть, но и поговорить.

– О чем?

– О разном. О душе, например.

– Говорить о душе? Ее же нет.

– Да? Действительно, говорить не о чем. Нет души и не было. Однако, у меня к вам деловое предложение – продайте ее.

– Чего?

– Молодой человек, вы задаете слишком много вопросов. Вам что-то непонятно? Объясняю. Я хочу купить вашу душу, поэтому вы сидите здесь и разговариваете со мной. Вы готовы продать?

– Нет.

– Вы боитесь? Я готов хорошо заплатить. Любая цена за нечто несуществующее, ну?

– Я не продам.

– Но вы же говорите, что ее нет.

– Поэтому не продам.

– Железная логика, – господин засмеялся. Его смех показался мне холодным, физиологическим. Так не смеются. Так сотрясают воздух и пугают людей.

Он прекратил смеяться и посмотрел на меня:

– Нет, пугать вас я не буду. Вы человек разумный. Я все объясню, и вы сами предложите оформить сделку. Сами. А пока слушайте.

Необходимое вы знаете. Все, что здесь окружает вас, называется одним словом – ад. Я вижу, вас гложут сомнения, но это действительно так. Что касается чертей и котлов с кипятящимися грешниками, это все сказки. Не более того. Действительность сложней и неприятней, но речь не об этом. Я хочу развеять иллюзии: раз вы оказались у меня в гостях при жизни, после смерти снова окажетесь здесь. Да, не удивляйтесь, есть жизнь после смерти. Только радости от этого мало. За полтора месяца вы испытали малую часть того, что предстоит испытать потом. Печалиться не стоит. У вас есть я, ваш друг. Мы можем все уладить, и мы все уладим. Но пока вы к этому не стремитесь, рассказываю дальше. Вы верите в Бога?

– Нет.

– Правильно, его в самом деле нет. Есть только я, – господин чуть заметно, краешками губ улыбнулся. – Все, что придумано о Божьем образе, его деяниях и прочем – все ложь. Как и то, что придумано обо мне. Бога нет. Его функции выполняет обычное информационное поле, весьма эфемерное. Так называемый Вселенский разум. И еще есть я, его помощник. Вот, вкратце, две основы вселенной – одна думает, другая действует. Есть у нас с разумом маленькое хобби, а также предмет постоянных споров – люди. Сотворили мы человечество давно, но до сих пор не поняли зачем. Изначально была идея, что человек станет помощником в создании рая на Земле. Создавали его не животным, а разумным существом, способным позаботиться о чужом благе. Но как-то все пошло наперекосяк. Скажите, если не затруднит, зачем человек рождается?

– Ну, чтобы жить.

– Как жить?

– Хорошо, наверное.

– Почему вы решили, что хорошо? Может, его назначение – поиск ответа на вопрос: «Как убрать из мира несовершенство?» Может, его удел – труд на пользу других. Почему человек должен думать о себе? Кто он такой? Всего лишь животное, чей разум способен подняться над инстинктами. Только этим человек отличен от скотины и подобен мне. И, не знаю почему, человек очень редко пользуется этой способностью.

– А при чем тут душа? Что это такое?

– Ничего особенного. Душа – это чистый лист бумаги, на котором человек поступками пишет все, что пожелает. После смерти вселенский разум прочтет послание и сделает какие-то выводы. Не знаю точно какие. Зачем-то он дал людям эту душу. Я работаю с предметами материальными. Например, с договором о проведении сделки.

– Какой сделки?

– Обычной. В обмен на все блага земной жизни я приобретаю вашу душу, ваш чистый лист. Вы воплощаете наяву свои мечтания, а я пишу на листочке «плюс один».

– Что это значит?

– Ничего не значит. Листок подшивается в папку, а вы получаете все, что хотите. Маленькое дополнение – вашей судьбой буду управлять я.

– Если я не захочу, чтобы моей судьбой управляли?

– Воля ваша. Вернетесь к прежней жизни и проживете лет двадцать без просвета, пока не помрете. Потом окажетесь здесь. Будете воевать в пустыне, ломать камни в карьерах, драться в бараках, мерзнуть в клетках и убегать от зверей. Будете мучиться и страдать, умирать и снова возрождаться. Это ваша судьба. Вы были здесь и обязательно сюда вернетесь.

– А если я продам вам душу? Что будет со мной?

– После смерти вы окажетесь здесь и станете воевать в пустыне, ломать камни в карьерах, драться в бараках, мерзнуть в клетках, убегать от зверей, мучиться и страдать, умирать и возрождаться, но… Прежде чем попасть сюда, вы насладитесь жизнью. Вы получите все, что пожелаете. Перед тем как отправиться сюда, вы скажете: «В моей жизни было все». Это будет правдой. Шикарно, не так ли?

– Шикарно. Только непонятно другое: люди, не попавшие сюда, где потом оказываются?

– Без понятия. Кто не попадает сюда, отлетает в другие места, а что творится там – не знаю, не был. Может, в киселе купаются и по воздуху летают. Но скажите, может ли блаженство быть вечным? Вспомните себя. Когда погибали от жажды, чего вам хотелось? Пить. Когда вас напоили водичкой, захотелось покушать и попить чего-нибудь более приятного. Когда вас накормили, захотелось помыться и поесть чего-нибудь другого. Экзотические плоды потом надоели. Вы от безделья воспылали страстишкой к девушке. Я представляю, чего добивались тогда, но если б у вас получилось? Что потом? Возникло бы новое желание? Согласитесь, возникло бы. Человек – это бесконечная спираль желаний, закрученная вокруг первобытных инстинктов, несмотря на то, что ему дано гораздо больше. Человек, к огромному сожалению, оказался устроен так, что, попав в рай, все равно будет мучиться и страдать. Помните голубую комнату с девушкой? Идеальная модель рая, но сколько мук пришлось пережить? Так что выбора у вас нет, как и не было раньше. Вы можете выбрать только из того, что я вам предлагаю – слава, богатство, любовь, все, что пожелаете, в обмен на вашу душу.

– Нет, – выпалил я без промедления, лихорадочно прокручивая в мозгу школьную программу по литературе. В каком классе изучали Гете? О чем шла речь в «Фаусте»? Каким образом закрутился сюжет и какова его развязка? Ведь был же там какой-то секрет. Любое произведение литературы должно иметь смысл в назидание потомкам. Как на зло, ничего кроме фильма «Маленькие трагедии» со словами «Мне скушно, бес» в голову не лезло. Впрочем, вспомнились слова Иосифа Виссарионыча по поводу какого-то горьковского стиха: «Эта штука посильнее «Фауста» Гете». Все! Ничего больше.

Господин улыбнулся, рассматривая мыслительные потуги, отражавшиеся на моем челе:

– Надеюсь, это не окончательный ответ, – он сложил четки и сунул их в боковой карман. Потом, сверкнув красноглазым перстнем, достал из-под столешницы небольшой, с куриное яйцо, прозрачно-искрящийся хрустальный шар и катнул его по воздуху в мою сторону. Шар не упал, разбившись со звоном, нет. Он, сверкая и радужно переливаясь, необъяснимо при этом увеличиваясь, поплыл мыльным пузырем в мою сторону. Я заворожено наблюдал, как волшебная невесомая сфера размером с хороший арбуз подплыла ко мне и… ах!.. коснулась струящейся газовой поверхностью. Она вызвала шевеление волос на теле и пахнула в лицо эфемерным сладким дуновением. Сфера полностью поглотила меня, уменьшив и исказив пространство вокруг. Я почувствовал, что возношусь ввысь к красному небу, оставляя внизу господина с его сумасбродным предложением, мебель из стекла и серые пологие горы, прорезавшие зеркальную поверхность далеко-далеко у горизонта.

40 - наваждение пропало

Наваждение пропало. Я стукнул ложкой по дну тарелки. Стерва! Даже накормить как следует не может! Что это за ужин, после которого хочется жрать пуще прежнего? Я с трудом разогнул онемевшую после десятичасового сидения на работе спину.

– Слушай, Зин. Ты когда будешь готовить нормально? – крикнул я застрявшей в ванной жене.

– Когда будешь нормально получать, – огрызнулась она. Передо мной мелькнуло и пропало в ванной ее искаженное злостью лицо.

Стерва. Стерва. Стерва. На все мои вопросы один ответ – когда будешь нормально получать. А что, я плохо получаю, что ли? Не меньше остальных программистов. Кто виноват, что в конторе отродясь не бывало нормальных заказов? Пишем программы за три копейки, а вся прибыль достается посредникам. Ишачишь как проклятый или в потолок плюешь, все равно ничего не получишь, только оклад. Скажи спасибо, хоть так что-то платят да друзья шабашку подкидывают. Тысяч десять набегает, солидная сумма. Но если посмотреть на цены в магазинах, скулы сводит – только на прокорм хватает, и то не всегда.

Я, голодный и обиженный, встал из-за стола и прошел мимо громыхающей тазиками жены.

– Во, поперся телик смотреть. Лучше бы Колькины колготки постирал. Я тут надрываюсь, а он пузом к верху отдыхает, – пробурчала она вослед.

Я пропустил тираду мимо ушей и сел рядом с трехлетним Колькой, не по годам смышленым сынишкой.

– Лугается мама? – посмотрел он, как в душу заглянул, наивными чистыми глазенками. У жены такие же были до свадьбы.

Я вздохнул, посадил его на колени:

– Лугается.

– Папа, сделай так, чтобы она не лугалась. Я не хочу.

– Я тоже не хочу, – прошептал я на ушко сыну и подумал, что в принципе это сделать несложно. Найти бы место, где платят раза в два больше, и было б все пучком.

– Расселся, злыдень! – прокричала разъяренная жена над ухом. – Давай, иди стирать, козел нищий.

– Не смей так говорить при ребенке, – начал я.

– Папа не козел, – прохныкал Колька.

– Вы что тут заодно, что ли? Кровь мою решили выпить, ироды? – вконец распалилась Зина, шлепнув меня по лицу мокрой тряпкой.

Я вскинулся, но на коленях сынишка сидел, где тут давать волю кулакам? Да и жену понять можно. Устает, крохи выкраивая, пока я на работе пропадаю. Только я тоже не конь железный и тоже устаю, зарабатывая деньги на нее и на сына. Погасив вспышку злости и проглотив досаду, я опустил Кольку на пол: «Поиграй с машинкой», и направился в ванную.

Стирать оставалось немного, да и дело для меня привычное. Я окинул взглядом микроскопический совмещенный санузел, вздохнул, кинул в тазик несвежие майки и трусы. Потом чуть присыпал «Новостью» и залил горячей водой, между делом больно стукнувшись коленкой об какую-то железяку. Раздражение и злость сотрясли меня, но я быстро заставил себя успокоиться: «Спокойно, Рома. Ты что-то нервным стал в последнее время. Спокойно. Все нормально.» Я потер онемевшую чашечку и стал отжимать только что отстиранные Колькины вещички. Жена, сучка разъяренная, железобетонным надзирателем встала рядом. Сама подталкивала к размышлению на тему «Зачем я женился и кому это было нужно».

Женился я, наверное, от того, что сроки пришли. Впрочем, меня это не колебало, всего три года прошло после окончания МИФИ. Жить бы да жизни радоваться, будучи холостым. Но нет. Матушка изнервничалась. Ее подруги только что переженили всех детей, и неохваченным остался я один, вызывая в свой адрес вопросительные взгляды: «Не болен ли Ромка, может спид какой из Москвы привез? Или, того, стал в столице прынцем голубых кровей?» Маму досужие подозрения соседушек травмировали. Очень сильно, настолько, что она регулярно приводила домой на «чашку чая с тортиком» молодых, моложавых и молодящихся коллег, дочерей подруг и всех подряд особ женского пола в возрасте от восемнадцати до тридцати, попадавшихся на глаза. Меня это веселило и бесило, в зависимости от настроения. Однако все гостьи уходили от нас несолоно хлебавши, кидая в мою сторону быстрые заинтересованные взгляды.

В один же летний день пришла в конторку выпускница Екатеринбуржского горного, и все. Сломался Ромка Песков. Запал двадцатишестилетний холостяк на лучистые глазки, на чудненький бюстик, на плотненькие ножки и аппетитную попочку. Обо всем забыл Роман Викторович. Не обратил внимания на цепкий милицейский взгляд невесты, тщательно ощупывавший каждого встречного. Не понял, что девица, выросшая в глухом поселке, стремилась оказаться на людях, среди людей и при этом чуть повыше их.

Не заметил наивный Ромка, как бросала невеста завистливые взгляды каждой проезжавшей мимо иномарке. Не смог определить инженер Песков, что больна будущая половина тем, чем переболел сам в недавние времена в Москве. А раз не заметил, не понял, не увидел, не обратил внимания, одел кольцо на палец, хомут – на шею, пропадай теперь в болоте скандальной жизни и мучайся. Исхода нет. Никуда не дернешься, не имея ни денег, ни связей. А ведь были разные возможности, когда учился в Москве. Можно было зацепиться за хорошую жизнь и не раз, но не случилось. Не готов был шустрить, суетиться с утра до вечера и с ночи до утра. Чего же теперь мучиться? Зато совесть чиста, тружусь, сплю спокойно. Впрочем, обман. Плохо сплю. Жена поедом ест. Денег ни на что не хватает. Эх!

Предлагал же одноклассник Васька сколотить товарищество и торговать железками, добываемыми в окрестных шахтах. Я тогда из МИФИ в родной городок вернулся и устроился в институт сразу на должность заведующего лабораторией. Зарплату отписали микроскопическую, но зато начальник! А Васька больше одного курса Уральского политеха не осилил. Сходил в армию, потом пошел работать на шахту и женился на дочке какого-то шахтерского босса. Помнится, уговаривал меня: «Честный ты, Ромка, и грамотный. Мне такой компаньон нужен. Связи есть, деньги будут. Ты не думай, дело перспективное, за год раскрутимся. Цветными металлами торговать будем.» Не раз и не два царапал я заявление об уходе из института, но на подпись не подавал. Что-то останавливало, боялся чего-то, да и время было стремное. Коммерсантов отстреливали, как белок в охотхозяйстве, а в институте светило место руководителя направления. Старый начальник отправился в Штаты за очередной порцией Соросовских денег, да и сгинул там, отписываясь факсами по праздникам. Я же, будучи его замом, вцепился в надежду взгромоздиться на теплое место, чтобы гранты зарубежные пилить с коллегами. Новобрачная жена к тому ж бурчала с утра до вечера: «Не ходи в коммерцию, не надо. Лучше жди, когда начальником назначат, все одно денег больше будет.»

Так и лелеял я тщетную надежду стать тузом местного значения, пока не сдохла синичка в руках. Упразднили сначала направление, а затем и весь институт. У Васьки же прибыль стала не двадцать процентов с оборота, а двести. Зачем ему компаньон, когда есть наемные менеджеры? Пришлось идти программистом в первую попавшуюся контору, в журавль с Васькой парил где-то далеко-далеко между Москвой и Лондоном. Называется, жену послушал. Теперь на протяжении восьми лет она зудит и ноет, мол, денег мало. Дура, сама виновата.

– Кто так отжимает, болван? До утра не высохнет! – набросилась на меня жена.

– Иди в задницу, – лениво огрызнулся я.

– Я тебе дам в задницу! – взвизгнула она.– Ты сам в заднице, нищета сраная! За кого я вышла? У людей вон и машины, и дачи, а этот придурок в компьютере своем ковыряется. Ленке Матросовой муж шубу из Москвы привез вчера, а я в обносках хожу. Жопу прикрыть нечем.

Понятно откуда ветер дует. У подруги муж вернулся из Москвы. Смелый парень, ничего не боится. Наловчился жучки радиоуправляемые клепать и теперь в Москву ездит регулярно, чтобы на заказ последить за кем-нибудь. Меня к себе зовет, но уж больно бизнес противный. Ничего серьезного – жену неверную ущучить или работника нерадивого уличить. Не по мне такое – ни лицензий, ни разрешений, общение непонятно с кем. Сплошные шпионаж и доносительство. Такие деньги не нужны, а Матросова я уважаю, умный парень и смелый. И стреляли его, и били, и в милицию забирали, а ему все нипочем. Знай себе вынюхивает чужие тайны.

– Машка Козлова на работу на машине ездит! – продолжала визжать жена, кажется, началась истерика. – А мы в говне!

– Сама в говне.

– Ты, ты меня туда засунул!

Действительно я. Были возможности исправить свою жизнь к лучшему, а один раз такой был случай – я заскрипел зубами.

– Ты, стерва, не пустила меня к Ваське, когда он звал!

– Ты сам не пошел, испугался как баба, а теперь на меня сваливаешь! – не унималась жена.

– Я? Я тебя послушал.

– У тебя своя голова есть! Ты мужик или тряпка? Дерьмо собачье! Посмотрите на него, ой, не могу, – жена захохотала противным басом.

– Заткнись!

Мне стало плохо. Зачем? Зачем она нужна? К чему ежедневные скандалы, взаимное пинание по комку нервов? Проще разрубить узел одним ударом. Развод? Но как же Колька? Зина не отдаст его из вредности. Сама ребенка не прокормит, нигде не работая. Факт. Без связей в городке не устроиться. После реформирования института даже сторожа на автостоянках через одного кандидаты наук. Уедет к своим родителям? Последнее дело. В их поселке алкоголизм и нищета еще до перестройки стали нормой жизни. Что она даст ребенку? Но и живя вместе, мы не можем его нормально вырастить. Как надоело перебивание с хлеба на воду при полном отсутствии надежды на что-то достойное. Идиотская безжалостная штука жизнь! Засосала в канализацию, крутит посреди нечистот и назад не выпускает.

Я отбросил тряпку в сторону и ударил жену кулаком по лицу. Сам того не ожидая, вложил в удар ненависть и злость, накопившиеся внутри, весь груз надежд, с которыми прожил тридцать три года.

– А-аай! – взвизгнула жена поросенком.

– Получай, – прорычал я, не соображая что делаю. Я видел сквозь налитые кровью глаза хохочущий оскал судьбы-индейки, кормившей обещаниями и иллюзиями, нашептывавшей сказочки про хорошие счастливые денечки, вот-вот придущие сюда, но подло обманувшей. Я ударил этот оскал! Я пнул его! Я вытолкал обмякшее тело в коридорчик и принялся топтать хрустящие ребра!

– Так тебе, сучка! Вот так! Получай!

– Папка-а-аа! – истошный Колькин крик остановил меня. Пелена ярости спала с глаз.

Что я наделал?

Я перешагнул через то, что было восемь лет женой, шмыгнул в комнату мимо зашедшегося в реве Кольки, вышел на балкон, посмотрел вниз – седьмой этаж, должно хватить – перелез через перила и оттолкнулся.

– Почему? – вкрадчиво прозвучало сквозь свист ветра и собственный крик.

41 - внутри меня было пусто и жутко

Внутри меня было пусто и жутко. Вместо кровавого падения я услышал вкрадчивый голос:

– Почему вы отказываетесь от выгодного предложения? Вы не воспользуетесь плодами своего отказа. Они будут горьки и безрадостны.

Я широко раскрыл глаза и удивился. Я сидел в стеклянном кресле напротив улыбающегося господина и ничего не мог сказать. Я пытался перевести дыхание и прийти в себя после пережитого ужаса. Костяшки пальцев тупо ныли. Джинсы оказались забрызганы кровью.

– Что это? – наконец выдохнул я.

– Если откажетесь от моего предложения, вы вернетесь в Москву, закончите институт, потом уедете к себе в городок. В две тысячи четвертом году вы искалечите жену, лишите сына дара речи, а сами выброситесь с седьмого этажа вниз головой, после чего окажетесь здесь, у меня. Дальше вами буду распоряжаться я, а не слепая судьба. Вы, молодой человек – самоубийца. Ваше место здесь.

Я молчал. Что я мог сказать?

– Ничего нового. Или кончить самоубийством, или подписать договор со мной. Третьего не дано, – продолжал господин. – Таким вас родили. Таково ваше предназначение. Судьба.

Способность логически мыслить, наконец, вернулась ко мне. «Браво» – похвалили меня глаза господина.

– Как узнать, что это так? Может, вы обманываете? Откуда я знаю, что вы говорите правду?

– Вы питаете иллюзии, что все будет не так? Нет, юноша. Все будет именно так и никак иначе. А насчет правды я вам отвечу. Я никогда не говорю правду. Не дергайтесь, как ужаленный, успокойтесь. Я никогда не говорю правду, потому что ее нет. Нет правды как таковой.

– Как нет?

– Так, – печальная улыбка скользнула по его лицу и улетучилась. – Есть только ложь.

– А правда?

– Ее, повторяю, нет. Что это такое в вашем понимании? Утверждение, не противоречащее фактам? Однако, может так случиться, что в данный момент времени это утверждение фактам не противоречит, а через год всплывают новые обстоятельства. Это утверждение уже не соответствует им, становится лживым. Значит, почитаемое в течение года за правду становится ложью. Чем больше прошло времени с момента появления какой-либо «истины», тем больше вероятность, что она перестала быть таковой. Я могу ответственно сказать, что абсолютно любая истина обязательно станет ложью. Это вопрос времени и не более. Любые критерии истинности – жалкий пшик перед хронометром. Правды нет, есть только ложь. Так?

– Нет. Если я скажу, что сижу в этом кресле и разговариваю с вами, значит я совру?

– Конечно. Вы убедитесь в этом через месяц, когда попробуете рассказать друзьям о том, где были и с кем сидели. Вам не поверят и назовут фантазером, потому что это событие к тому времени перестанет быть правдой. Превратится во вранье. Повторяю, любое утверждение со временем становится ложью.

– Значит, все, что я слышал от вас – ложь.

– Да. Но также ложь и все остальное, что вы слышали не от меня и все, что услышите потом.

– Кажется, вы меня совсем заморочили.

– Бывает. У каждого человека на плечах есть вот это, – господин указал пальцем на свою голову. – Уникальное устройство. Создавалось не для ношения шапки. Анализируйте, размышляйте. Пример, – господин достал из кармана два бирюзовых камушка и бросил их на стол. – Некоторые утверждают, будто дважды два четыре, так?

– Да.

– И в самом деле, принято считать будто дважды два действительно четыре. А теперь смотрите, – господин достал еще два фиолетовых камня: – Два на столе и два в руке, прибавляем эти к тем.

Он кинул фиолетовые к бирюзовым, камешки сверкнули желтыми огоньками, пшикнули и превратились в пять синих камней, того же размера.

– Пять, – улыбнулся господин.

– Не может быть.

– Вы видели?

– Да.

– Своим глазам доверяете?

– Да.

– Значит это так?

– Нет.

– Вы фанатик.

Я молча взял со стола два камешка в правую руку и два в левую.

– Сколько? – спросил я.

– Два синих в одной руке и два синих в другой.

– А вместе?

– Мне кажется, что будет три. Если хотите предъявить иной результат, складывайте.

Я пожал плечами и высыпал камешки из правой руки в левую. Опять вспыхнули огоньки, и на ладони оказались два бирюзовых камешка и один фиолетовый.

– Фокусы, – резюмировал я.

– Отнюдь. Вы согласны, что в сложении этих камней есть логика? – Господин взял со стола синий камушек и положил его в мою ладонь. Камушек моргнул желтым и стал фиолетовым. У меня на ладони лежали два бирюзовых камушка и два фиолетовых, с которых начались фокусы. В логике отказать трудно.

– Приведу другой пример. Вы согласны с тем, что на один вопрос могут быть два взаимоисключающих ответа? Причем, правильных.

– Как это?

– Грубо говоря, вы можете ответить на вопрос положительно, можете ответить отрицательно. В любом случае оба ответа будут правильными. Причем независимо от вашего желания.

– Не может быть такого.

– Смотрите.

Господин встал, при этом оставаясь в кресле. Каким образом? Ага, понятно. Раздвоился. Точно, фокусы!

Я наблюдал за происходящим с интересом. Мой собеседник в самом деле раздвоился. Теперь их было два. Один сидел напротив меня, в той же самой позе, что минуту назад. Второй стоял рядом со мной и довольный улыбался.

– Продолжаем разговор, – сказал улыбавшийся.

– Вы не против? - спросил сидевший.

Я неопределенно пожал плечами. Почему нет? Продолжаем.

– Итак, пари.

– Пари.

Я на всякий случай кивнул головой обоим.

Стоявший господин достал из кармана стодолларовую купюру и положил ее на стол со словами.

– Отдам эти деньги тому, кто угадает, что я сейчас сделаю.

Ерунда полнейшая! Что он может сделать? Все, что угодно, но только не то, что я скажу. Заведомо безвыигрышное пари.

Стоявший и сидевший смотрели на меня. Я переводил взгляд с одного на другого, не зная, что ответить. Сидевший улыбнулся и сказал:

– Если Роман не возражает, я попробую угадать, что вы сделаете. Вы не отдадите эти деньги мне.

Оп-па! Вот это фокус! Если стоявший хочет выиграть пари, он должен отдать деньги сидевшему, а потом забрать их назад. Но в итоге получится, что он эти деньги не отдал. И наоборот, чтобы сидевший выиграл пари, надо, чтобы он не брал деньги сейчас, а взял потом. Нет… Не так… А как же?

Я застыл в состоянии лихорадочного поиска ответа на вопрос. Мысли шарахались в голове, но к общему знаменателю не приходили.

Сидевший господин встал из-за стола и протянул руку к стоявшему. Тот тоже протянул руку. Стодолларовая купюра медленно взлетела со стола и зависла в воздухе, будто подвешенная на ниточке. Господа хором сказали:

– Я как всегда прав.

Быть не может! Они стояли с протянутыми руками, между которыми висела в воздухе стодолларовая купюра. Не было зацепки в условиях пари, чтобы понять, кто из них проиграл, а кто – выиграл. Либо они оба были одновременно в выигрыше, либо – одновременно в проигрыше.

Я пожал плечами. Господа улыбнулись, подошли друг к другу и снова стали одним целым. Купюра, заложив вираж, свалилась на стол. Господин поднял ее и, сделав замысловатый пасс рукой, превратил в небольшой перламутровый шар.

42 - мой последний аргумент

– Мой последний аргумент, – сказал господин, внимательно рассматривая шар в руке. – Если не подпишете договор, вам никогда не будет так хорошо. Вы всю жизнь будете с тоской вспоминать эту минуту. И всю жизнь будете ненавидеть себя за то, что отказались. Считайте до шестидесяти. – Он поставил шар на стол.

Раз. Шар мгновенно покрылся мелкой сетью трещин и, гулко хлопнув, взорвался. Тысячи сверкнувших микросолнцами осколков пронзили меня насквозь.

Два. Тело, вырванное ослепительной вспышкой боли из привычного круга физиологической жизни, потеряло связь с разумом и провалилось в беззвучный омут забытья.

Три. Сознание избавилось от гнетущего груза мяса, крови, костей и прочего. Оно невесомой струей взмыло вверх, наслаждаясь неописуемой легкостью и всевозможностью своего состояния.

Четыре. Частицы сознания хаотично кружа, тыкаясь и толкаясь, разлетелись в разные стороны. Исчезла сила, связывающая их в одно единое целое.

Пять. Отсутствие тела и души, невозможность воздействия и анализа, только констатация происходящего – вот действительная, реальная легкость бытия, являющаяся квинтэссенцией счастья.

Шесть. Я ощутил как в пространстве, занятом мельчайшими частицами меня, появилось нечто.

Семь. Оно медленно парило в воздухе и источало невидимые флюиды беспокойства и смятения. Они взбудоражили меня.

Восемь. Я узнал ее. Это была она – длинноногая царица моей растревоженной души.

Девять. По небу плыла девушка, которой я беспорядочно и суматошно домогался в голубой камере, по которой сходил с ума. Она была здесь.

Десять. Частицы моего рассыпавшегося сознания сбились в один растревоженный рой. Я превратился в струящееся легкое облачко и превратился только для того, чтобы окутать ее собой.

Одиннадцать. Она засмеялась.

Двенадцать. Из небытия беззвучно вынырнуло мое холодное тело. Оно, пока бездушное, подлетело к девушке и стало парить рядом с ней.

Тринадцать. Тело сделало вдох, и облачко души снова оказалось внутри шестидесяти килограммов холодной массы.

Четырнадцать. Я вновь овладел своим телом и, странное дело, не почувствовал отягчающих разум неудобств как прежде. Мне было все так же хорошо.

Пятнадцать. Я протянул вперед свои руки и нежно, чуть касаясь подушечками пальцев, погладил божественный шелк ее кожи.

Шестнадцать. Мягкое струящееся золото ее густых волос скользнуло по моим предплечьям, вызвав нервную дрожь в теле.

Семнадцать. Я увидел ее круглые серые глаза и свое отражение в расширенных зрачках. Я утонул в них.

Восемнадцать. Я почувствовал головокружительно сладкий вкус ее влажных губ на своих губах.

Девятнадцать. Ее горячее прерывистое дыхание стало моим. Я всей грудью вдохнул освежающую смесь страсти и наслаждения.

Двадцать. Суматошный стук ее неистово колотящегося сердца стал моим.

Двадцать один. Ее вожделенное тело – ускользающая цель всех моих помыслов и устремлений, мой недостижимый горизонт и мое далекое небо, моя религия и моя жизнь – наконец стало моим.

Двадцать два. Я отчаянно захотел раствориться в окутавшем меня счастье, чтобы никогда больше оно не покидало меня.

Двадцать три. Я попробовал раствориться в ней.

Тридцать. Я должен был раствориться в ней.

Сорок. Я начал растворяться в ней.

Пятьдесят. Я растворялся в ней.

Пятьдесят восемь. Я растворился в ней. Мы превратились в экстатический коллоид нежности и страсти, полностью растворивший нас в себе, разложивший меня и ее на молекулы.

Пятьдесят девять. Не было двух тел. Над миром парила Любовь, материализованная двумя началами, мужским и женским. Не было двух душ. Осталась одна взрывоопасная смесь.

Шестьдесят. Смесь взорвалась.

43 - я опять оказался перед господином

Я опять оказался перед господином.

– Ну-с, – он вопросительно глянул на меня. – Если вы продадите душу, это вас не обойдет.

– Я согласен.

– Отлично.

– Что требуется от меня?

– Ничего. Немножко терпения. Как только необходимые приготовления будут закончены, мы сразу приступим к процедуре.

– Почему вы выбрали именно меня?

– Знаете, за вами интересно наблюдать. Хотите покажу?

Я неопределенно пожал плечами.

– Идемте.

Я встал и направился вслед за господином к красному светильнику, мерцавшему метрах в тридцати от нас.

Пройдя половину пути, он пропустил меня вперед.

– Дальше идите сами и будьте осторожны. Вы очень впечатлительный человек.

Я пропустил его слова мимо ушей. Глазам открылось нечто интересное. На высоте в полтора метра висел кристалл размером с апельсин, многогранник интенсивно красного света, непонятным образом подсвеченный. Он, ничем не закрепленный, парил подобно призраку и освещал замысловатую площадку, показавшуюся знакомой. На ровной зеркальной поверхности были насыпаны песок и гравий, которые создавали иллюзию аккуратной копии неведомого ландшафта. Чуть в стороне стоял белый шар, с полметра диаметром, странно мне знакомый. Я его видел? Непохоже. За шаром метрах в десяти покоились еще двенадцать таких же шаров. Не останавливаясь, я прошел чуть вперед, чтобы рассмотреть площадку, и вдруг заметил непонятное шевеление у ног. Сделав пару осторожных шажков, я подошел к светильнику, чуть подвинул его и направил луч света на заинтересовавший меня пятачок. Потом нагнулся, чтобы рассмотреть копошащиеся нечто.

Конечно же, это были я сам и Вероника Сергеевна, но размером с муравьев. Я вспомнил, как полтора месяца назад подыхал в поганой пустыне, как наблюдал за подошедшим великаном, как оскорблял его. Всплывшие из памяти ругательства в собственный адрес заставили меня улыбнуться. «Смелый парень, однако. Знал бы с чем еще столкнется и с кем будет разговаривать, не сучил бы ручонками.» Я разогнулся и пошел обратно. Ничтожная тварь, а чего-то корчит из себя. Действительно, забавно.

Не сделав и трех шагов, был остановлен сигналом господина. Он приподнял ладонь и чуть покачал ею на весу, словно, давая команду двигаться медленнее и осторожнее. Я осторожно шагнул вперед, но он теперь пальцем вычерчивал в воздухе окружность, как будто бы давая команду обходить небольшой участок песка, через который намеревался пройти.

Что такое?

Я внимательнейшим образом огляделся.

Быть не может! Метрах в трех от меня, в ложбинке ползала моя маленькая копия, уже вторая. Я уже ничему не удивлялся. Глянул в сторону господина.

Он поднес указательный палец ко рту, потом еще раз очертил полукруг.

Точно! Надо осторожно обойти это место. Не ровен час, опять напугаю сам себя до икоты.

Я как можно мягче ставя подошвы на зеркало, продвинулся чуть вперед.

Почти добравшись до господина, вместо спокойного объяснения происходящей буффонады услышал спокойное:

– Ничего особенного. Жизнь – это путешествие вдоль собственных следов…

Я молчал, ничего не понимая. Его насмешливый взгляд поставил в тупик.

– Извините, забыл предложить подзорную трубу.

– Да, в трубу наблюдать удобней. Что это было? – кивнул я в сторону своих мелкомасштабных копий. Я вспомнил мудреное слово «репликация». Зачем ему размножать меня, тем более в таком размере?

– Ответ неправильный, – насмешливый взгляд господина превратился в веселый. – Нет никаких копий. Везде вы собственной персоной.

– Не понял.

– Это тяжело объяснить. Может быть, потом вам расскажут. Но давайте примем как данность, что произошло раздвоение личности. Например, одна или две, как вам угодно, уже страдает в аду. Другая скоро вернется в свой мир и будет наслаждаться жизнью.

– И какой же смысл во всем том, что именуется адом?

– Никакого. Человек должен страдать. Мучения – его крест. Если он в первой жизни не испытал страданий, то компенсирует нехватку здесь.

– Почему вы решили, что удел человека страдание?

– Не знаю. Мне кажется, мы создали его для этого. Если у него есть душа, он будет страдать.

– Люди, которые воюют в песках, тоже страдают?

– Еще как. И не только те, кто воюет. Все, попавшие сюда, страдают. Одни страдают на полях сражений, другие в рудниках, третьи в песках, четвертые просто страдают, ничего не делая. Для кого-то ад – тяжелый физический труд. Для кого-то – ожидание войны или мордобой.

– Меру страданий определяете вы?

– Нет. Я тут ни при чем.

– Но это же ад. Вы здесь главный.

– Ну и что? У каждого человека собственный ад, и он носит его в душе. Это закон жизни.

– Что ждет меня после смерти?

– Тот же самый бред, который привиделся. Только бред будет нескончаемый, бесконечный. Впрочем, вот несут нужные бумаги.

Я, прибитый логикой господина, рухнул в кресло и молча пронаблюдал за движениями слуги, положившего на стол коричневую пухлую папку, а потом исчезнувшего, шурша одеждой, за моей спиной.

– Готово. Осталось изучить текст договора и поставить подпись. В этой папке есть все. Какую жизнь выбираете?

– Не знаю. Как это можно выбрать себе жизнь?

– Просто. Хотите быть богатым? Будете. Хотите стать знаменитым? Пожалуйста. Хотите вершить судьбы людей? Никаких проблем. Ну как? Что выбираете?

Я задумался. Действительно, чего я хочу? Богатства? Само собой, мне не хотелось быть нищим. Известности? Мне она ни к чему. Руководить и властвовать? Я всегда был равнодушным к этой стороне жизни. Чего же тогда?

– Можете сделать меня счастливым?

– А что это такое? Человек сам решает, когда он счастлив. Я тут ни при чем. Я могу помочь в приобретении внешних атрибутов, а внутренние... Если настаиваете, я могу дать таблеточку. Скушаете и окажетесь на такой вершине блаженства, на которую в реальной жизни никогда не взберетесь. Но стоит ли давать?

– Нет.

– Я тоже так думаю. Ну-с, чего изволите заказать?

– Не знаю. Хочется испытать все хорошее, что может дать жизнь. Чтобы перед смертью нечего было желать. Это возможно?

– Нет. Умирая, вы будете всячески оттягивать встречу со мной. Вы можете вдруг вспомнить, что не ужинали при свечах с английской королевой, не вышли на старт гонки в Монте-Карло и не пересекли Антарктиду на скейтборде. Много несделанного можно вспомнить за минуту до смерти. Мне это надоело.

– Я даже не знаю тогда...

44 - повисла напряженная тишина

Повисла напряженная тишина. Я смотрел на далекий белый шар и представлял себя, находящегося внутри шара в состоянии сытого блаженства. Таким убогим был смысл моей жизни? Наверное, таким, раз принес ощущение счастья. Впрочем, кто сказал, что я был счастлив? Я же мучился. Я страдал в той комнате. Стоп! В песках я тоже страдал. И в общаге страдал. Черт! Совсем запутался. Где счастье, где страдание? Ничего невозможно понять.

В самый разгар рассуждений о месте страданий в жизни, послышался мягкий вкрадчивый баритон:

– Замечу, что души в основном продают люди, одержимые какой-то идеей. Я помогаю реализовать их. Много с моей помощью появилось великих художников, писателей, ученых и прочих. У вас есть идейка, за которую не жалко душу продать?

– Нет, – с некоторым сомнением ответил я.

– Жаль, – вздохнул господин.

– Жаль, – согласился я. Потом неуверенно промямлил: – Конечно кое-какие идеи есть, но не такие, чтобы...

– Я вас понимаю. Итак, вы бы хотели прожить жизнь так, чтобы получить от нее все возможное, не сильно при этом напрягаясь, так?

– Наверное.

– В таком случае могу устроить наследство в Южной Америке, такое большое, что устанете проматывать. Взамен по истечении срока договора я получу вашу бессмертную душу. Идет?

– Нет.

– Опять двадцать пять. Чего еще?

– Мне кажется, что жизнь дана не для того, чтобы проматывать чужие состояния. – Я не был в этом тезисе абсолютно уверен, но полагал, что имею право на некое подобие умствования.

– Верно. Для чего же тогда, по вашему мнению?

– Для того, чтобы принести пользу людям.

– Хм, как интересно заговорили. Раньше вам такие мысли приходили в голову? Нет? Знаете ли, тот, кто думает о благе других, душу не продает. Сделка, которую вам предлагают, касается только лично вас. В этом заключается ее смысл: вы, Роман Викторович Песков – против человечества. Либо вы живете так, как предписано обществом и предначертано судьбой, либо так, как хочется вам. Выбирайте, какую жизнь исполнить. Я могу все.

Нехорошо прозвучавшая фраза о противостоянии с человечеством отрезвила меня. Я с тоской огляделся и, вспомнив место, где обучаюсь, задал вопрос:

– Можете сделать из меня всемирно известного ученого?

– Конечно.

– Лауреата Нобелевской премии?

– Прецеденты были. Вы не первый.

– Я хочу стать ученым и сделать такое грандиозное открытие, чтобы...

– Оно уже сделано. Следующее грандиозное открытие приведет к разрушению Земли. Я на это не пойду. Довольствуйтесь менее грандиозными.

– Согласен, – без промедления выпалил я.

– Тогда читайте, – он взял со стола папку. Перебрал быстрыми пальцами несколько десятков листов и вытащил с легким шорохом два листочка. Протянул их мне: – Пожалуйста, условия договора. Вы сделаете такое открытие, что все будут ошеломлены. Естественно, всемирная известность, слава, деньги. Шикарная жизнь, одним словом. Не пожалеете.

Я взял листки и стал читать то, что было написано на первом. Текст оказался следующим:

«Я продаю душу, желая осуществить в 2006 году открытие в области физики, которое явится переворотом в представлении о быстротекущих процессах...» Стоп. Что-то в тексте договора было неправильным.

– Позвольте. – Решил я уточнить. – Открытие будет сделано через тринадцать лет?

– Да, а как же иначе? Надо закончить институт, аспирантуру, обрести научный опыт и только потом дерзать мыслью.

– А до того момента жить на стипендию и зарплату мэнээса?

– Само собой.

– Как сейчас?

– Может быть будет хуже. Только вы не переживайте. Вам в две тысячи пятом зарплату прибавят, и потом еще разок… впрочем, нет, это уже после вашей смерти будет. Не печальтесь, открытия делаются только так, особенно фундаментальные.

– А Эйнштейн в двадцать шесть лет?

– Но вы же Песков. Чего вы хотели? Лежа на диване, сверкнуть умом и осуществить прорыв в незнаемое? Так не бывает. Если желаете, могу чуть-чуть облегчить дорогу к славе. Например, расстрою вашу свадьбу с Зинаидой и отправлю вас в Америку. Отсутствие бытовых неудобств и семейных дрязг стимулирует науку.

– Нет, спасибо. Меня это не устраивает.

– Печально.

Я почувствовал себя неловко. Разрушил собственное грандиозное будущее в угоду непонятному счастью, которого хотелось здесь и сейчас. Мне было в самом деле очень неудобно. Я чуть поерзал на стуле и, полупугаясь-полустесняясь будущего ответа, спросил господина:

– Вы можете ответить на один вопрос?

– Пожалуйста.

– Зачем был создан человек?

– Не знаю.

– Но как вы думаете, для чего я родился?

– Для чего родились именно вы, меня никоим образом не заботит. Представьте: возлегаете вы на диване, смотрите футбол по телевизору и вдруг из щели выползает таракан и нахально бредет поперек комнаты по своим тараканьим делам. Что вы сделаете?

– Шлепну.

– А задаваться вопросом, зачем он появился на свет, в чем заключается его священная миссия и прочее? Вы будете над этим думать?

– Нет.

– Я тоже не утруждаю себя размышлениями о смысле вашей жизни.

– Значит, люди для вас как насекомые?

– Ну почему же? Среди людей попадаются достойные экземпляры. Иногда я горжусь делом своих рук. Однако чаще попадаются никчемные персонажи, озабоченные одним, максимум двумя желаниями. Из них забавно выстраивать картинку. Что-то среднее между бильярдом и паззлом.

Господин встал из-за стола и направился к светильнику. Подошел к шарам, стоявшим там, и тихонечко толкнул крайний. Тот, прокатившись пару метров, столкнулся со вторым, потом с третьим, четвертым… Через полминуты по плоскости катались тринадцать шаров, беспорядочно сталкиваясь друг с другом.

– Бинго! – воскликнул господин.

Это один шар покатился прочь, за светильник, туда, где в красном полумраке высилась огромная – я до боли в глазах всмотрелся – быть не может! огромнейшая гора, с вершиной, пропадавшей за тучами. Гора состояла из миллионов шаров подобных прибившемуся.

Господин обернулся в мою сторону.

– Такая вот игра. Тронуть одного так, чтобы задеть всех, а крайнего отогнать к горе. Однако, давайте лучше поговорим о деле и достигнем соглашения.

45 - господин вернулся к столу

Господин вернулся к столу и вкрадчивым голосом продолжил:

– Вы, кажется, сказали, что хотите испытать все. Хорошо. Пусть критерий всего в данном случае определить возможным не представляется, мы попробуем договориться. Давайте так. Я предоставлю вам это самое «все». Вы будете делать что хотите, как хотите, где хотите. Я исполню любые прихоти, но как только вы кому-нибудь скажете: «В моей жизни было все», вернетесь сюда. Вы согласны?

Я кивнул головой.

– Вы согласны?

– Да.

– Читайте, – он протянул мне пачку бумаги. – Это условия договора.

– И все надо прочитать?

– Не обязательно, но если есть желание...

Я пробежал глазами по буквам, скользнул по «все желания Заказчика, тайные и явные, будут осуществляться Исполнителем в предельно краткие сроки, оговоренные в пунктах 72.1, 72.2, 72.3…» и посмотрел на затаившего дыхание господина:

– Если я подпишу договор, что вы мне предоставите?

– Все, что захотите, как договорились.

– А если я никогда не скажу: «В моей жизни было все»?

– Скажете. Обязательно скажете.

– И как я вернусь сюда? Умру?

– Другого способа нет.

– Смерть будет трудной?

– Нет. Вы сможете выбрать способ появления здесь. Это будет в ваших силах.

– Где подписывать?

– Дайте руку.

Я протянул ладонь господину. Он крепко сжал мое запястье и сделал ногтем мизинца надрез на вене чуть повыше пульсировавшей жилки. Кровь потекла по руке, несколько капель попали на идеально чистую поверхность стола, рядом со стопкой бумаг. Господин провел указательным пальцем по ранке, и она затянулась.

– Ну-с. Последняя возможность отказаться и вернуться назад. Последняя возможность остаться хозяином своей судьбы. Вы используете эту возможность? Вы можете сказать «нет».

– Я не скажу.

– Вы продаете душу в обмен на все блага земной жизни?

– Да.

– Будет так.

Он прижал мою ладонь к кровавому пятну на столе и размазал его. Потом перенес ладонь на чистый лист бумаги, лежавший верхним в стопке, и надавил на нее так, что хрустнули костяшки. Мне стало больно. Господин отвел мою руку в сторону. На бумаге отпечаталась моя ладонь.

– Вот и все. Эта бумажка, – он вложил лист с отпечатком в мою левую руку, – всегда должна быть при вас, как напоминание о нашей маленькой тайне. Если вы потеряете ее, каким-либо образом лишитесь, то окажетесь здесь раньше срока. Так что берегите листок, коли хотите насладиться жизнью. Может быть, это будет единственное неудобство, которое я вам причиню. Однако порядок есть порядок. Вы должны хранить при себе напоминание о нашей встрече и о том, что здесь произошло. И никому ни слова.

Господин вытащил из стопки еще один лист бумаги.

– Этот чистый экземпляр останется здесь. Теперь я буду писать на нем вашу судьбу. До свидания. Идите.

Небо вспыхнуло оранжевым, потом желтым. Нервный зигзаг многожильной молнии разорвал пространство. Я закрыл глаза и провалился в пустоту, холодную и жуткую. Внутри меня тоже было холодно и жутко. Он сказал: «До свидания»? Ну что же, Сатана, до встречи.

1 - далеко позади остались холод и тьма

22 июня 1993г.
вторник
9-30

Далеко позади остались холод и тьма. Я скользнул вдоль ирреальной, расцвеченной сполохами света и вспышками молний плоскости, вывалился в никуда, пролетел – а-а-а-аааааааааааааааа! – беззвучным черным коридором и, что такое?... крик застрял в горле, глаза распахнулись и впечатали в мозг во всю разрешающую способность чудо дивное, красоту неописуемую – сверкающие золотом и бриллиантами, ослепительно яркие ворота. Бесконечно долгие ноль целых две десятых секунды я рассматривал их ювелирное великолепие за гранью невозможного, а потом оп!... сразу за воротами избавился от сосущего тело ощущения свободного падения, рухнул в поток мягкого света, оказавшегося – быть не может! – материальным. Свет затормозил мое падение в никуда, обволок собой и, чуть покачивая, вынес к неведомому берегу, покрытому густыми тропическими зарослями, освещенному жарким экваториальным солнцем и озвученному шумом могучего прибоя. Африка? Я распахнул глаза и увидел белесый в сетке трещин потолок над тонким солнечным лучом, проникшим сквозь шторы в комнату номер сорок четыре. Ту самую комнату, до мелочей знакомую, в которой я прожил четыре года. Тьфу! Я оказался в собственной кровати. Кошмар закончился.

Первым чувством, посетившим меня, было облегчение. Там, за шторами светило солнце, гигантский плазменный шар на расстоянии ста пятидесяти гигаметров, суливший прежние студенческие будни, безденежные и веселые. Впрочем, поводов для веселья пока не находилось. Я даже пожалел, что ночная сказка так скоро кончилась и не приключится счастия, принесенного на блюдечке с голубой каемкой. Вскоре жалость сменилась сомнением.

«А если и пески, и девчонка, и господин существовали наяву? – я озадачился и замер: – Может, в самом деле кантовался пару месяцев на другой стороне жизни? Что будет теперь? Все переменится в лучшую сторону? Я перестану быть убогим Ромкой, истово завидующим всем и всему? Обрету товарный вид, покину эту комнатуху и… Нет, нельзя! Все должно остаться на своих местах. Черт!!! А может, зажить по-новому? А? Ах, как же хочется, чтоб это был не сон!»

Я со всей мочи шлепнул ладонью по стене. Боли не почувствовал. Меня терзало другое чувство. Я страстно, самозабвенно, изо всех сил не желал возврата к прежнему существованию. Внутри бурлило, клокотало, парило и – мало того! – стучало по голове молотом: «Теперь-то точно все будет не как раньше, а вот так! Жди! Тут-тут-тут!!! Так! Так! Так!»

Я глянул на солнечный луч. Бодрый посланник утра, пушистый от носившейся в воздухе пыли, поднял настроение. Солнце светит с неба. Непогоде – нет. Невезуха – прочь! Все будет хорошо! Иначе быть не может...

Бормоча бессмысленные мантры, я поворочался с бока на бок и успокоился, замер. Солнечный луч, наоборот, дрогнул, дернулся, соскользнул с крашеной стены и ослепил меня, порезал глаза бритвой яркого света. Я зажмурился, уткнул лицо в подушку… услышал хрипловатое:

– Ромка, харэ массу давить. Вставай.

Кто это? Чей голос я услышал?

Приподняв голову, я обернулся и очень сильно удивился. Незнакомый парень стоял посреди комнаты с маленьким зеркальцем в руке и гонял по стенкам солнечных зайчиков.

– Ты кто? – спросил я.

– Не узнал? Бывает, – дружелюбно подмигнул он.

– Не знаю тебя, – пристально вглядевшись в незнакомца, заключил я. Точно. В первый раз видел!

– Ну и тупой же ты, Песков. – Парнишка чуть порылся во внутреннем кармане пиджака и достал сложенный вчетверо листок бумаги. Аккуратно развернув, показал бурый отпечаток ладони:

– Узнаешь, начальник?

Конечно, узнаю. Эту бумажку вложили в мою руку перед тем, как я покинул тот холодный мир.

«Так, так, так. Похоже, в самом деле продал душу. Каким образом листок попал к парнишке? Что будет со мной? Окочурюсь?» – я начал тревожиться.

– Спокуха! Не ссать, не бздеть и не стрематься! Жить будешь долго и неплохо, – успокоил меня незнакомец. – Все, что хотел, получишь. Давай лучше поздоровкаемся. Хай! Май нейм из Джордж Кофин. По-русски будет Георгий Чайкин. Можешь звать просто Жориком.

– Чего тебе надо?

– Мне в этой жизни, Ромка, ничего не надо. Я послан сюда, чтоб ты кой-чего получил перед тем, как сыграть в ящик. Ну-с, чего изволишь? Я договорчик пока не осилил. Слишком много букв...

– Ничего я не хочу.

– Ну, так уж и ничего, – Георгий-Жорик скабрезно хмыкнул. – Какой там пароль? Босс сказал, что ничего особого. Как это? М-мм… А! Вспомнил! В моей жизни было все! Хе-хех. Простенько, бедненько, без выдумки. «Жизнь – говно!» покруче будет. Согласись. Ну, ладно, ладно, не морщи репу. Лавандос получишь по любасу, а куда девать – сам придумаешь. За деньги, чувак, можно купить абсолютно все. Ну-с. Кончаем давить на массу, быстро встаем, одеваемся... Зарядку делать будешь? Нет? Тем лучше. Нам через четверть часа стартовать. Давай шевелись! Неча строить рожицы....

«Куда стартовать? Зачем? Что за куча денег? И с какого такого перепуга я должен шевелиться? Вообще, кстати, кто он такой?! Хм. И где он слышал последние Валеркины слова? На Маяковке?» – стая вопросов, больших и маленьких, набросилась на меня. Голова же гудела и ничего не соображала.

Я, кряхтя, поднялся с койки, почесал пузо. Ай! Ешкин кот! Укол пронзительной боли заставил одернуть руку от живота, на котором красовался могучий лиловый шрам, ненароком царапнутый. Я тяжко вздохнул: «Точно, это был не сон, не бред! Во, дела!»

Что делать?

Не сочинив объяснительно-вразумительный ответ, я покружил по комнате в поиске одежд – носки, джинсы, футболка «Рок в борьбе за мир». Между делом рассмотрел рыскавшего по комнате Жорика. На вид тот казался чуток, лет на пять, старше меня. Впрочем, судить тяжело. Возможно, возраст скрывала рыжая щетина, покрывавшая половину лица. А может, выражение глаз, серьезных, мрачных, цепких, добавляло годков. Не понять. С чем разобраться легко, так это с телосложением – ростом повыше меня, что-то около ста восьмидесяти сантиметров, но при этом необычайно плотный и крепкий. Весил под центнер. Давно не стриженные серые волосы с медным отливом были вcклокочены и беспорядочно топорщились в разные стороны. В целом, внешность Жорика казалась самой что ни на есть заурядной, ничем не запоминающейся. Зато одежда врезалась в память на раз – несоразмерная и несуразная, будто цельнотянутая с помойки и тут же напяленная на парнишечку, приехавшего откуда-нибудь из-под Тутаева. Интересно.

Жорик время не терял. Обследовал учебники на книжных полках, изучил содержимое тумбочек, поворочал старый кассетник на подоконнике, сунул голову в шкаф, пошуршал висевшей там одеждой, чихнул, переместился к посудному ящику, погромыхал ложками, чашками, тарелками и прочей фаянсово-алюминиевой утварью. Потом вернулся на середину комнаты и выразительно глянул на часы:

– Ну так как? Оделся? Пять минут прошло. Бивни ополоснуть не собираешься?

– Собираюсь.

– Четыре минуты на мытье. Отсчет пошел.

«А чего это ты раскомандовался, бомжара мшелый?» – захотелось вдруг проявить недовольство, выяснить в чем дело и по какому праву отдаются распоряжения. Недолго подумав, я проглотил набежавшую слюну. Благоразумно решил с вопросами не выступать, в конфронтацию не сползать, мордобоем не заниматься. Мало ли что может случиться. Зацепив полотенце, мыло и зубную пасту с щеткой, я пошлепал в конец коридора.

Когда начищенный, намытый, благоухающий вернулся назад, Жора выхватил туалетные принадлежности, кинул россыпью на кровать и устремился прочь из комнаты: «Давай, давай, побежали. Опаздываем!»

Не успел я рот открыть, чтобы высказать все, что думаю о бомжеватых проходимцах, как, влекомый реактивным Жориком, в мгновение ока десантировался на первый этаж. Просвистел пулей мимо старушки-вахтерши, вылетел под развесистые липы и аллюром три креста помчался к троллейбусной остановке.

По дороге я пытался вспомнить подробности происшедшей накануне чертовщины, но тщетно. Соображалка работать отказывалась. Напрочь! Гудела, скрипела и выдавала наружу утренний призыв «Спокуха! Не ссать, не бздеть и не стрематься!» Больше ничего! Пустота в мозгах и тяжесть в теле! Ай, черт!!!

На меня навалилось крайне неприятное болезненное состояние. Все мышцы тела вдруг загудели, заныли, заломили. Позвоночник скрипнул и заплакал. Потяжелевшие веки засвербили, а глаза принялась давить и мять непонятная тупая боль, будто читал всю ночь при свечах «Преступление и наказание». Когда мы добрались до безлюдной остановки, я обессилено рухнул на скамейку, зажмурился... и боль пропала. «Наконец-то,» – облегченно выдохнул я. Не открывая глаз, покрутил головой. Пошевелил руками и ногами. Чуток поерзал. Приспособил копчик под деформации поджопной поверхности. Все устроилось в полном порядке. От тугой болезненности не осталось и следа. Я расслабил мышцы. Сознание погрузилось в поток непонятных ощущений.

Струя яркого белого света подхватила меня и вынесла на поверхность какой-то другой, неведомой реальности, в которой моя персона играла заглавную роль. Там все было по-другому, и я был другим. Прикинутый, как самый главный нувориш, самоуверенный и умиротворенный, я с ветерком катил по Варшавскому шоссе в огромном импортном автомобиле, кажется, «БМВ». В кожаном салоне цвета «беж» бархатно мурлыкал «And you’re my love, my sweet, sweet love» задушевнейший Крис Ри. «И счастлив я, ла-лай ла-ла,» – в такт ему подпевала моя беззаботная душа. Внутреннее состояние было состоянием счастливого человека, не обремененного даже мыслью о возможных гримасах бытия. Никогда прежде я так себя не чувствовал. Жаль, что состояние неги продлилось недолго – секунд двадцать, не более. Все пропало… Напрочь, без следа. Я очутился на металлической скамейке. Но что мешало оказаться в салоне «бымера»?

Я открыл глаза и посмотрел на Жорика, прислонившегося к автобусной остановке с беззаботным видом. Незваный друг тихо радовался жизни, подставлял лицо под солнечные лучи. Руки заложил за спину, и левой ножкой какой-то замысловатый карамболь отстукивал. С левой пяточки на носочек, с носочка на пяточку и, с перебоем правой ножкой раз на три такта, опять с левой пяточки на носочек… Если не ошибаюсь, этот беззаботный парнишка командирован выполнять мои пожелания. Помнится, в детстве я взахлеб читал сказки о стариках Хоттабычах, молодцах из ларца и прочей шустрой нечисти, выполнявшей прихоти какого-нибудь курносого пионера. Вот бы разобраться, кто такой мистер Джордж – бомж шаромыжный либо кудесник былинный? Надо проверить.

– Георгий, а можете сделать так, чтоб мы на «БМВ» поехали?

– Легко. Щас сварганим, – он, ничуть не удивившись полувопросу-полупросьбе, выскочил на проезжую часть и пристально вгляделся в выезжавшие со стороны Царицына автомобили. Где-то секунд через пять спросил:

– Серия пять, год выпуска – девять один. Пойдет?

– Да.

– Замазано. Конечно, не семь полтос, но для сельской местности потянет. Жди. Ща подгоним.

2 - Жорик отошел от остановки

2 июня 1993г.
вторник
9-45

Жорик отошел от остановки поближе к светофору и, подбоченясь, стал наблюдать за потоком машин, подъезжавших к перекрестку. Через полминуты, вот это да! среди десятка отечественных автомобилей нарисовалась «бээмвэшка» нежно-голубого цвета. Солнечные блики, дразня, гуляли по лаковой поверхности. Хищный капот мягко стелился над дорогой. Могучие шины солидно выпирали из колесных арок. Ах! Что за чудный автомобиль, сверкающий и недостижимый! Я с нетерпением стал дожидаться момента, когда водитель плавно подрулит к остановке и с широкой улыбкой Фернанделя пригласит в салон. Вопреки сладким предвкушениям, случилось диаметрально противоположное. Дождавшись смены красного света на зеленый, вожделенная машина взревела двигателем и, скребя асфальт покрышками, дернулась вперед. В тот же миг Жора отважным Александром Матросовым бросился на капот машины. Иномарка взвизгнула тормозами и замерла на месте. Неудавшаяся попытка самоубийства?

Нет!

Коварный план!!!

Из салона, рокоча: «Ты, тр-рруп, куда пр-решь?!!!», выскочил здоровенный громила и с невообразимой для десятипудовой комплекции стремительностью бросился на Жорика. Мокрое место должно было остаться от моего новоиспеченного друга, если б оказался он тюфяком. Но нет. Жорик увернулся от кулака нападавшего и тут же боднул то ли лбом, то ли макушкой нижнюю челюсть опешившего верзилы. Выше Жорик достать не мог, но и этого оказалось достаточным. Круто замешанный детина, Монблан мышц и Эверест самоуверенности, схватился руками за выбитую челюсть и тут же повалился оземь, сраженный десятком резких до невидимости ударов. Жорины кулаки и коленки каллиграфически расписались на всех без исключения болевых точках могучего организма.

– Ничего себе! Не тюфяк… – восхищенно выдохнул я.

Жорик с трудом запихал поверженного владельца иномарки на задний диван машины, прыгнул за руль и через пару секунд заорал мне в открытое окно:

– Кто заказывал такси на Дубровку?

– Ты че, очумел? Ну ее, – испуганно пролепетал я. – Не-ееее…

– Ромка, хватит выделываться. Садись и поехали. Народ смотрит. Ну, – одномоментно сменив веселую маску лица на свирепую, рявкнул Жорик.

Я, опасливо косясь на бесчувственного гиганта, сел в пассажирское кресло.

– С ним все в порядке? – кивнул я на неподвижное тело.

– В порядке.

– А вдруг очухается?

– Не раньше, чем через час. Но мысль занимательная.

Мы проехали перекресток и где-то через километр на пустыре остановились. Жорик выволок малоприятный груз из салона и с огромным трудом оттащил подальше от шоссе, к замеченной еще издали траншее.

– Ты чего собрался делать? – хотел было вырваться у меня вопрос, но безвольно застрял где-то в утробе. Я закашлялся. Быстро сообразил, что перечить Жорику – значит заниматься членовредительством. Гораздо безопаснее восседать в упруго-мягком пассажирском кресле и отстраненно наблюдать за происходившим.

Происходило следующее. Жорик ловко перерыл карманы верзилы. Освободив от денег и прочих ценностей, скинул тело в траншею и бегом вернулся к машине. Нет, за руль не сел. Открыл багажник, пошуровал там, погромыхал, позвякал… разразился руганью в адрес спортсменов, взращенных Родиной на радость трудящимся, спекулянтам на погибель, в итоге совсем потерявших нюх, честь и совесть, а также чувство самосохранения. К водительской двери Жорик подошел с бейсбольной битой в руках. Причем держал ее так, словно намеревался ударить по мячу, вот-вот готовому прилететь – держал на весу, вымеривая, выцеливая, выжидая…

– Э-ээх, – с шумом выдохнув, Жора отправил-таки воображаемый мяч подальше к Москва-реке, потом сунул биту под водительское сиденье и плюхнулся за руль. – Ну, точно, дебил. Кто ж биту в багажнике возит? Была бы под рукой, не коптился бы сейчас в траншее. А ты чего смурной такой, а? Поройся в бордачке. Там пистолетов нет? Может он не только бейсболист, но и стрелок-стендовик.

Я повиновался. Залез ладонью в перчаточный ящик и кроме трех польских «Плейбоев» и упаковки презервативов ничего не обнаружил.

– Ништяк, – осклабился Жорик. – А ты знаешь, что за баттера мы уконтрапупили?

– Бандит какой-нибудь.

– Точно. Так что может не поздоровиться, если повстречаем его на жизненном пути. Придется бдить, но это мелочи... Я у него котлету нашел. Жить будем и неплохо, – Жорик помахал перед моим носом толстой пачкой американских денег, завел машину и с визгом колес стартанул в сторону центра.

Я отвернулся и принялся рассматривать проплывавшие мимо виды Замоскворечья… Рассматривал под долгий рассказ об одном Жоркином знакомом, который представлялся биатлонистом, даже справку имел и под это дело помимо снайперской винтовки возил в багажнике автомобиля самые настоящие лыжи марки «Марий Эл». На лыжах и спалился в итоге – размер подвел, детским оказался…

3 - непонятно

22 июня 1993г.
вторник
10-15

Непонятно. Первые двадцать минут я ничего не понимал в своем поведении и терзался тремя вопросами: «Первый – почему продолжаю ехать с Жориком по его делам? Второй – почему не выскакиваю из бандитской машины при первой же возможности? Почему не пользуюсь моментом, предоставляющимся на каждом втором светофоре? Третий – как мне дальше жить?»

Удрать было легче легкого, но я почему-то не решался на поступок, возможно, самый важный в теперешней жизни. Элементарно не хватало смелости. Почему? Что держало меня в машине?

В крайней степени непонятно.

Мы попадали в пахнущие бензиновым выхлопом, тоской и нетерпением пробки. Мы тащились со скоростью пешехода по Садовому кольцу. Мы то и дело ждали смены красного света на зеленый и, чтобы навсегда расстаться с Жориком, достаточно было открыть дверцу и пуститься наутек. Почему я не удирал? Чего боялся?

Ответ, похоже, был найден.

Меня держал возле Жорика бурый отпечаток ладони на чистом листе бумаги, неизвестно как оказавшемся в его ловких руках, вернее, во внутреннем кармане его пиджака. В целлюлозном клочке, в испачканной моей кровью макулатуре, кажется, заключалась необъяснимая сила. Она скрепляла меня и Жорика.

Или не скрепляла?

Я опять начал сомневаться, и опять десятки противных вопросов закружили вокруг меня. Что случится, если я незаметно стяну бумажку из Жориного кармана? Потом собственными руками уничтожу? Я умру и опять окажусь там? Мне было сказано, что в случае потери бумаги я опять вернусь туда, где был. Или не был? Может, я дрых всю ночь в кровати? Да, именно так. Надо думать, приключилась стандартная в период сессии ситуация – кошмар спятившего студиозуса. А кто же тогда Жорик? Откуда он взялся? И что будет делать со мной?

Я терзался вопросами и не находил ответов. Мучился и страдал от безвестности, неопределенности своего положения. Тоской исходил при одной только мысли о неминуемом возвращении туда. Напряженно пытался представить дальнейшую жизнь и меня брала оторопь. Я наяву видел страшную – с боем, скрежетом и звоном – аварию и себя, расплющенного в мятом салоне авто. Смерть была очень близко. Она дышала в затылок. Она тянула холодные пальцы. Она смеялась в лицо…

Определенно бред сивой кобылы дышал мне в затылок и смеялся в лицо...

Я улыбнулся и прогнал прочь несуразное наваждение. Вполне разумно решил не поддаваться панике и спокойно, рассудительно дожидаться прояснения всех предыдущих и последующих обстоятельств. Поэтому выбросил из головы мысли о побеге и продолжил движение по неизвестному маршруту. Теперь меня подмывало узнать, куда едем и зачем. Захотелось расспросить Жорика о конечной точке следования и наших совместных планах на сегодня. Но чуток поразмыслив, я передумал это делать. Решил с самого начала расставить все точки над «i» в отношениях с Жориком. Следовало показать, что к незаконным деяниям я отношусь отрицательно и впредь надо соображать, что можно делать, а что нельзя.

Не откладывая воспитание Жоры в долгий ящик, я объявил ему бойкот за недавнее мародерство и вдобавок обдал презрением, чтобы знал, с кем дело имеет. Объявил бойкот молча, про себя, поэтому оставшуюся часть дороги играл желваками и угрюмо хмурился. Показывал, что происходящее меня не касается.

Со стороны, полагаю, это выглядело смешно. Я восседал мрачнее тучи и глядел немигающим взглядом прямо перед собой. Неунывающий Жорик, как заправский летчик-истребитель, крутил головой по сторонам и пялился на симпатичных пешеходок. Ни одну не пропускал без детального осмотра. При этом бодренько насвистывал то «Шизгару», то «Пэйнт ит блэк», иногда икал, почесывал брюхо и в целом являл образ невоспитанной, но целомудренной провинциальной добродетели. На меня не обратил внимания ни разу.

Когда мы дотащились до магазина «Людмила» возле Курского вокзала, Жорик сплюнул за окно и сообщил: – «Это где-то здесь. Чиксы пока не видать. Придется посидеть малеха. Подождем». Потом заехал передними колесами на тротуар и отключил двигатель. Его лишенное следов мысли, окаменевшее лицо ничего не выражало.

Что это? Что здесь? Какой чиксы? Зачем ждать?

– А вот, кажется, и она. Посиди пока, – скомандовал Жорик, поплевал на ладони и пригладил всклокоченные волосы. Потом выскочил из машины и устремился к тощей очкастой девчонке в желтом брючном костюмчике. Она только-только появилась со стороны Курского вокзала и теперь стояла напротив огромной витрины. Зыркала очками по сторонам, выискивая кого-то в толпе спешивших мимо пешеходов. Жорик на цыпочках подкрался к ней со стороны спины и, слегка хлопнув пятерней по сухой мелкой заднице, заржал жеребцом-трехлетком. Монолог, последовавший за Жоркиным ржанием и девчонкиным мычанием, я не слышал. Наверное, Жорка рассыпался в любезностях, пока девушка приходила в себя, и закончил приглашением дамы в авто.

Точно. Они направились к машине.

Жорик галантно распахнул левую заднюю дверь. Девушка пискнула в мою сторону «Здрасьте» и, чуть повозившись с сумкой, расположилась на сиденье. Жорик трусцой пробежался к водительскому месту, уселся за руль, вопросительно глянул в зеркало заднего вида. Оттуда пропищало:

– Меня зовут Ира.

– Очень приятно, Роман, – буркнул я.

Жорик хмыкнул, завел машину и спросил:

– А ехать куда, Ириша?

Девушка назвала какой-то верхненижний переулок, а я недовольно подумал: «Ну вот, сейчас все бросим и начнем Жориных подружек катать по окрестностям». Проявлять неудовольствие вслух почел преждевременным. Жорик же, ловко и споро вырулил на середину Земляного Вала и устремился вперед, в сторону трех вокзалов. При этом ежесекундно крыл аллегориями неповоротливых чайников, бомбил-тротуарщиков и паразитов-гаишников, нарушал все возможные правила дорожного движения, то и дело подрезал зазевавшихся автолюбителей и всякий раз норовил проскочить на красный свет. Меня от такой бесшабашной езды напоказ тут же пробил озноб, но, к счастью, ехать пришлось недолго. Мы домчались до Садово-Черногрязской, свернули наперекор всем разрешающим и запрещающим знакам в сторону центра, прокатились какими-то задворками и в итоге остановились возле шестиэтажного дома серого цвета.

– Вот тут вот,– зашуршала сумкой Ира. – Подождите меня, я мигом.

Оставив приторный аромат парфюма, попутчица покинула салон и скрылась за обшарпанными дверьми, обклеенными объявлениями «Куплю квартиру. Срочно». Я покосился на Жорика:

– Подруга?

– Отнюдь, – широко улыбнулся Жорик и взъерошил мои волосы: – В первый раз вижу. Хотя вдуть ей не мешало бы. Мелкие бабы ебкие. Эта бикса – квартирный маклер. Сегодня утром по телефону с ней базарил. Договорился в сталинском доме арендовать трехкомнатный апартамент. Вот только прибарахлиться не успели. Выглядим как чмошники. Ну ладно, прорвемся. Представимся бизнесменами из Усть-Пердищевска.

Я согласно кивнул головой. Пердищевск так Пердищевск. По поводу своей одежды комплексов не испытывал – стильная, молодежная. А вот Жорик в застиранной футболке цвета хаки и светло-коричневых штанах, не ведавших о существовании утюга и стиральной машины, выглядел как чмо. Хорошо, что додумался пиджачишко в багажник кинуть. Такие вот понаехавшие в первопрестольную бизнесмены. Я, вздохнув, продолжил размышления: «Квартиросъемщик – это хорошо. Это звучит гордо. Но причем тут я? Сидел бы в читалке, конспект зубрил… Стоп! Самое главное забыл! Какое сегодня число? В том месте я оказался за два дня до экзамена, то есть двадцатого июня. Пару дней в песках потусовался, потом в шарике кантовался месяца полтора. Значит, сейчас начало августа? А как же сессия?!»

Из подъездной темени, с грохотом распахнув металлическую дверь и с двойным грохотом ее же захлопнув, выскочила Ира. С шорканьем-ерзаньем расположившись на заднем сиденье, она сообщила: «Хозяев нет еще. Подождем немножко». Жорик глянул на снятые с хозяина тачки часы и пробурчал: «Подождем». Я же, пронзенный мыслью о пропущенном экзамене, минуты две приходил в себя, потом повернулся к Ире и спросил ее:

– Сегодня какое число?

– Двадцать второе.

– Августа?!

– Июня, – глаза Иры стали больше очков. Она перевела изумленный взгляд на Жорика. Тот зевнул и хмыкнул:

– Это шутки у нас на хуторе такие. Очень смешно, да?

Я, чуть успокоенный – примерещилось, не иначе – закрыл глаза.

Когда мы все трое начали то и дело вздыхать, поглядывать на часы и, может быть, сожалеть каждый о чем-то своем – я-то точно сожалел – во дворик неуклюже вполз и тут же остановился вишневый «Гранд-Чероки-Лимитед», четырехколесная визитка плотного и всестороннего благополучия. Из джипа выпрыгнул парнишка лет двадцати, с надменным лицом как у артиста Костолевского в молодости, с головы до пят упакованный в заграншмотье. Вслед за ним выгрузилась бабуся неопределенного пенсионного возраста, тоже одетая на загляденье.

«Кажется, хозяева,» – Ира мгновенно выскочила из машины и устремилась к вновь подъехавшим. Изобразив любезный заискивающий вид, она обменялась с парочкой приветственными фразами, потом махнула нам рукой. Мол, вылезайте, бурундуки, солидные люди ждут. Жорик бросил мне: «Сиди и не дергайся. Я сам улажу». После чего, кряхтя, вывалился из машины. Разгибая на ходу онемевшую поясницу, он доковылял до джипа. Там придал корпусу строго вертикальное положение, обменялся рукопожатиями с парнишкой, постоял, поулыбался, слово вставил, пару фраз выслушал, головой покивал. Видимо, принимал участие в обсуждении чудных погод, стоявших на дворе. Потом вся четверка исчезла за изученными вдоль и поперек дверьми.

Я снова начал напряженно прикидывать: что будет, если вот так, прямо сейчас, попробую потихонечку отсюда свинтить?

Происходившие со мной вещи не были последствиями сновидения, какими бы фантастическими они не казались. Я имел дело с продолжением натурального полуторамесячного путешествия в неведаные края, которое странным образом уместилось в одну ночь. Неопровержимым доказательством того, что все случилось наяву, был шрам на животе. Шрам реальный, до сих пор побаливавший, полученный не во сне, не в пьяном кошмаре, а в самом настоящем бою. Значит, слова, что я умру, если оставлю бумажку в чужих руках, тоже были реальностью. Или не были?

В любом случае, имело смысл дождаться Жорика и расспросить его. «Буду ждать. Буду ждать. Обязательно дождусь. Я дождусь Жорика и спрошу. Дождаться и спросить, дождаться и спросить…” – повторял я на все лады, почесывая живот, разглядывая дворик, джип и мусорные баки.

4 - когда я потерпел поражение

22 июня 1993г.
вторник
13-45

Когда я потерпел поражение в борьбе с нудной зевотой, когда живот загудел, заныл и заурчал, требуя завтрака с обедом одновременно, из подъезда вышли Ирка с Жориком и, шаркнув друг перед другом ножками, распрощались. Я встрепенулся, захлопнул челюсть и проследил за исчезновением маклерши меж мусорных баков, загораживавших один из трех выходов со двора. Потом перевел взгляд на Жорика, влезшего в салон с какой-то куцей бумажкой в руке.

– Ха-ха, Ромка! – проорал он мне в ухо. – Элитный флэт сарендовали! Почти пентхауз. А вон хозяева уползают.

Из подъезда вывалились молодой и пожилая, махнули в нашу сторону приветственно ручками: «Общий салют! Рады были познакомиться!» и укатили прочь, укутав и нас, и мусорные баки сизым дымом.

– На дачу покатили бабка с внуком, – кивнул в сторону джипа возбужденный Жорик. – Подозреваю, что дачка у них одна из самых выдающихся по всему Рублевско-Успенскому направлению. Проверим как-нибудь. А двигло на «широком» барахлит...

Я молча кивнул. Меня занимали другие проблемы. Голова пухла в поисках объяснений происходящего. Но как только я открыл рот, самый бестолковый из множества имевшихся вопросов, растолкал толпу насущных, важных, животрепещущих и свалился с языка:

– Ух, ты! Зачем квартиру снимал?

– Чтоб тебе было где жить. Вот ключи, – небрежно помахал увесистой связкой Жорик. – За месяц вперед уплачено, хоть сейчас въезжай. Но сначала мы чего-нибудь зажуем.

Странно. Мне было где жить. Я не мучался отсутствием жилого угла, хотя доставало и не раз, утомление общажной жизнью. Жизнью, в которой все делилось на всех, в которой не было понятия личного, а был коллектив, веселый и разгульный. Жизнью, в которой я мирился с отсутствием телефона, телевизора, ванной и прочих признаков цивилизованного жития. Что-то разумное проглядывало в съеме квартиры. Что-то многообещающее скрывалось за событиями сегодняшнего утра. Что-то еще должно было меня порадовать.

«Так тому и быть!» – согласился я с ходом событий. Все вопросы оставил при себе и, устроившись поудобней в кресле, отдался воле Жорика-водителя.

Мы аккуратно выехали из дворика, тихой улочкой добрались до Тверского бульвара и покатили в сторону Арбата. Пока двигались в неспешном автомобильном потоке, я провожал долгим пристальным взглядом «Макдоналдс». Как только он остался позади, я напомнил:

– Эй, Жор. Мы вроде как поесть собирались.

– Поедим, но не в забегаловке, – скроив надменную рожу, процедил он сквозь зубы, крупные, ровные, ненатуральной полупрозрачной белизны, уподоблявшей их фарфору. Мне бы такие. Точно, иностранец.

Я вздохнул, перевел взгляд на дорогу. Ничего особенного. У Никитских ворот вывернули, взвизгнув шинами, под желтый сигнал светофора на улицу Качалова и тут же свернули в какой-то закоулочек. Проехали тридцать метров и оказались у замызганного стеклянно-алюминиевого ангара. В таких раньше от тунеядцев-алкашей посуду принимали, а нынче осанистый швейцар к дверям приставлен.

– Привет, отец, – бросил ему Жора и устремился вовнутрь, увлекая меня за собой.

Благолепие, в которое я попал, никак не ожидалось. Пространство внутри ангарчика выглядело достойно и даже витиевато. Занавесочки на окнах, репродукции на стенах, фикусы в кадках и прочая культурка. Из невидимых динамиков сочилась инструментальная – саксофон под рояль с контрабасом – музыка. Вился легкий аромат кушаний, приготовляемых на пищеблоке. Туда-сюда порхали опрятные официанточки. Жорик отправился к кассе оформлять заказ, я же проследовал в дальний угол к свободному столику.

«Хорошо-то как!» – подумал я, потирая в предвкушении ладони. Основательно устроился за столиком. Разложил салфетку на коленях. Покрутил головой по сторонам. Понаблюдал за Жориком, который чего-то там заказывал на кассе. Приметил пару симпатичных официанток, еще раз покрутил головой, и оп... несут! На столе чудесным образом нарисовались две тарелки с супом-харчо, две отбивных, полдюжины салатиков и графин с соком. Подошедший Жорик скомандовал: «А теперь за дело! Бон апти, студент!»

Я согласно кивнул и, вооружившись ложкой, вилкой и ножом, набросился на принесенные блюда.

5 - после обильного обеда

22 июня 1993г.
вторник
12-40

После обильного обеда я впервые за много дней почувствовал себя чрезвычайно, безмерно довольным не червем, но человеком. Тело налилось самоуверенностью. Позвоночный столб распрямился в горделивой осанке. Рот расплылся в сытой улыбке. Из живота выползло:

– Ик. Хорошо.

Жорик был другого мнения.

– Извините, Роман Викторович. Кто занимается вашим гардеробом? – ни с того, ни с сего озадачил он меня.

– Матушка в основном. А что?

– Нет у вашей матушки абсолютно никакого вкуса. Совсем! Вспоминаю наряды, висящие в вашем платяном шкафу, и понимаю одну вещь. Только без обид, – голос Жорика из учтивого превратился в менторский. – Мамашка ваша отдает предпочтение той одежде, на которой грязь незаметна. А это не есть хорошо. Низкий стиль. Ты случаем не грузишь уголь по ночам?

– Нет.

– Значит, пора заняться твоим внешним видом, раз ты не кочегар и не плотник. Кстати, о родных и близких. Когда на родину собираешься?

– Не знаю, – пожал я плечами. – Надо денег сначала заработать.

– Заработаешь, не боись. Но не раньше, чем через месяц.

– Я согласен.

– Тогда в путь! Поехали, прошвырнемся по барахолкам. Я тоже поизносился маленько.

Еще бы. Выглядел он хуже некуда. Стократ позорнее, чем я. Если моя одежда – индийские джинсы, футболка с рок-концерта и китайские кроссовки – была униформой студента технического ВУЗа, то на Жорике болталось натуральное бомжатское одеяние. Действительно, не мешало бы заняться внешним видом. Дорогие валютные магазины Жора отверг сразу. Популярно объяснил: «Знаю этих спекулянтов. Мешочники! Отрывают бирки с китайскими иероглифами, пришивают фирменные лейблы и умножают цену на десять. Мы сами так можем делать... потом… В общем, едем сначала в Лужу, тут недалеко, потом на Ленинградку”.

Остатки дня потратили на шоппинг.

Пришлось изрядно поколесить по Москве – обследовали барахолки в Лужниках, Динамо и на ЦСКА, посетили огромное количество коммерческих магазинов, магазинчиков, лавок, лавочек и палаток, наведались в ГУМ, ЦУМ и Пассаж, рысью пробежались по ларькам возле них. Истратили кучу денег, времени и нервов, но в итоге купили все, что искали. Вернее, все, что искал Жорик. Сначала он приобрел себе ярко-красный кашемировый пиджак, три пары брюк, легких, свободного кроя, самый раз на лето, и десяток тонких водолазок всех оттенков серого – от белого до черного. Потом Жора купил для меня все то же самое, только пиджак выбрал густо-синего цвета, и вместо водолазок накупил дюжину шелковых разноцветных рубашек и десятка три немыслимой пестроты и навороченной узорности галстуков. Более всего времени мы потратили на приобретение обуви. Мне, впрочем, быстро нашли легкие и удобные итальянские «инспектора» для всяких торжественных случаев, а чуть попозже – мокасины для повседневной носки. Жорику пришлось потяжелей. Он в десятке мест воротил нос от предлагавшихся ему моделей и, наконец, под вечер в какой-то лавке нашел то, что искал – заурядные светло-коричневые остроносые полусапожки на высоком каблуке. Примеривая их, Жорик облизывался как кот. Услышав цену, явно взятую с потолка и помноженную на два, он торговаться против обыкновения не стал. Вынул из кармана истончившуюся пачку стодолларовых купюр и небрежно отсчитал продавцу полдесятка. Упреждая дежурное «Спасибо за покупку», он с ухмылкой бросил: «А сдачу возьми себе на чай».

Жорик сразу обулся в полусапожки, а старые башмаки кинул в пакет. Мы вышли на улицу и внимательно оглядели внешний вид друг друга.

– Все пучком! При встрече с подругами цеди небрежно – одеваюсь в «Топмане» на Оксфорд-стрит. Подвоха не заметят, – дал совет довольный лоснящийся Жорик, отряхивая с моей синей спины невидимую пыль. Потом он подошел к ближайшей урне и выбросил пакет с прежними стоптанными башмаками. Вдогонку сказал: «Клинт Иствуд в таких говнодавах не ходит» и смачно сплюнул. Такая была у Жоры буржуинская привычка – обновку сразу надевать, а старую вещь выбрасывать с каким-нибудь глубокомысленным комментарием. Меня он тоже вынудил распрощаться подобным образом со старой одеждой. Теперь я сверкал как новогодняя игрушка, не будучи уверенным, что где-то сбоку не болтается этикетка.

– Ничего. За неделю обносишь, станешь красавчиком. А теперь, в общагу! – скомандовал Жорик.

Мы сели в машину и не спеша покатили по Садовому кольцу в сторону Варшавки. Жора, ничем не озабоченный, поминутно крутил головой, то и дело западая на лихих водительниц, проезжавших мимо: «Гляди, гляди, какая козочка поехала, а! На папиной «девятке» мчится на блядки. Ух, ты, симпапулечка моя лупоглазенькая!»

Я на его бестолковый треп не отвлекался. Мой слух ласкала музыка, сладко сочившаяся из магнитолы. На душе было легко и покойно. Еще бы! Прикинутый как удачливый финансист, сытый и умиротворенный, я с ветерком катил по Варшавскому шоссе в иномарке. Под боком бархатно мурлыкал «And you’re my love, my sweet, sweet love» задушевнейший Крис Ри. «И счастлив я, ла-лай ла-ла,» – в такт ему подпевала моя беззаботная душа. Состояние счастливого человека, не обремененного даже мыслью о каких-то возможных гримасах бытия, владело мной полностью от макушки до пят. Никогда прежде не было так хорошо. «Стоп!» – остановил я себя.

Что-то было не так.

Я вдруг явственно осознал, что переживал все это. Нечто подобное уже случалось. Мне были знакомы чары этой музыки, этого кожаного салона, этого полусвиста-полушепота ветра за окном. И состояние неги, окутавшее меня, тоже было не новым. Все это было, было, но когда? Я отродясь не ездил на подобных машинах. Не испытывал ничего такого распрекрасного в обозримом прошлом. Или испытывал? Помнится, Валера катал на «шестисотом». Нет. Там было по-другому. Вот так, один в один по ощущениям, со мной случилось не в тот день. А в который? Когда? Вспомнил! Все это произошло совсем недавно. Сегодня. Подобное состояние почудилось утром на троллейбусной остановке. Но как? Непонятно.

Полный тревожных дум, я не заметил, как доехали до общаги. Вылез из машины в лунатическом состоянии и, не имея сил переварить происшедший казус, не сознавая, что делаю, направился куда-то прочь.

– Эй, мыслитель, тебе в другую сторону, – проорал мне вослед Жорик. – Собирай вещички и упаковывайся. Ау, Ботвинник! Не забудь! Завтра в восемь переезжаем на квартиру.

Обдав сладковатым выхлопом, он развернулся и был таков, а я моментально пришел в себя. Муть в голове, вызванная необъяснимым наваждением, пропала, исчезла прочь, оставив неприятный осадок: «А что будет потом?» Не найдя ответа, я поднялся в комнату и за час с лишним собрал в кучу тетрадки, конспекты, одежонку и прочее. К девяти вечера все небогатое хозяйство упаковал в три коробки. К десяти – окончательно пришел в себя и взбодрился. Ровно в двадцать два тридцать меня зазвали расписать пулечку друзья-товарищи.

Святое дело! Я забыл о приключившейся напасти и до трех утра объявлял «Здесь», «Пас», «Вист», приговаривал «Кто играет шесть бубЁн, тот бывает наказАн», радовался чужим взяткам на мизере и грустил, отжирая свое на распасах. Проиграл я немного, около двухсот рублей.

6 - на следующий день

23 июня 1993г.
среда

На следующий день, ровно в восемь утра, когда самый приятный студенческий сон подкрадывается к первому корпусу общежития МИФИ и принимает в ласковые объятия усталые, опустошенные учебой и безденежьем тела, в это хрупкое время полумечты-полузабытья бесцеремонный бульдозероподобный Жорик растолкал меня, вытряхнул из-под одеяла, ополоснул под холодной водой, одел в новенькие, ни одна муха не садилась, одежды, сунул в зубы пару бутербродов, усадил в машину и куда-то повез. Разбудить меня, кажется, забыл. Во всяком случае я окончательно продрал глаза в огромной гулкой квартире, светлой и просторной. Квартира имела минимум мебели, как то: две облезлых табуретки, видавшую виды газовую плиту в ржавых разводьях, бежевый кухонный шкапчик, шатающийся стол о четырех разнокалиберных ножках и тумбочку «под орех» с раздолбанным, перетянутым изолентой телефонным аппаратом красного цвета. В воздухе носился горький запах клея. Я огляделся. В самом деле, обои на стенах сверкали первозданной свежестью. Перехватив мой удивленный взгляд, Жорик пояснил:

– Мужики со стройки всю ночь клеили. Час назад закончили. В триста штук ремонт встал.

Я поразился фантастической цифре: триста баксов!!! жить пару месяцев можно точно, а то и все три, потом деловито прикинул: «Откуда деньги? Мы на шмотки все вчера спустили», но говорить ничего не стал. Сказал Жорик:

– Вот телефонная книга. Ищи научные институты, расположенные по Варшавке, Профсоюзной, Ленинградскому проспекту и проспекту Мира. Звони в секретариат, представляйся работником Госкомитета по науке и технике, проводящим сверку. Есть там такой мальчонка, Альбертом Игоревичем звать. Голоса у вас похожи. Так что, в путь! Узнавай фамилии, имена и отчества директоров этих заведений и их заместителей по административно-хозяйственной части. Обращай внимание на голоса секретарш. Если голос на слух молодой, помечай крестиком и пробуй узнать имя секретарши тоже. Всю информацию записывай вот сюда, – вслед за телефонной книгой он бросил увесистый ежедневник, новый, не пользованный.

Последив за тем, как я ворочаю справочник, и через пару минут удовлетворившись увиденным, Жора сделал ручкой «адьес». Был таков.

Я почесал гудящую голову. Подумал. Насколько позволил провод, перенес тумбу с телефоном поближе к окну. Поставил рядом табуретку, присел и, водрузив тяжеленный справочник на колени, нашел раздел, посвященный научно-исследовательским институтам. Порыскал ноющими спросонья глазами по столбцам мелких буковок с циферками и наткнулся на Варшавское шоссе, д.8.

– Эге-ге. То, что надо, – я покрутил тугой, скрипучий диск телефона и после двух длинных гудков услышал энергичный женский голос:

– Всероссийский институт прампампампапампамммм…

Я, не выслушав половины названия, внезапно сник, покрылся потом, сипя и дребезжа, выдавил из пересохшей глотки:

– Добрый день, из Госкомитета по науке и технике беспокоят.

– Да.

– Альберт Игоревич.

– Да, очень приятно.

Вдруг я забыл, что надо говорить дальше. Стало неловко и страшно. Меня прошиб испуг, что вот сейчас раскусят, выведут за ушко да на солнышко. Ох! Я бросил трубку на телефон и попытался успокоить гудящую голову: «Тихо, тихо, Ромка. Возьми себя в руки. Это легко, как два пальца об асфальт – побеседовать по пустячному делу с секретаршей. Давай, давай, будь посмелее. Что скажет Жорик, когда узнает, что я ничего не могу толком сделать. Даже Альбертом представиться не получается?»

В борьбе с больной головой я провел минут пять. В конце концов подкачался небольшим количеством наглости и набрал следующий телефонный номер:

– Алло, из комиссии по науке и технике беспокоят. Альберт Игоревич я.

– Да, слушаю.

– Не подскажете имя, отчество и фамилию вашего директора?

– Зачем это?

Я напрягся, потея и мекая, пытаясь найти верный, безобидный ответ, но на том конце трубки мне подсказали:

– Опять делать нечего?

– Точно. Плановая сверка. Ничего серьезного, – затараторил я, облегченный, обрадованный, готовый воспарить от радости: «Покатила маза! Наконец!»

– Записывайте. Диктую…

Я записал. Даже не забыл к своему удовольствию отметить, что дивный голос секретарши был моложавым. Со следующей секретаршей я беседовал спокойней и – о, чудо! – не забыл спросить ФИО зама по АХЧ.

Через полчаса я вальяжно бросал в трубку:

– Приветствую. Альберт Игоревич из госкома. Сам на месте? – и слыша в ответ: «В общем-то, он занят. А вы по какому вопросу?», снисходительно рокотал мягким брюшным баритончиком: – Ладно-ладно, успокойтесь. Обычную сверочку производим. Как вас зовут? Очень приятно, Светлана Георгиевна. Продиктуйте, пожалуйста, ФИО вашего директора и зама по АХЧ.

Ближе к обеду подъехал неугомонный Жорик с двумя мрачными работягами, которые тащили на покатых плечах огромные рулоны чего-то кисло-пахнущего и разноцветного.

– Ковровое покрытие. Бельгийское, – пояснил Жора и стал, жестикулируя и матерясь, для пущей доходчивости, наверное, объяснять работягам как, чего и куда стелить. Те переглянулись, почесали затылки и заявили Жорику: «Хорошо бы добавить – фатерка большая. Работы тут до утра».

– До вечера, мужики, – подняв указательный палец над головой и помахав им, поправил работников Жорик. – Чтоб к шести закончили, а добавку получите, не заржавеет. Вперед!

Работяги сложили рулоны в холле, достали рулетку и принялись обходить комнаты, скрупулезно обмеряя трапецевидные периметры. Старания им было не занимать

– Ну-с, Альбертик. Какие успехи? – подошел ко мне Жорик.

– Жрать хочу.

– Будет. Сколько институтов обзвонил?

– Сорок два.

– Молодые секретарши есть?

– Есть десяток, а зачем они тебе?

– Если у директора института молодая секретарша, значит, он не потерял интереса к жизни. Наша задача – этот интерес подогреть. А так как обзванивались учреждения науки, интерес подогреть несложно. Научные деятели ныне бедны как церковные крысы и готовы продаться с потрохами. Незадорого, оптом дешевле. Как говаривал Менделеев, широко простирает руки химия и просит: «Дайте денег христа ради!» Где-то в таком разрезе. А теперь поехали, пообедаем.

Мы вышли из подъезда, и я поразился отсутствию вчерашней «БМВ». Ее заменяла, причем неравноценно, обтерханная вазовская «шестерка».

– Загнал вчерашнюю чаечку за три килобакса. Потошним на «шахе», – перехватив мой немой вопрос, сообщил Жорик.

«Быстр он необычайно», – подумал я, усаживаясь в автомобиль, который вчера казался пределом мечтаний. Сегодня мироощущение было иным – подросшим в холке и скакнувшим на пару ступенек вверх. Морщась от бензинового амбре салона, я пристрастно сравнивал сегодняшнее средство передвижения со вчерашним. Пока Жора рулил к давешней кафешечке на улицу Палиашвили и обратно, я анализировал ощущения от езды. Вывод следовал однозначно ясный: «танец с саблями» по кочкам на «шестерке» – это совсем не «полет шмеля» на иномарке. Хорошо, хоть поели нормально. С другой стороны, после сытного обеда меня разморило, я начал клевать носом. Куда ни кинь – всюду клин. Почему мне все время не везет?

– С какой горой закончил? – поинтересовался Жора.

– Триста тридцать.

– А средняя?

– Триста десять. Двести рублей просадил всего.

– И этому тебя учить надо. Эх, студент-студент, – Жора почесал свой небритый подбородок. – Ладно, двадцать центов – не деньги! Прорвемся.

Мы остановились у продуктового магазина. Я потянулся было выйти из машины, но Жорик скомандовал:

– Отставить! Остаешься за главного. Карауль шарабан, пока затариваюсь.

Делать нечего. Пришлось сидеть, крутить ручки магнитолы и думать, какие продукты Жорик собрался покупать и на чем планирует кулинарить. Квартира была пуста, как монашеская келья – ни мебели, ни посуды, вообще ничего, кроме обоев, ковролина и пары табуреток... Так и есть. Продукты Жорик покупать не стал. Выскочил из магазина, звякая посудой в авоськах – двумя бутылками импортного шампанского и несчетным количеством бутылок отечественной водки. Не иначе, на студенческий пикник собрался.

– Переезд с ремонтом – дело хлопотное. Это тебе не шашлык на Борисовских прудах кушать, – только и сказал Жорик, усевшись за руль. Определенно, он читал мои мысли.

Когда мы вернулись на квартиру, чтобы выгрузить закупленный алкоголь и заодно проконтролировать процесс настилки покрытия, работа, слаженная и спорая, кипела вовсю. Жора прошествовал по комнатам прокураторским шагом… эх, белого плаща с кровавым подбоем не хватало… осмотрел фронт работ и торжественно вручил мужикам две бутылки «Столичной», чуток подумал, изъял обратно. Сказал, что вернет, когда все будет закончено. Мужики чего-то недовольно пробурчали про рабочий класс, который опять забижают и двигают на обочину жизни. Тем не менее, показывая удесятеренное рвение, работу возобновили. Жорик, заряженный их трудовым азартом, кинулся помогать. Минут пять он покипел в трудовом порыве, но потом, похоже, утомился. Скомандовал: «Продолжаем в том же духе, чтоб к вечеру был ништяк!» и взгромоздился на табурет рядом со мной. Взял в руки ежедневник, вдумчиво полистал исписанные страницы, изрек:

– Работать можно. Поеду, прошвырнусь по адресам. Гляну, что за богадельни. А ты пока отдыхай.

Он выдрал три листка из ежедневника, сунул их в задний карман и был таков. Я же быстро запихал бутылки в шкапчик, а потом, чтоб не мешаться и не путаться под ногами, забился в самый дальний уголок. Разморенный обедом и добитый бессонницей, прилег на пол, свежекрытый ковролином. Приспособил под голову пакет с учебниками и мгновенно провалился в глухое темное ущелье сна. Не пролетев и трети пути, не увидев дна, вообще ничего не увидев, я перекувыркнулся, затрясся, открыл глаза и узрел Жорика, со всей мочи толкавшего меня:

– Подъем! На разгрузку мебели становись!

Какая мебель?! Спать хочу!

Жорик за шкирку приподнял меня с пола, чуть-чуть потряс и – добился своего! – разбудил-таки окончательно. Я, позевывая и почесываясь, спустился вниз, чтобы посмотреть, как водитель мебельного фургона, глухо матерясь, маневрирует по тесному двору. Кажется, пытался подогнать машину кузовом к подъезду. Через пару минут двум суровым волосаторуким дядькам, очевидно, грузчикам, маневры надоели. Они крикнули «Шабаш!», распахнули дверцы фургона и вытащили из темного нутра шикарный диван черного цвета. Потом достали кресла, и одно из них, упираясь и потея, я потащил на шестой, самый верхний, этаж. По ступеням потащил. Лифт – незадача! – оказался мелковат, только шавок с мармазетками на прогулку выводить. Тьфу!

Когда споро, с шутками-прибаутками, с «э-эх, раз! и еще! еще давай!» закончили разгрузку и вся мебель оказалась на квартире, Жора отсчитал грузчикам с водителем денежки, присовокупил по бутылке водки каждому и, довольно потирая руки, заглянул в дальнюю комнату. Там его поджидали два работника, только что закончивших стелить ковролин. Жора, почесывая макушку и присматриваясь к качеству работы, словно полицейская ищейка обнюхал все углы и пазухи, пару раз возмутился: «Не-е-е, робяты, халтура не канает. Че это здесь пузырится? Щас перестилать будем”. Потом он вступил с мужиками в недолгую виртуозно-матерную перебранку, в конце концов заплатил обещанное и торжественно выдал две бутылки «Столичной». На предложение обмыть коврики ответил категорическим отказом, довел работников до дверей и выпроводил прочь. Потом я и Жорик принялись расставлять мебель: два дивана, черный шкаф с зеркальными дверцами, три массивных, придающих сидящему неимоверно величавый вид – лично проверил на себе – кресла, два приземистых журнальных столика из тонированного стекла и латунных реечек, письменный стол черного дерева, тумбу под телевизор, просто тумбочку, сверкающий золотом торшер и четыре высоких жестких стула. «Не было других», – захотел было оправдаться Жорик, но я махнул рукой. И так хорошо! Такая красотища образовалась кругом!

Когда мебель равномерно распределилась по квартире, Жорик поделил комнаты: «Я буду жить в этой, маленькой. Ты в дальней, с балконом. Проходная будет общественной, типа, два в одном: зал приемов и столовая». Потом он задумчиво почесал подбородок, хлопнул себя по лбу: «Давно пора хлебальник в порядок привести!» и отправился в ванную сбривать щетину. Я же опробовал в деле все три кресла, насладился их податливой упругостью и приятностью. Переменивши десяток разных поз, глянул на сгущавшиеся за окном июньские сумерки и понял, что время позднее. Надо отдохнуть. Засыпая на лету, я рухнул на диван. «Расслабиться, выспаться до часика дня, а уж потом разобраться со всеми делами», – прошелестело в моей голове.

7 - конечно, я не выспался

24 июня 1993г.
четверг

Конечно, я не выспался. Жорик растолкал меня в несусветную рань, аж в половину девятого утра:

– Давай, вставай, студент. Хорош дрыхнуть. У тебя консультация в девять тридцать пять. Зажуй на кухне булку с колбасой и дуй в институт. Без тебя управлюсь.

Я, мрачный от недосыпа и зло недоумевающий: «Как он пронюхал о консультации?», поехал в институт, хотя с таким же успехом мог этого не делать. Совершенно незнакомый преподаватель сыпал мудреными терминами, терзал мелом доску, пытался что-то объяснить, а я ничего не понимал. Тосковал, сопел и хмурился. Из-за умопомрачительных схем и ядреных формул, громоздящихся на доске, вставал проклятьем заклейменный завтрашний «неуд». Чтобы не терзаться переживаниями понапрасну, я перевел взгляд на окно. Увидел свежее трепетанье листвы за пределами душной аудитории и печально подумал: «Так как же, как сдавать завтра экзамен?» Ответа не было.

Ничего по этому предмету я не знал. Никаких знаний, которые можно оценить на жалкий трояк с минусом, не накопил. За весь семестр у меня всего два раза получилось попасть на лекции. Уж больно неудобно они начинались – в субботу в восемь сорок пять утра. Только круглый идиот или безнадежный ботаник могли на четвертом курсе просыпаться в такой день в такую рань. Я перевел взгляд с листвы на доску, проследил за быстрыми движениями мелка в преподавательской руке и почувствовал тупую боль в затылке.

Ах, черт!

Я выгнул шею, и по всему телу промчалось пламя, обжегшее нервные окончания и парализовавшее конечности. «Опять,» – выдохнул я. Мне опять было очень больно и мерзко. Противное до потери сознания состояние болезненности навалилось, скрутило и выжало, как тряпку. Бороться с ним было невозможно. Я осторожно, выверяя каждый миллиметр движений, положил голову на парту, закрыл глаза, и ярко-белая вспышка света вырвала меня из круга боли. Она покрутила мое тело в лишенном цвета и запаха, вроде бы знакомом пространстве, после чего опустила в аудиторию, не в ту, в которой пребывал, а в другую – большую, гулкую, прохладную, и усадила за парту. Рядом оказался преподаватель, тот самый, только что зудевший у доски. Он глянул на лежавшие на парте листочки, исчерканные мелким почерком, и спросил:

– Так, какой у вас первый вопрос?

– Организация ПДП и памяти в МП системах. Принцип прямого доступа к памяти.

– Рассказывайте.

Я начал воспроизводить туманные термины и выражения, роившиеся в голове. Преподаватель кивал головой, поглядывая в листки, и через минуту прервал ответ:

– Хватит. Второй вопрос.

– Структура и функционирование типовой МПС на базе К1821 ВМ85. МП К1821 ВМ85 является улучшенным вариантом 580ИК80, то есть в одном кристалле объединены... – начал тарабанить я.

– Хорошо. – Он подвинул чистый лист бумаги и попросил нарисовать временные диаграммы рабочего цикла МП К1821 ВМ85. Я уверенной рукой вывел какие-то линеечки и квадратики.

– Пять баллов. Вашу зачетку.

Я очнулся. Боли не было. Меня тряс за плечо сосед по парте Дима, забубенный любитель пьянок, халявы и преферанса:

– Рома, подъем. Пиво будешь?

– Нет, Димон, – отказался я. – Дела есть.

Меня осенила догадка. Я направился в библиотеку, обложился справочниками по микропроцессорам и, десяток раз перелистав их взад-вперед, нашел ответы на оба вопроса, только что привидевшихся мне. Возбужденный, подталкиваемый изнутри толчками: «не зря, все не зря, не зря», я старательно переписал мудреные слова в тетрадку и напоследок, готовый сорваться в радостный пляс, изучил временные диаграммы. Во мне клокотала, бурлила уверенность, что все привиделось неспроста, что кто-то заботился обо мне завтрашнем и нужно обязательно проверить догадку. Я был уверен, что завтра все должно случиться так, как привиделось. Воодушевленный и ликующий, я поехал на квартиру.

К моему приходу Жора закончил расставлять посуду в кухонном шкафу и с радостной вестью «Теперь можно жить!» встретил меня у дверей. Я же кисло поморщился, вспомнив о том, что предстояло завтра. Возбуждение пропало, оставив трезвую мысль: «А если попадется другой билет, что тогда?»

– Когда экзамен? – поинтересовался Жорик.

– Завтра в десять.

– Времени вагон. Успеешь подготовиться на пять баллов. Последний?

– Да, потом каникулы.

– Это хорошо, очень-очень хорошо. Поехали обедать.

После обеда мы заехали на улицу Александра Невского и – такого чуда я даже представить не мог! – в магазине, расположенном на первом этаже номенклатурного кирпичного дома, походя купили телевизор, видак и холодильник. Вот это да! Я не стал ломать голову над вопросом «откуда у Жоры деньги и за что мне такая благодать?». Я не стал размышлять, прикидывать, соображать и прочее. Я просто обалдел. Я тихо млел и растекался счастием. Всю сознательную жизнь я трепетно мечтал приобрести, хоть какой-нибудь завалящий видеомагнитофон, пусть плюгавенький «Электроника ВМ–12», а тут настоящий четырехголовый видачина и «Сони Тринитрон» с диагональю двадцать девять дюймов.

Точно в сказке, мы небрежно подрулили к магазину, зашли в торговый зал, скользнули взглядами по прилавкам, и Жора, ткнув пальцем в сторону самого большого телевизора, скомандовал: «Заверните-ка вот этот ящик. Ага! И видак к нему подберите, чтоб двойка была». Шустрые продавцы так и сделали, а мы – солидные покупатели! – побродили по торговому залу, Жорик поприценивался к каким-то безделушкам, а потом взял и оплатил до кучи самый большой холодильник. У меня в груди екнуло. Что будет следующим? Увы, на этом шоппинг закончился. Жорик пересчитал имевшуюся наличность и сказал: «Остальную технику купим позже». Я спорить не стал.

Мы кое-как разместили свежекупленную аппаратуру в «жигуленке», расставшись при этом с коробкой из-под телевизора – не влезала никак, пообещали заехать за холодильником через полчаса на грузовике и поехали домой.

Выгрузив покупки, Жорик скомандовал: «Подключай и проверяй. Я за холодильником!» и хлопнул дверью. Я распаковал видеомагнитофон, установил на тумбу, подсоединил к телевизору и воткнул видеокассету с музыкалкой, купленную предусмотрительным Жориком по дороге. Ах! Не могло такого быть, но случилось. Я скакал ретивым козликом и не верил в счастье. Не могло такого случиться со мной, не могло, но случилось! Сколько раз, отдавши рублик владельцу общажного видеосалона, я смотрел на моргавший экран «Горизонта» и грезил о дне, когда приведу домой понравившуюся девчонку, небрежно задвину кассету с «Эммануэлью» в видак и, развалившись на диване, подмигну: «А ну, киса, давай позырим че там кажут». Эта мечта, одна из самых сладких, носилась в голове сотни тысяч раз и теперь была близка к воплощению. Все необходимые атрибуты будущего счастья – телевизор, видак и широкий диван – куплены, установлены на место и ждут начала эксплуатации. Дело за девчонками!

Я подпрыгнул до потолка, а потом, хохоча, рухнул в кресло. Взял в руки пульт и начал гонять взад-вперед кассету с видеоклипами зарубежных музыкальных коллективов. «Иниксэс», «Элис ин Чейнс», «Хаус оф Пэйн», «Сью энд зе Баншиз» и «Томпсон Твинз» мелькали один за одним. Надо же! Час назад я имел смутное представление, кто это такие, а теперь, нате! завидуйте! живут красавчики в моем телевизоре!

Хорошо! Все просто распрекрасно!

Вскоре подъехал славный Жора с холодильником, трехкамерным «Стинолом», и силами двух грузчиков установил его на кухне. Грузчики быстро удалились с бутылкой водки в кармане. Жорка постоял в задумчивости на кухне и констатировал печальный факт: «Во, дурак! А про кухонный стол совсем забыли». Я махнул рукой: «Ерунда, пойдем видак смотреть!»

Жорик согласно кивнул головой: «Ерунда» и вынул из шкапчика бутылку шампанского «Барбера Асти». Потом сходил в свою комнату и вернулся с двумя хрустальными фужерами и коробкой конфет. Мы встали у окна. Я распечатал коробку и выковырял пару конфеток. Жора, пукнув пробкой, откупорил бутылку шампанского и разлил пузырящийся напиток по фужерам.

– Один мой знакомый, между прочим, владелец банка, говаривал: «Никогда не бухай на пустой желудок и на пустой бумажник.» Поэтому, предлагаю выпить за то, чтоб с нами никогда не случалось ни того, ни другого! – выдал глубокоумный тост Жорка. Я в знак полного согласия чокнулся с ним и сделал глоток.

Мы перебрались в комнату с телевизором и под просмотр достижений западного шоу-бизнеса, закусывая шампанское конфетками, усугубили бутылку, потом еще одну. Минут через двадцать как-то незаметно окосев – с чего? с плодово-ягодной газировки? – приняли совместное решение, что утро вечера мудренее. Жорик выдал комплект постельного белья, подушку с одеялом – все новенькое, с бирками – и был таков, скрылся в своей комнатушке. Полминутки спустя оттуда донесся громкий храп. Я тоже не мешкал. Быстро разобрался с постельными принадлежностями, нырнул под одеяло и моментально уснул. Впрочем, спал неровно и недолго.

Меня кололо в мозжечок неясное предчувствие беды. Когда я, в сотый раз перевернутый им, разлепил глаза и глянул на часы – «половина первого, какая беда? все спят…» – непонятная злая сила сдавила виски и окончательно разбудила. Я, вспотевший как мышь, потряс головой, сгоняя зыбкие остатки легкого похмелья. Что? Что такое? Я увидел поток света, посылаемый уличным фонарем в окно… отражаемый с потолка на пол, на котором лежал...

... на котором валялся конспект, написанный сегодня в библиотеке. Я поднял тетрадку, добрался до туалета, расположился на унитазе и, потряхивая гудевшей головой, приступил к изучению...

8 - такого быть не могло

25 июня 1993г.
пятница
10-00

Такого быть не могло. Невероятно, немыслимо, непредставимо, но экзамен я сдал так, как привиделось накануне. Со спокойным сердцем вытянул билет, нахально уселся перед преподавателем за первую парту и, не ерзая, не суетясь, с олимпийским спокойствием перекатал на бумагу все, что хранилось в памяти после ночного бдения. Вопросы экзаменационного билета вызубрил от сих до сих. Как только я прекратил терзать бумагу терминами и схемами, экзаменатор подошел к столу, глянул на исчерканные листочки и спросил:

– Так, какой у вас первый вопрос?

– Организация ПДП и памяти в МП системах. Принцип прямого доступа к памяти.

– Рассказывайте.

Я начал воспроизводить мудреные термины и выражения, теснившиеся в голове. Экзаменатор кивал головой, поглядывая в листки, и через минуту прервал ответ:

– Хватит. Второй вопрос.

– Структура и функционирование типовой МПС на базе К1821 ВМ85. МП К1821 ВМ85 является улучшенным вариантом 580ИК80, то есть в одном кристалле объединены... – начал тарабанить я.

– Хорошо, – он подвинул мне чистый лист бумаги и попросил нарисовать временные диаграммы рабочего цикла МП К1821 ВМ85. Я уверенной рукой нарисовал хитромудрые линии и квадратики, вызубренные накануне.

– Пять баллов. Вашу зачетку.

Я, не радуясь полученной отметке, покинул аудиторию. Постоял в пустом коридоре, вздохнул, спустился вниз и вышел на улицу. Там сел на скамейку под елями у главного корпуса.

Погода стояла прекрасная. Мягкий летний день расцветал во всей красе – зелено, свежо, легко. Бодрый ветерок шевелил еловые лапы над головой. В зачетке сияла запись «Отлично». Все предпосылки для безмятежного студенческого счастья наличествовали, но я не радовался. Сидел и напряженно размышлял.

«Что это было? Как такое могло случиться?» – пытался сообразить, но тщетно. Вчерашние радость и возбуждение сошли на нет, оставив трезвый взгляд на вещи: «Однозначно, это связано с Жориком, со шрамом на животе, с листком бумаги, на котором когда-то, в каком-то сумасшедшем бреду отпечаталась моя ладонь. Но что из всего этого следует? Что еще случится? И кончится ли эта чертовщина хорошо? Может, все будет скверно и ужасно?»

Я ничего не мог понять. Единственное решение, к которому я пришел, было следующим: если еще раз случится подобное видение, надо будет поступить наперекор и посмотреть, что выйдет. Точно. Наперекор.

Пожалев об отсутствии под рукой бутылочки пива, я встал и вышел за институтскую проходную.

Ха! Кто бы сомневался!

Меня встретил развеселый Жорик, крутившийся возле черной «Ауди-100». Наверное, опять угнал. Я похвастался «пятаком». Он похвастался тачилой – купил только что, точно не угнал, зуб даю! всего за полтораху зелени, дешево, потому что без документов, зато потом скинем за трешку минимум, уже договорился, бабосов срубим в легкую… – и повез меня в далекие замоскворецкие нежилые дебри, туда, где я никогда ранее не бывал.

Поколесив по пыльной промышленной зоне за Москвой-рекой и пару раз заблудившись, мы все-таки доехали до четырехэтажного длинного строения без вывесок и опознавательных знаков. Только адресный указатель «Научный проезд, дом 6» висел, пылясь, на серой выщербленной стене. «Бывший полусекретный институт. НИИточмех называется, – пояснил Жора. – А я – гражданин США Джордж Джей. Коффин, вице-президент компании «Сайентифик Симметри», хочу сотрудничать с русскими учеными. Ты – мой ассистент, а вот, кстати, и визитки”. Он протянул пачечку картонок песочного цвета, на которых было напечатано: «Центр физико-химических исследований микробиологических структур. Роман Викторович Песков, кандидат технических наук, помощник руководителя проекта”.

– Это что?

– Бери-бери. Твое дело поддакивать и хмурить брови. Остальное беру на себя.

Мы пару минут потоптались в стеклянном вестибюле, ожидая под пристальным оком вахтера, когда нам вынесут пропуска. Потом сопровождаемые хмурой дамой неопределенного возраста поднялись на второй этаж и пустым гулким коридором добрались до двери с табличкой «Директор НИИ точной механики Гаврилин Юрий Анатольевич, доктор технических наук». Провожатая открыла дверь и кивком головы молча пригласила вовнутрь. Мы вошли и столкнулись с неожиданной для упадочного царства академической науки очаровательной улыбкой: «Здравствуйте, мистер Коффин».

Улыбка исходила от яркой миловидной блондинки, видимо, секретарши директора. Жора с неизвестно откуда взявшимся заокеанским акцентом ответил: «Уау, Любочька, очень рад уидедь уас», послал ответную голливудскую улыбку и продолжил: «Пресдавляйю свой компаньон, мистер Р-рроман Бескоу». Я кивнул головой, а Жорик вопросительно глянул на обитую дермантином дверь, ведшую непосредственно к директору. «Да, да, Юрий Анатольевич ждет вас, проходите» – колыхнулась всем телом Любочка. Кофин и я вошли в огромный кабинет. Навстречу из-за покрытого бумагами стола вышел высокий пожилой мужчина, сухопарый, сверкающий очками научный червь.

– Чем обязан? – спросил он, протянув не сгибающуюся в локтевом суставе руку, которую мы по очереди осторожно пожали.

– Имеем интерес к вашему заслуженному учреждению, – неотразимо улыбаясь, отрапортовал Жорик. Акцент его стал менее заметным.

– Очень интересно, – директор указал рукой на два кожаных кресла перед столом: «Присаживайтесь» и вернулся за свой стол. По селектору заказал Любови Александровне три чашечки кофе. Жора покрутил головой, оглядывая кабинет и словно бы примеривая на себя. Выдержал паузу, очень солидную и весомую. Начал рассказывать сказки про американскую науку, представителем которой является, про нехватку свежих идей на родине и про переизбыток оных в Раше. Потом исполнил арию заморского гостя про совместный бизнес и план приобрести здесь один маленький, но очень-очень профит (как это по-русски, а, да, прибыльный) заводик, производящий нечто, не имеющее аналогов на Западе, нет, конечно, кое-что похожее есть, но вы, русские, сделали такое...

Директор довольный закивал головой. Глаза его приняли лучезарный и в то же время скромный – ну что вы, что вы, вы все преувеличиваете – оттенок, как будто это сам д.т.н. Гаврилин придумал нечто, отсутствующее на Западе и валяющееся в России под ногами.

Потом Жора порассуждал с Юрием Анатольевичем о проблемах русской науки и минут через десять его речь плавно прикатилась к тому, что «Сайентифик Симметри» хочет открыть в Москве представительство, директором которого будет «этот молодой, талантливый ученый, поработавший два года в Стэнтоне и имеющий колоссальный научный опыт». При этих словах я скромно потупился, выудил из кармана визитку и передал ее Юрию Анатольевичу. Жора, закончив петь дифирамбы, резюмировал, что компания «Сайентифик Симметри» будет счастлива открыть оное представительство под сенью учреждения, возглавляемого Юрием Анатольевичем, и внимательно посмотрел на директора.

Тот задумался, пожевал губами, отхлебнул кофею и предложил вызвать своего зама по АХЧ Ивана Тимофеевича. Жорка по-простецки улыбнулся и сообщил, что с господином Рудаковым этот вопрос вчерне обсуждался и в принципе никаких проблем возникнуть не должно. Помолчал и добавил: «Мы планируем нанять небольшой, человек восемь, штат сотрудников и платить им в валюте столько, сколько «Сайентифик Симметри» платит своим работникам в Силикон Валлей, то есть тридцать-сорок тысяч долларов нетто в год. Против совместителей мы ничего не имеем, лишь бы они работали”. И еще раз искрометно улыбнулся. Юрий Анатольевич вторично пожевал губами и заметил, что надо подумать. Жора опять сверкнул жемчужной улыбкой: «Ради бога, мы не спешим. А чтоб было над чем думать, сразу предупредим, что хотели бы получить оффис на первом этаже вашего здания с окнами на Научный проезд. Метров триста общей площади. Всего хорошего, до завтра». После чего мы оставили директора наедине с мы

9 - переступив порог квартиры

25 июня 1993г.
пятница
13-20

Переступив порог квартиры, я, уставший от обилия свалившихся впечатлений, с намеком на возможный отдых спросил Жорика:

– Теперь чем займемся?

– Покупкой компьютера с принтером. Потом поедем тачку скинем. Я с утра порылся в журнальчике и отметил несколько контор, где торгуют железяки по сходной цене, – с этими словами Жорик кинул на стол толстенный фолиант. Ага, журнал «Мобиле». – Так вот, студент. Твоя задача проста как табурет. Надо прозвониться по конторам и выяснить, где есть в наличии приличный компьютер с монитором пятнадцать дюймов и принтер «Лазер Джет Хьюлетт-Паккард». Запомнил? Тогда, действуй.

Жора широко зевнул и ушел в свою комнату, а я присел к аппарату и, косясь на подчеркнутые Жорой телефонные номера, принялся терзать скрипучий диск.

На сорок каком-то звонке – наконец-то, семь потов сошло, то занято, то не подходят к трубке, а то радостно сообщают, что товар закончился – мне сообщили, что и то, и другое, и третье на складе наличествует, стоит все вместе четыре тыщи двести наличной зеленью и, если не хотим опоздать, нужно выезжать сегодня же, желательно сейчас. Товар разлетался как пирожки.

Подивившись кулинарному сравнению, я подробно записал как доехать до конторы, потом разбудил сомлевшего Коффина – уснул паразит! – и мы двинулись на сверкающей «аудюхе» в сторону Савеловского вокзала, туда, где продавалась искомая оргтехника. Поколесив по непонятно как заверченной развилке перед вокзалом, всякий раз выезжая не туда, куда нужно, нам удалось-таки вырулить на привокзальную площадь. Там мы внимательно изучили надиктованное и в самом деле обнаружили «сразу за вокзалом с левой стороны четырехэтажное кирпичное здание, у которого со стороны путей железная дверь, а рядом деревянная». Точно. Все было, как продиктовали, без обмана. За обещанной по телефону деревянной дверью была лестница, по которой протопав ножками до четвертого этажа, мы добрались до конторы, встретившей безрадостно и даже угрюмо. Никто не спешил радоваться приходу солидных клиентов, принесших зеленую наличность. Наоборот, сновавшие туда-сюда мужики с лицами, усталыми до отрешенности, только скользнули по нам хмурыми взглядами и продолжили перетаскивание больших и, наверное, тяжелых коробок из комнаты в комнату.

Кто же здесь продавец? Кто из этих дядек прожженный каналья-приказчик, или, как теперь говорят, «менеджер по продажам»?

– К кому по поводу компьютера, господа? Кто здесь главный по вычислительной технике? – громогласно задал вопрос не растерявшийся Жорик.

К нам подошел растрепанный парень с не выспавшимися красными глазами, одетый как грузчик, здоровый как грузчик, с лицом как у грузчика, и недовольно спросил:

– А вам че надо? Я главный.

– ...э-э. Мы тут звонили полчаса назад насчет компьютера и принтера.

– Ну?

– Можно купить?

– А, кажется, все продали.

– Как?!

– Ща посмотрим, – парень скрылся в какой-то комнате, потом прокричал оттуда: – Мужики, вам повезло. По одной штуке осталось.

– Уф. Сколько денег?

– А как мы договаривались?

– ...? Кажется, четыре двести наличными.

– Ну, давайте сюда.

Коффин покачал головой от такой безалаберной торговли и достал из кармана пачку долларов. Потом отсчитал сорок две бумажки и передал главному продавцу. Тот быстро – ш-ш-шшах! лишь мельканье пальцев и купюр!!! – пересчитал их. Одну банкноту потер ногтем, потом все спрятал в заднем кармане штанов и махнул рукой:

– Забирайте.

– А гарантия, а документы, – промямлил я.

– Гарантия месяц. Сломается – приносите сюда, заменим на новый. Если нужны документы, подождите минут десять. Вон в той комнате девочка оформляет.

Мы заглянули в указанную комнату и обнаружили там взмокшего дядьку с огромным списком в руках, который объяснял вконец замороченной девочке:

– По договору от двадцать пятого мая мы взяли сто винчестеров вместо ста пятидесяти. Недостающие вы обещали добить флопами. Потом еще было два договора...

– Плевал я на их документы, – сказал Жора, – Здесь бодяга на полчаса растянется. Поехали.

Все дорогу мы дивились, как неформально работают продавцы компьютерной техники. Жора крутил головой:

– Да-а, веселые ребята. Налогов не платят ни копья, а барыжат на миллионы. Учись, студент, плакаться в налоговой о тяжелой предпринимательской доле, а потом покупать квартирку в центре и шестисотый «Мерин».

– Они, что, совсем не платят налогов?

– А с чего им платить? Они тебе какой-нибудь документ дали, что слупили с гражданина Пескова четыре штуки баксов, а? У них оборот черным неучтенным налом, а по бумагам они за год пару битых дискет продадут и останутся в убытках. Верь мне, Рома. В этой стране никто, находясь в ясном уме и полном здравии, налогов платить не будет.

– Хорошо им, – вздохнул я, завидуя распрекрасной доле коммерсантов, тратящих прибыль на исполнение затейливых прихотей – яхту туда, виллу сюда.

– Ну, не совсем так. Свято место пусто не бывает. На любую хитрую деталь найдется приспособление с винтом. Есть на свете Робин Гуды, восстанавливающие справделивость. Бандиты называются. Вот на каком автомобиле мы катаемся? На угнанном у коммерсанта и нам проданном. Круговорот прибылей в природе. В веселое время живем, такого больше не будет никогда. Надо ловить момент.

– Хм. А мы чем будем заниматься? Давай тоже компьютеры продавать!

– Нет, опоздали. Этим сейчас занимается каждый второй. Нужно что-то новое мутить. Эх, Ромка, подзадержался ты на пару-тройку лет. Раньше такие дела лепились! В девяносто первом пацаны по лимону в день делали. Да, были возможности, был романтизм! Сейчас все сложнее и прозаичней. Бюджет не попилишь, к кормушке не пробьешься. Надо рисковать. Темы еще есть. Только непонятно, какая выстрелит так, чтобы хоп! и в дамки! Хочется банчок какой-нибудь замутить, но где взять деньги под открытие – не представляю. Начнем, наверное, со сбора ваучеров. Сдается, на ближайший год золотая жила будет там. Народу ваучеры достались на халяву. Что за бумажка – никто не понимает, даже рыжий. Надеюсь, за пару-тройку месяцев слупим немного бабок, а потом замутим что-нибудь серьезное. Только есть маленькое «но». Чтобы затеять чековый фонд, тоже нужен стартовый капитал. Вот где ж его добыть, хотя бы полтинничек? Как сказал Томас Фуллер: «Деньги появляются только из денег». А если нет денег – остается только труд с окладом по тарифной сетке. А это не совсем то, что нужно для счастья. Заколдованный круг, который надо разорвать. Ладно, прорвемся. Ты как, свободен?

– Свободен, как птица.

– Тогда летим!

Полетели…

10 - компьютер и принтер разместили на столе

25 июня 1993г.
пятница
16-40

Компьютер и принтер разместили на столе в моей комнате. Получилось очень солидно, даже помпезно. Вкупе с соседствующими телевизором и видеомагнитофоном они превращали обе комнаты в вотчину научно-технического прогресса. Чье угодно воображение могла поразить напичканная аппаратурой обстановка. Эх, пора гостей созывать и пыль в глаза пускать! Пока я бегал из комнату в комнату и, любуясь техникой, грезил, Жора пересчитал наличность и вздохнул:

– Денег в обрез. Надо «аудюху» сдавать. Полторашку на перепродаже поднимем. А времени техпаспорт рисовать нету. Кругом проблемы. Студент, посиди здесь, разберись с компьютером, я скоро буду.

– Жора, я с тобой.

– Как хочешь. Но поимей в виду – дело стремное. Могут табло начистить, если поймают.

– Не поймают, – улыбнулся я. Находясь рядом с Жориком, испытывал необъяснимое чувство эйфории, сходное с тем, что переживает пятилетний карапуз, забравшийся в Первомай на шею папаньки. Жаль, что отменили праздничные демонстрации трудящихся.

Мы вышли во дворик, сели в автомобиль и покатили переулками до Петровки, потом мимо Лубянки в область. Из радостного Жорика потоком лилось громадье планов:

– ... конечно, купим до кучи цветной струйник, сканер, ламинатор, все дела, наймем дизайнера грамотного, хотя... Хотя в дуб он не вперся, сами управимся. Когда наладим технику, верь, студент, такие бумажки начнем стряпать, ни одна экспертиза не учует подвоха. Я на этом деле руку набил. Слышал такое слово – вексель? Вещь! Затрат – мизер, а поиметь можно столько… столько… ты даже не представляешь сколько. Главное – поделиться долей малой с кем надо и вовремя соскочить... Вот же ж суки, – ни с того, ни с сего выругался Жорик. – Так и знал! Сейчас заправят нам по самые патисоны.

– Что такое?

– Менты у развилки.

– Какой развилки?

– А вон, через сто метров. И развернуться никак нельзя. Ну ладно, авось обойдется.

Не обошлось.

Мы доехали до развилки и снизили скорость почти до пешеходной. Не помогло. Стоявший у белой милицейской «семерки» пузатый капитан-гаишник лениво сделал отмашку жезлом. Мол, давайте, птахи залетные, заруливайте на разговор с дядей Степой-милиционером. В «семерке» сидел еще один блюститель порядка в бронежилете и с автоматом на коленях. Очень эффектно сидел. Дверь была распахнута настежь, и его воинственный вид вызывал уважение к органам правопорядка. Пришлось подчиниться. Капитан вразвалку подошел к Жоркиному окошку и, небрежно козырнув, пробормотал себе под нос: «Капитан Бмбмбмумов, а предъявим-ка документики».

Жорик выскочил из машины и затараторил:

– Слышь, кэп. Документы сегодня с утра вместе с барсеткой сперли. Вот еду заявлять. Отпусти, командир, а?

– С утра сперли, говоришь? Сейчас посмотрим, чего у тебя сперли,– капитан заглянул в салон, скользнул взглядом по мне и снова обратился к Жорику: – Хорошая машина, да? Номера-то хоть помнишь? Э-э-э, стоять, не подглядывать.

Жорик, виновато сопя, принялся изучать свои полусапожки.

– Значит, говоришь, с утра сперли?

– Барсетку с документами, – просипел Жорик.

– И едете заявлять? – продолжал капитан, не обращая внимания на лепет Жорика. – Помочь не надо, уважаемый? Давай сейчас заявим по рации?

– Не надо. Может, договоримся?

– Договориться, значит? А зачем? Хозяин, наверное, мечется, бричку ищет. Может, премию объявил, а? Большая премия, наверное, будет? Вон какую ласточку отхватили.

– Капитан, давай по-свойски договоримся. Зачем тебе меня сажать?

– Для плана, для галочки. А как ты хочешь договориться?

Жорик показал капитану пачечку рублей. Тот мельком глянул и хлопнул Жорика по плечу, зычно расхохотавшись:

– Ты чего, мальчик? «Запорожец» угнал, что ли? Или денег жалко? Если жалко, то учить тебя надо. На лесоповале, думаю, научат. Времени много будет, года два-три.

– Да не жалко, просто больше нету.

– А куда лезешь без денег? Нет, тебя точно надо сажать.

Жорик сник, скукожился, но вдруг, словно что-то вспомнив, начал рыться по карманам и карманчикам. Через минуту откуда-то из-за подмышек выудил увесистый перстень, усыпанный сверкающими камнями – брызги прозрачных слез на солнце.

– Миллион стоит, – полюбовался игрой самоцветов Жорик и вручил перстень капитану.

Капитан осторожно взял драгоценность в руки, поднес к носу и пристально вгляделся в лучезарную игру камней.

– Фианит? – недоверчиво покосился он на Жору.

Тот обиделся:

– Я что, на цыгана похож? Фамильные бриллианты.

– Где спер?

– В совке такого ни у кого нет. В одном испанском музее предок взял на память, давно, еще до революции. На обратной стороне смотри – рыцарский герб выдавлен.

Капитан повертел перстень в руках и сунул в карман:

– Ладно, проваливайте, чтобы я вас больше не видел, – после чего обратился к напарнику, сидевшему в машине. – Санек, сообщи дежурному, обнаружена «Ауди-100». Подозрение, что угнанная. Пусть узнают, поступали заявления об угоне или нет...

– Чего теперь будем делать? – спросил я Жорика, покинув автомобиль. Как стало понятно, нас переквалифицировали в пешеходы.

– Не знаю. Эх. Прав был Федор – кататься на паленых тачках нарядно, но исключительно в краткосрочной перспективе. Ладно, поперли домой. На рогатом доедем.

– А что за перстень ты ему отдал? – спросил я Жору. – Он на самом деле стоит тысячу баксов?

– Больше. Значительно больше. Да ты не парься. Перстенек не простой, а оборотный. Сменит пять-шесть владельцев и назад вернется.

– Чего?

Жорик странно улыбнулся и сказал:

– Пятый или шестой владелец перстня сам вернет его. Перед смертью. Ну, может, седьмой. Конечно, красиво: один перстень, семь трупов. Но десять было бы лучше. Вот только даже до восьмого добить не получается. Тяжелые времена, ничего не спланируешь толком…

Какой-то бред. Странный он, этот Жорик, и взгляд у него такой бездонный, пугающий. Стало вдруг отчетливо ясно – этот человек, это существо не шутит. Оно знает все, и место его не здесь, на этой земле, а там, под сверкающим красным небом...

Брр-ррррр! Я моментально покрылся гусиной кожей, стало вдруг холодно и неуютно.

– Не боись! Пока совсем не до тебя, – Жорик легонько щелкнул меня пальцем по носу, выведя из состояния оцепенения. – Подумаешь – без колес остались. Наверстаем. Дай-ка черкану кой-чего, пока троллейбус не подъехал.

Жорик вытащил из заднего кармана джинсов блокнотик, замызганный до крайней степени непотребства, без обложки, с лохматыми листиками в пятнах, кляксах и каракулях. Извлеченной из нагрудного кармана авторучкой начал что-то черкать и приговаривать: «Так, Храпченко пошел… Красному звякнем и перенесем на завтра… Вот сюда Игорька и Петровича… Тут опять Петрович, надо убрать… Вместо него Танечку вписываем… Так-так-так…»

Я глянул на противоположную сторону дороги. Там один милиционер надиктовывал что-то в рацию, периодически заглядывая в салон «аудюхи», а второй восседал в «семерке», ни разу не переменив воинственной позы. Ничего интересного больше не увидел. Я перевел взгляд на проезжую часть. Ага, троллейбус подъезжает к остановке. Интересно, какой маршрут? Наш?

Жорик перестал множить каракули, глянул на троллейбус и скомандовал: «Поехали».

Мы загрузились через заднюю дверь в салон, наполненный на три четверти. Я примерился, как бы получше занять место у заднего окна, меж двух мешочников, но опоздал. Наглец и нахал Жорка согнал с сидений двух тинэйджеров: «А ну, кыш, пионеры. Уступите место инвалиду, не видите, нога деревянная?», после чего подозвал меня, объясняя окружающим: «У него тоже деревянная. Опаздываем на слет одноногих». Я чуть не сгорел со стыда, но что это? Легкий укол в затылок подтолкнул меня к Жоре, и я, почесав ногу: «Зудит, не умеют протезы делать», уселся рядом с ним.

– Интересное здание. Кажется, мутили там кооперативчик лет пять назад, – через пару остановок изрек Жорик. За окном высилось строение, похожее на учреждение науки: пыльное, унылое, но с колоннами и витиеватыми финтифлюшечками по фасаду. – В твоем списке значится?

– Не знаю, – пожал я плечами.

– Сейчас проверим, – он порылся в карманах, извлек три мятых листочка и подмигнул мне: – Бумаги никогда не выкидывай. Пригодятся.

На полминуты погрузился в изучение моих давешних записей, потом заключил:

– Если это не НИИФизматнаук и там директор не Вячеслав Александрович, значит, нам сегодня точно не везет. Приготовься, выходим.

Нам в тот день немного повезло. Директорствовал в запыленном заведении Вячеслав Александрович Копьев, встретиться с которым, как объяснил словоохотливый вахтер преклонных лет, ну никак не можно по причине позднего времени. Мы вздохнули, а сотрудник охраны поинтересовался: «А вы, собственно, кто такие?»

Жорик, ничуть не смутившись пред бдительными очами вахтера, ответствовал:

– Забыл, отец? Я тут до перестройки умственным трудом занимался. Не помнишь? Ну да ладно, к Алексанычу завтра в гостечки заскочим. Заявку на проход как раньше оформлять?

– А то ж. Порядок быть должон, – дед горделиво выпятил грудь, как будто поддержание порядка исключительно его заслуга.

Вернулись мы на квартиру поздно. Я чувствовал себя после разговора с милицией не очень уверенно. Перспективы рисовались не радужные.

– Не переживай, Ромка. За соучастие впаяли бы трюльник условно, и делов-то. Стал бы авторитетным предпринимателем, – успокоил меня Жорик. – Не бери в голову. Тут поважнее дела начинаются. Кольцо в путь отправилось, через пару-тройку дней вернется. А что это значит?

– Что?

– Начинаем новый блокнотик вести. Понял?

– Не понял.

– Спать иди. Потом поймешь. Эх, молодо-зелено. Ну что вылупился? Давай баюшки-баю, отоспись. Завтра тяжелый день предстоит.

Я пожал плечами, быстренько сообразил постель и, еще быстрее раздевшись, завалился спать. Сквозь сон до меня доносились Жорины восклицания, междометия и прочие неидентифицируемые звуки. Похоже, переполнялся эмоциями при переносе записей из старого блокнота в новый. Не знаю. Меня волновало другое. Я засыпал с надеждой на новый день, который принесет деньги и покой, который превратит несчастного Ромку в счастливчика Романа, сыто щурящегося на мельтешенье жизни у ног. Может быть не зря было продано то, что в сущности не нужно. Додумать я не успел, уснул…

11 - Жорик треснул меня подушкой

26 июня 1993 года
суббота
9-00

Жорик треснул меня подушкой и таким образом разбудил. Пока я крутил головой по сторонам, с трудом возвращаясь в реальность, он, не расставаясь с подушкой, развалился в кресле, разместил на пузе телефон и принялся названивать Андрюшам, Верочкам и прочим абонентам, имена которых высматривал в новом блокноте. Я побродил по квартире, не представляя, чем заняться, не понимая, зачем Жорику понадобилось будить меня в девять утра. Минут за двадцать я окончательно проснулся, принял душ, привел в порядок и внешний вид, и внутреннее состояние. Взбодрился, встрепенулся и тут же сообразил немудреный завтрак из десятка бутербродов и яичницы-шестиглазуньи, половину которого быстренько умял. Другую половину завтрака оставил Жорику. Тот по-прежнему терзал телефонный аппарат, делая страшные глаза, как только я пытался включить телевизор или магнитофон. Требовал тишины.

Я чуток послонялся по квартире и нашел занятие по душе – включил компьютер, поводил мышкой туда-сюда, покликал в иконки и обнаружил игру «Пасьянс». Развлечение на ближайшие пару часов было найдено.

В двенадцатом часу, когда победная тактика более-менее отложилась в голове, Жорик оторвался от телефона и скомандовал: – Едем!

Уже на улице, дожевывая на ходу третий бутерброд, Жорик промычал, что неделя начинается напряженная, хватит расслабляться и вообще… Что именно «вообще», я не понял. Жорик промурчал какую-то нечленораздельную муть, потом проглотил-таки последний кусок и четко проартикулировал – «Хорошо пошло. Никогда не экономь на колбасе».

Икнул и добавил: «А лучшая колбаса - это толково прожаренный кусок телятины».

Я не возражал. Спешил вместе с ним к ближайшей станции метро. Машины у нас не было. Ясных перспектив, как заработать денег – тоже. Вообще ничего не было, кроме пригоршни долларов в кармане у Жорика. И с теми пришлось расстаться в ближайшем обменном пункте, чтобы купить жетоны на метро. Что-то знакомое примерещилось возле турникетов, но тут же пропало.

Мы спустились на платформу и поехали к станции «Третьяковская». Там поднялись наверх и недолго, минут пять, шли пешком до узкого пыльного переулка, носившего название Калязинский. Конечной целью путешествия оказался ресторан с лаконичной надписью «Терем» на доске, прибитой над входной дверью. Я скалькуровал соотношение Жориных долларов с курсом обменника и подумал, что он шутит. Отнюдь. Оглядевшись по сторонам, Жорик уверенно зашел вовнутрь. Я, невольно подражая ему, тоже обернулся, отметил, что местечко казалось глухим, безлюдным – пыльный пустой переулок с двумя рядами купеческих домиков в два этажа. Ничего более – ни машин, ни пешеходов. Даже засомневался, что нахожусь в одном из исторических центров Москвы. Ни дать, ни взять – райцентр в Нечерноземье, натуральный въезд в Старгород со стороны деревни Чмаровка. Вздохнул и последовал за Жорой в ресторан, не представляя, что там можно делать с нашей позорной мелочью.

Жорик не унывал Наоборот, выглядел жизнерадостным и самодовольным. Он деловитым взглядом окинул помещение, дождался, пока я подойду поближе, и сунул под нос свои часы:

– Обрати внимание, студент. От дверей до дверей – ровно тридцать минут пути. Удобно.

Я пропустил замечание мимо ушей. Вглядывался в циферблат, пытаясь прочесть марку часов. Эге, «Ориент», те самые, снятые с хозяина «бымера». Красивые, мне б такие. А вот полчаса пути в один конец – это много. Ни к чему ездить на прием пищи туда-сюда, теряя по часу времени на дорогу. Жорик, похоже, придерживался иного мнения. Оглядывал обстановку, тихонечко насвистывая мотивчик из ковбойских фильмов.

Хм. Внутреннее пространство ресторана пребывало в состоянии таком же замшелом, как внешнее. Огромный полутемный зал, столов на двадцать, наверное. Справа у стены, если приглядеться, можно обнаружить небольшой подиум. Ага, это – сцена, вот колонки, вот прожектор. Хм... За сценой в полусумраке еле угадывалась длинная барная стойка, чуть подсвеченная сбоку световым панно с надписью «Хайнекен». Действительно, похоже на салун где-то в прериях Дикого Запада. Никого в зале, лишь две персоны, моя и Жорика, тревожили тишину и покой кабака поскрипыванием половиц под ногами. Жорик задумчиво оглядывался, словно решая некую геометрическую задачу, связанную с помещением. Медленно водил головой как жалом по сторонам. Ни дать ни взять, вычерчивал в уме медианы, хорды и биссектрисы. В итоге ткнул пальцем на столик в глубине зала, между барной стойкой и сценой: – Здесь.

Я пожал плечами, походя прихватил с барной стойки меню и присел за указанный столик. Подвигал стулом, подстраиваясь под местный тусклый свет, и погрузился в изучение списка предлагаемых блюд. «Однако! Ну и цены», – разочарованно заключил я, ознакомившись с правыми столбцами меню. Жорик никак не реагировал. По-прежнему крутил головой по сторонам, переводя взгляд то на входную дверь, то на дверь для персонала за барной стойкой.

– Здравствуйте! Что будем заказывать? – девичий голос откуда-то сбоку заставил меня вздрогнуть, а Жорика – отвлечься от геометрических шарад.

– Два Гиннеса, – сделал он заказ официантке, подкравшейся как тень, со стороны входной двери. – Если не будет, тогда на свое усмотрение.

Девушка в униформе – белый верх, черный низ – зажгла свечку на столе, отошла, через минуту подошла, принесла две кружки светлого пива, на Гиннес не похожего, опять отошла к барной стойке, щелчком включила радио, точно, «М-Радио», прогундевшее «такие синие глаза, что я не устоял»… там же, за барной стойкой, мелькнула тень бармена… кто-то за спиной прошелся по залу, где-то рядом громко засмеялись… Определенно, место казалось более оживленным, чем при первоначальном впечатлении. Мне стало полегче.

После трех глотков пива чувство необъяснимого дискомфорта улетучилось. Я даже чуток захмелел. Меня перестало беспокоить, что судя по обменному курсу 1050 рублей за доллар, у Жорика денег хватало лишь на две кружки импортного пива.

12 - отсутствием средств Жорик не парился

26 июня 1993 года
суббота
12-10

Отсутствием средств Жорик не парился. Выхлебал полкружки пива, потом достал из кармана блокнотик с ручкой и начал ровным почерком вписывать данные. Какие именно – видно не было, однако прекрасно слышалось: так, Верочка пошла, так, Коляна с Вероникой вставили, дальше Настю, потом Ромку, тут пионеры, сюда мента. Хм, уже неплохо. Восемь. А если еще вот сюда Кирилла и на него подвязать…»

Когда Жорик сбился на нечленораздельное бормотание, к столику подошла женщина лет тридцати с хвостиком – упитанная крашеная блондинка в выразительных округлостях и выпуклостях. Жорик проехался по ним взглядом снизу вверх и, добравшись до сочных ярко-красных губ, вскочил из-за столика:

– Настюша, рад видеть! Присаживайтесь.

Жорик махнул рукой в мою сторону: «партнер по бизнесу Роман», потом в Настину сторону: «Главный бухгалтер Анастасия Игоревна».

Анастасия Игоревна чуть скривила губки в капризной улыбке и осторожно присела между нами, готовая вот-вот вскочить и броситься наутек. Жорик на ее напряженный вид внимания не обратил. Махнул пива до дна, потом с шумом-грохотом передвинулся поближе к главбуху, чуть ли не на пухлые колени взгромоздился, и, перейдя на полушепот, поинтересовался:

– А директор у вас кто?

– Яков Семенович, только он не появляется почти, – Анастасия Игоревна недовольно повела плечиками, словно переживая за дела предприятия, брошенного руководством на произвол, а также намекая на непозволительную фривольность кудлатых граждан.

Жорик намек понял. Отодвинулся на расстояние, считающееся среди бухгалтеров приличным и, разглядывая пустую кружку, поинтересовался:

– А чем Семеныч по жизни занимается? Сурепку корчует на даче?

– Нет. У него еще два ресторана есть, но своих. Вот там он все время и пропадает.

– А этот чей?

– В собственности трудового коллектива. У Якова Семеныча здесь пятнадцать процентов. А свои рестораны он открыл года три назад. Кооперативные сначала были, а после ГКЧП на себя переоформил. Там и зарабатывает.

– Понятно. На втором этаже что находится?

– Тоже наши помещения. Яков Семенович сдает их в аренду, но кому и за сколько – не знаю. Я только с официальными платежами дело имею, там немного. На коммуналку хватает и так, по мелочи, на хознужды.

– Понятно. А как со всякими неофициальными проблемами?

Анастасия Игоревна вопрос не поняла. Удивленно посмотрела на меня, на Жорика, потом сделала бровки домиком и, обращаясь куда-то сторону бара, позвала:

– Миша!

За барной стойкой нарисовалась могучая фигура бармена. Хм. Чрезвычайно могучая фигура, способная справиться с любой ситуацией, деликатно названной «неофициальной».

Жорик хрюкнул, завис, скрючившись над столом, но быстро справился с внезапным приступом веселья.

– Нет, нет. Совсем не это. Как у вас с бандитами? Типа, с крышей как разбираетесь? Времена непростые, всякое бывает. Слышал, у вас какие-то проблемы появились.

Бровки Анастасии Игоревны вернулись в исходное положение:

– Не знаю. Только Яков Семеныч можно ответить. Он никому не докладывает. Наше дело маленькое. Но, кажется, две недели назад появились какие-то мазурики. Каждый вечер приходят, сидят вон там в углу. Посидят часа два, поедят по мелочи и уезжают. Ничего не пьют, так что никакого от них толка, – Анастасия Игоревна повела пухлыми плечиками. Бюст ее при сем движении колыхнулся морской волной, а личико приняло оскорбившийся вид. Очевидно, в глазах главбуха трезвость не относилась к истинным мужским добродетелям. Лучше бы господа-бандиты хлестали горькую литрами и швыряли деньгами налево и направо, как в кино. Ах, какие видные мужчины играют там криминальных элементов, не то что эти, селяне беспортошные… Жорик внимательно проследил за переменами в выражении лица Анастасии Игоревны – от печального до мечтательного и обратно к недовольному. Энергично почесав затылок и порядочно взъерошив шевелюру, без того всклокоченную, Жорик заговорщицки приблизился к даме:

– Скоро их не будет. Теперь смотрите. На днях милиция появится здесь, все опечатает. Начнут оперативные мероприятия. Вы передайте трудовому коллективу, что придется пару-тройку деньков прогулять. Будет Яков Семенович интересоваться, скажите ему, что пришли еще одни, совсем новые бандиты. Всех постреляли, теперь очень сильно хотят с ним поздоровкаться. Думаю, ваш Семеныч на пару месяцев потеряет интерес к ресторану. За пятнадцать процентов он рисковать не будет. А заступаться за него, насколько я понимаю, некому. Поэтому без суеты и пыли сами все сделаем, как договаривались. И еще. Арендаторам со второго этажа передайте, что договор аренды окончен с сегодняшнего дня и пролонгирован не будет.

– Как это?

– Ну вот так. Впрочем, лучше дождаться, когда милиция нагрянет, а потом идти к ним.

– А когда она нагрянет?

– Скоро. Думаю, сегодня. В крайнем случае, завтра. Ну-с, вам все понятно?

– Да.

– И последнее. Во сколько эти новенькие приходят сюда?

– После пяти.

– Отлично. Будем ждать. И еще, напоследок. Мы с другом пива тяпнем по паре кружечек. Впиши на мой счет. Ясно?

Анастасия Игоревна кивнула, встала, прошла за барную стойку, перекинулась парой слов с барменом и вышла из зала через неприметную дверь.

Жорик проследил взглядом за бухгалтерской фигурой и радостно хлопнул в ладоши:

– Ну, вроде как завертелось-закрутилось. Начались дела потихонечку. Не забыть бы про запасной выход. Кажется, через него можно попасть напрямую во внутренний двор, если я правильно представляю. Очень удобно. Хорошо бы окрестности обозреть да на второй этаж сгонять, поглядеть, что там за богадельня. Может, пригодится потом. Допил пиво? Ну, пойдем, прикинем штуцер к носу!

Ресторанный двор оказался автомобильной стоянкой на шесть машиномест, окруженной высокими кирпичными стенами с трех сторон. С четвертой стороны располагалось двухэтажное здание ресторана и металлические ворота. Жорик прошелся от стены до стены, потом от ворот до противоположной стены и в итоге смачно сплюнул под ноги:

– Десять на восемь, не нравится мне это. Хорошо, что у домиков стены глухие, без окон.

Я пригляделся. Действительно. Слева, справа и позади возвышались соседние двухэтажные дома, чьи стены показались мне высокими кирпичными заборами. По какой причине Жорику не нравились восемьдесят квадратных метров, я сообразить не смог. Спрашивать постеснялся. Жорик стоял посреди двора с задумчивым видом, изредка поглядывал на автомобиль «Волга-2410», стоявший в углу двора, потом переводил взгляд на второй этаж ресторана, потом на меня, стоявшего под навесом. Вдруг Жорик повеселел:

– Эй, студент, окна видишь?

– Какие?

– Над тобой.

– Нет, навес мешает.

Жорик почесал макушку, сплюнул в сторону «Волги» и скомандовал:

– Пошли второй этаж смотреть. Вроде как может проясниться.

Не прояснилось. Второй этаж впечатления не произвел: битый линолеум на полу, серые обои на стенах, вспученный потолок в ржавых разводьях и две тусклые лампы в начале и конце коридора. Жорик прошелся туда-сюда, пересчитал количество дверей, постучал в крайнюю. Никто не ответил. Я, кажется, начал понимать, что его интересовали окна, выходящие во двор. Наверное, затевал устроить засаду или, наоборот, держать оборону.

– Ерунда это все – засада, оборона, штыковая атака. Делов на пять секунд. Ты лучше обрати внимание, что здесь восемь кабинетов, а на парковке шесть мест для машин. Месяца через три-четыре получим брожения в массах. Ну да ладно. С трудовым коллективом потом разберемся, а пока надо к встрече готовиться. С окнами вроде как понятно, главное – из-под навеса не высовываться. Ну, поехали, надо до пяти успеть. Время терять не будем.

– Куда поехали? – я не поспевал за Жоркиным потоком сознания.

– К одному хорошему человечку. Мне тут нашептали, что он может добыть все, что можно. И, за небольшую переплату, все, что нельзя, тоже. Особенно хитрые приблуды для встреч спортивных делегаций.

– Каких делегаций? Не понял…

– Потом поймешь. Пошли. Шевели копытцами...

13 - хороший человек Андрей Гусаров

26 июня 1993г.
суббота
12-50

Хороший человек Андрей Гусаров предложил выпить чай, зеленый или черный на выбор, потом внимательно выслушал жаркий Жоркин шепот и отрицательно помотал головой:

– Нет, не получится.

Жорик обескураженный, но не потерявший надежды на благополучный исход переговоров, тут же попросил два зеленых чая. Пока Андрей возился со стаканами, Жорик внимательно оглядел антикварно-помоечную обстановку и громко припомнил, что у егойного покойного дедули в подвальчике валяются без дела полсотни фарфоровых статуеток времен покорения Очакова. Пару минут спустя, отпив полстакана душистого напитка, Жорик чуть потише заметил, что содержимое вышеупомянутого подвальчика по окончании траура по усопшему может перекочевать куда-нибудь в место поприличней…

Дипломатически прокашлявшись, Жорик глянул на Андрея. Непроницаемое лицо антиквара, нумизмата, оценщика, скупщика и прочее-прочее-прочее осталось таким же непроницаемым, непробиваемым, неубиваемым.

– Нет, не могу.

Жорик махом допил остатки чая, зыркнул на меня, мол, чего расселся, пошли! ловить нечего, зря время потеряли!!! Андрей, не обратив никакого внимания на наше шебуршание, повозился с каким-то звякающим барахлом в дальнем угловом шкафчике, подвигал вазу на столе и что-то междометийное пробурчал под нос. Жорик замер. Я тоже затих. Ага! Андрей, оказывается, обнадеживал нас: – Ну, это. Не знаю. Вот. Тяжело сейчас с этим. Да. Если есть время, может чего получится. У других…

Жорик сверкнул глазами «Ура! Мы ломим…», но виду не подал. Аккуратно поставил стакан на стол и, как бы нехотя, совсем против воли, исключительно силою обстоятельств устало кивнул головой: банкуй, чертяка, делать нечего, подожду, подождем…

Андрей с электрочайником в руке скрылся в подсобке. Я же внимательно оглядел помещение, в котором за компанию с Жориком куковал за распитием чаёв. Хм. Интересно! Обычная проходная арка в пятиэтажном доме на Арбате волею ушлых антикваров оказалась с одной стороны заделана кирпичной стеной, а с другой – облагорожена натуральными деревянными воротами с вывеской «Арбатская калитка». Получился натуральный антикварный салон, типа сарайчик с кучей пыльных раритетов, место которым – помойка. Впрочем, чуть пообвыкнув, осмотревшись и пристально вглядевшись, я обнаружил за витриной десятка два наручных часов – «Картье», «Патек Филипп», «Ролекс»… Самые простенькие из валявшихся на витрине назывались «Брейтлинг». Ух-ты. Подделка?

Жорик перехватил мой мечтательный взгляд и громко спросил:

– Андрюха! Брейтлинг паленый?

– Родной. Семьсот, – кратко ответили из подсобки.

– Если поможешь, возьмем.

Тишина.

Тишина.

Тишина опять. Прошло минут десять. Я начал нервничать, может, случилось чего. Может, нас здесь забыли. Может, произошло…

Дофантазировать не дали.

Андрей вышел из подсобки, подошел к витрине, выудил оттуда часы и молча протянул их мне. Потом положил перед Жорой листок с цифирками, похожими на номер телефона.

Жорик поинтересовался:

– На тебя можно сослаться?

Андрей неопределенно пожал плечами, мол, как хочешь, не факт, что поможет.

Жорик скомандовал: «Рома, потусуйся здесь. Я щас!» и скрылся в подсобке. Там, видимо, находился телефон. Через полминуты Жорик что-то тихо загундел далекому собеседнику. Не слыхать ни слова. Я даже вслушиваться не стал, зачарованно крутил в руке хронограф, любовался стрелками, циферблатом, браслетом. Примерял, вглядывался... Красота!!!

Меня шлепнули по плечу.

– Ништяк, студент. Котлы пока здесь оставь. Андрюх, придержи «Брейтлинг» до завтра. Мы сейчас к копателю твоему метнемся. Давай, Рома, шевелись, сымай часики, потом налюбуешься, – это Жорик опять сыпал указаниями.

Мы вышли из антикварной лавки, огляделись. Кругом бродили туристы всех мастей – от системных автостопщиков до куртуазных интуристов, также повсюду слонялись продавцы матрешек, свистулек и прочих народных промыслов. Жорик поморщил лоб, словно вспоминая что-то важное. Вспомнил:

– Так, Ромка. У нас в запасе полчаса. Надо пообедать. Вот только приличных мест поблизости не припоминаю. Одни тошнотки для приезжих гопников. Может, знаешь, где почавкать можно?

– Не знаю. А куда потом идти?

– К ГУМу. В принципе, нас уже ждут, но я предупредил, что подзадержимся.

– Ну, – неуверенно протянул я. – На Герцена есть пельменная... хорошая

– Знаю я ее. Ты еще про гадюшник на Ногина вспомни. Эх, плохо без машины. Сейчас бы мотанулись на Палиашвили, метнули б хавчик. Ладно, нечего слюни пузырить. Пойдем, глянем, что такое «Парабеллум».

Я, свыкшийся с Жоркиной манерой сыпать указаниями, согласно кивнул головой и отправился глядеть.

14 - парабеллум – это пистолет

26 июня 1993г.
суббота
14-00

Парабеллум – это пистолет времен Отечественной войны, выкопанный в брянских лесах, перевезенный в Москву, восстановленный до рабочего состояния и теперь хранящийся в гараже. Так нам сказал интеллигентного вида – очки, бородка, тонкие нервные пальцы – мужчина в потертом джинсовом костюме, представившийся Тимофеем.

– Денег сколько? – сразу приступил к делу Жорик.

– Двести.

– Патроны есть?

– По три доллара.

– Тоже копанные?

– Нет, наши, со складов.

– Калибр подходит?

– Обижаешь.

– Ладно, договорились. Мне десятка два надо.

– Будет.

– Когда встречаемся?

– Ну не знаю. Давай через час.

– Давай в полчетвертого на Третьяковке, желтая ветка. Сможешь быть?

– Смогу. А где?

– На выходе из станции. Там выход один, не промахнешься. Только не перепутай с Новокузнецкой, которая по зеленой ветке.

Жорик и Тимофей ударили по рукам. Я же ощутил прилив тяжести в низу живота. Стало страшно и неуютно. Только оружия не хватало для полного комплекта безобразий, учиненных Жориком – это раз. Откуда у нас появятся деньги на покупку пистолета – это два. Каким образом будет использоваться пистолет – это три. Мне подурнело. Я похватал воздух ртом, сглотнул набежавшую слюну, с ноги на ногу переступил. Жорик мои телодвижения понял по-своему. Смачно сплюнул под ноги, растер плевок каблуком и сказал:

– Ну, теперь можно расслабиться. Времени вагон. Может, почифанить? Тут, кажется, столовка за углом. Пойдем, заморим червячка.

Денег оставалось в обрез, поэтому морили червячка скромно – тарелкой перловой каши и стаканом компота на каждого. С чувством острой неудовлетворенности мы добрались до Красной площади, обозрели открыточные виды и, обойдя Покровский собор, вышли к мосту, по которому переместились на другой берег Москвы-реки. Там, свернув в переулок и пройдя до конца, обнаружили скамеечку, на которую присели, вздохнули, призадумались.

Впрочем, призадумывался Жорик. Мне же не терпелось разузнать, как далеко простираются его криминальные намерения. Я принялся пытать Жору на предмет совместимости его гопнических мировоззрений с моими представлениями о сияющем будущем. Жорик нехотя отбрехивался, мол, все страхи – ерунда, труха и пыль. Кодекс он чтит не хуже товарища Бендера, посему пистолет покупать не будет, но одну ситуацию с его помощью разрулить сможет. Как и каким образом, пока непонятно, но лучше бы не мешали сосредоточиться и покумекать. Я замолчал, не то, чтобы совсем обескураженный, но в непонимании, как можно разруливать ситуацию с помощью пистолета, не вступая в конфликт с Уголовным Кодексом. Жорик тоже умолк, видно, решал ту же дилемму.

15 - сидение на скамейке закончилось

26 июня 1993г.
суббота
15-20

Сидение на скамейке закончилось быстрым Жоркиным взглядом на часы и командой – «Пора!».

Мы встали и пошли прочь от реки. Через десять минут стояли у станции метро «Третьяковская» и оглядывались по сторонам. Чувствовали себя неловко, потому что мимо прогуливался взад-вперед старшина милиции, обуреваемый, судя всему, претензиями к нашему внешнему виду. Отирая пот со лба, служитель закона скользил по Жорику проницательным взглядом, будто размышляя – сразу приступить к проверке документов у патлатого либо чуток погодить. Потом сканировал мою внешность, прикидывая, что можно поиметь с мелкого. Я, как назло, вырядился в пух и прах – бежевые слаксы, шелковая рубашка и мокасины, все новое, блестящее, шуршащее и скрипящее, купленное позавчера.

Милиционер анализировал увиденное и, кажется, размышлял, как бы получше подступиться к проверке документов у приезжих буратин, чтобы потом хорошенечко их потрясти. Похоже, принимал нас, расфранченных-расфуфыренных, за иногородних предпринимателей, спускающих в Москве капитал. Я загрустил. Никогда раньше не привлекал внимания милиции и по этому поводу не переживал. А теперь смотрите! Приоделся и сразу удостоился внимания правоохранительных органов. Вот они, в лице сурового старшины, глаз с меня не сводят! Доходят до проезжей части, разворачиваются и возвращаются назад. Не выпускают меня с Жориком из поля зрения. Наверное, размышляют и прикидывают, каким хитрым штрафом пробивать насквозь нашу платежеспособность.

Я сильно пожалел, что науськанный Жориком, выбросил в мусорку старые драные джинсики и футболку с фестиваля «Рок в борьбе за мир». Будь я в прежних одеяниях, старшина бы наверняка сообразил, что с представителя московского студенчества ничего не спросишь, кроме проездного на метро.

Сильно загрустив, я принялся рассматривать витрины ларьков, окружавших площадь. Подивился дороговизне цен для обитателей центральных районов, на Каширке раза в два дешевле сникерсы с пивом, и вдруг… чуть в стороне от ларьков приметил Тимофея с черным полиэтиленовым пакетом в руках. Тот подавал какие-то знаки – кивал головой и делал страшные глаза. Я потянул Жорика за рукав: «Смотри. Стоит, вон там”.

Жорик глянул в сторону Тимофея, что-то пробубнил под нос, мол, не прошло и полгода, явился – не запылился, здрасьти-пожалуйста, где его носило... Потом сунул руки в карманы и независимой походкой направился в сторону Пятницкой улицы. Я поспешил за ним, отметив боковым зрением, что Тимофей выдвинулся из укрытия и рысью последовал нашим курсом. Милиционер остался там, где ему положено стоять – у входа на станцию метро. Уф. Пронесло.

Как только мы добрались до оживленного перекрестка, Жорик остановился и быстро скомандовал мне в ухо:

– Так. Идем к покупателям.

Я согласно кивнул головой и только потом заметил, что команда была обращена не ко мне, а к кому-то позади моей спины. Я обернулся, не успев испугаться, озаботиться, озадачиться… Нет. Все нормально. За мной стоял Тимофей, видимо, догнавший нас и теперь следовавший по пятам.

Деловитый, сосредоточенный Жорик продолжил транзитом мимо меня общение с поисковиком:

– Ментяра не тебя пас?

Тимофей отрицательно качнул головой и поделился пережитым:

– Сам чуть не уделался. Думал все, аллес ферботтен. Делаю ноги.

– Бывает, – успокоил поисковика Жорик. – Значит так. Сейчас сгоняем в один шалманчик. Пацаны туда подскочат за волыной. Они же на месте рассчитаются. Нормальные ребята, отвечаю. Но пока товар пусть будет у тебя. Мало ли.

Тимофей с некоторой задержкой кивнул головой. Жорик тоже махнул гривой и споро зашагал к Калязинскому переулку. Я за ним. Тимофей, надо думать, не стал задерживаться на перекрестке и поспешил за нами. Или не поспешил? Хотелось проверить, но оборачиваться ни сил, ни смелости не находилось. А вдруг по пятам следует милиция? Лучше глядеть вперед, в широкую Жорину спину, и надеяться на лучшее.

16 - без четверти четыре

26 июня 1993 года
суббота
15-45

Без четверти четыре мы заняли места за тем же столиком, за которым недавно беседовали с Анастасией Игоревной. Я второй раз за день погрузился в меланхоличное рассматривание меню, на этот раз левых столбиков. Тимофей зашуршал пакетом. Что-то внутри поправил, чем-то звякнул, побренчал. Потом переложил пакет на соседний стул и замер в ожидании покупателей. Жорик поминутно глядел на часы, сна-чала молча, затем комментируя увиденное:
– Так, уже пятнадцать пятьдесят. Плохо.
Потом было хреново по причине пятнадцати пятидесяти пяти и совсем херово по причине шестнадцати ноль-ноль. В шестнадцать ноль пять Жорик с кратким, но емким матерным комментарием в адрес неве-домого Чичи вскочил из-за стола и выбежал на улицу.
Мы с Тимофеем понимающе переглянулись. Понятно, что Жорка нервничал в ожидании покупателя стремного товара. Я тоже чувствовал себя не в своей тарелке. И Тимофей, надо думать, томился долгим си-дением без результата. Мне захотелось принять чего-нибудь облег-чающего участь и при этом не сильно бьющего по карману. В меню по-добным требованиям отвечало лишь пиво. Я огляделся по сторонам, встретился взглядом с барменом. Тот, большой физиогномист, вопроси-тельно кивнул в сторону пивных кранов. Я ткнул пальцем в сторону кра-ника с логотипом «Хайнекен».
Через пару минут принесли две поллитровых кружки пива. Тимо-фей, не сменив напряженно-выжидательной позы, решительно отказал-ся. Я чуток поерзал, устраиваясь поудобней, и принялся не спеша, сма-куя каждый глоток, употреблять напиток. Подумал, что так даже лучше получилось. Вторая кружка пива достанется временно отсутствующему Жорику, о котором я на пару минут забыл. А вот и он, летящей походкой ворвался в ресторан. Облик его разительно поменялся. Выглядел под-тянутым, решительным и сосредоточенным, как царь Петр в стихе про Полтаву – с сияющим взглядом, ужасным ликом и быстрыми движения-ми. Хм. Вместо Меньшикова либо Шереметева вслед за Жориком в зал ввалился сухой мрачный мужчина средних лет, показавшийся смутно знакомым.
Они в один сек оказались возле углового столика у окна и оп! рас-положились друг напротив друга, сидя на стульях, но при этом в позе бойцов, готовых начать хорошую драку. Жорик выступил не в бровь, а прямо в глаз:
– Ну так че? Я не понял.
– Я тоже не понял. Че такое?
Пауза длиной в вечность ввергла меня в состояние сверхнапря-женного ожидания, а Тимофея – в… в…
…не понять – поисковик судорожно мельтешил где-то на перифе-рии зрения и, похоже, пытался исчезнуть в каждом из четырех измере-ний ресторанного пространства.
– Пока ниче. А че дальше – тебе решать, Чича… – меня с Тимо-феем Жорик не замечал, не до того. Он медленно привстал, нагнулся, завис над столом, словно пытаясь забодать собеседника, и что-то впол-голоса добавил.
– Слышь, ты кто такой, чтобы так разговаривать? – перебил его Чича, готовый взорваться и растерзать Жорку.
Жора вернулся в исходное положение и встретил злой вопрос кривой ухмылочкой:
– С какой целью интересуешься? Если хочешь, сейчас назад пе-ремотаем и тебе ответят.
Чича разом погрузнел, осунулся, замолчал в раздумье. Тимофей, наоборот, зашевелился. Приподнялся со стула, присел, рывком встал, сделал шаг ко мне и, отчаянно заикаясь, зашептал: «Эт-т-та. Вот-т-тт.. Я а-а-атойду м-м-минут на п-пять. П-п-пакет пусть б-будет зд-зд-здесь. Если что, я д-д-д-дденьги через А-ааандрюху зз-з-за-ззаберу…» и был таков. Я кивнул вдогонку умчавшемуся поисковику, навострил уши и за-скучал. К Чиче вернулась способность говорить. За столиком забурлила тихая, еле слышная, но очень энергичная речь о зоне и воле, хозяине и бродягах, лишениях и обещаниях, а также о статьях, по которым дове-лось ходить Жоркиному собеседнику, сроках огромных, этапах длинных и прочих жизненных коллизиях, невыносимых, жестких, злых, бесконеч-но далеких от меня, но имевших прямое отношение к миру криминала.
Точно, для полного счастья не хватало только пистолета в черном пакете рядом со мной и уголовных незнакомцев, мрачных и нервных.

Прошло полчаса. Наплыва посетителей в ресторанчике не на-блюдалось, но из-за музыки, позвякивавшей в колонках над головой, тишина гробовой не казалась. Звенели гитары, бурчали басы, суетился хайхэт, ухала бочка. Жорик краткими предложениями излагал собесед-нику какие-то правила и условия, мне непонятные. Чичина речь доноси-лась изредка, еле слышная, совсем невнятная. Впрочем, через пару минут я догадался передвинуться поближе к беседующим. Сделал вид, что пересаживаюсь к кружке пива, предназначавшейся Жорику, развер-нулся вполоборота, отхлебнул чуток для порядка и теперь мог слышать все, о чем толковали за угловым столиком.
Там Чича крепостной стеной стоял на том, что ему обещали волю без мусорни. Остальное не колыхало. Жора пер тараном, убеждая, что обещания исполнятся при одном условии – хотя бы в полуха будут слу-шать советы правильных людей. Чича отрицательно мотал головой и твердил, что кооператоров на его долю хватит, без воздуха не останет-ся, а остальное – забота Жорика. Страсти накалялись, речь станови-лась громче. Я слышал разговор полностью, без купюр.
– Пойми же, – напирал Жорик. – Пять лет прошло. Все измени-лось полностью. Напрочь. За пятерик, который тебе отпущен, все еще раз поменяется. Опять все будет по-другому. Отвечаю, ты сейчас на ха-рактер никого не возьмешь. Все тертые. Всех деловых давно прикрути-ли. И пойти на успех, чтобы взять кассу – не получится. Это теперь не статья в кодексе. Это конкретный наезд. И разбираться с тобой будет не ментовка, а крыша, на которую ты наехал. Тебя такие же, как ты, паца-ны накроют и упакуют за то, что их лавэ подрезал.
– Не гони. Я – правильный жулик, в пределах! И крысой никогда не был!
– Ну и чего упираешься, раз правильный? Сейчас ваше время пришло. Время правильных. Надо только с умом распорядиться воз-можностями. Я подскажу, что делать надо.
– Не надо подсказывать. Сам разберусь.
Жорик замолчал, похватал воздух ртом, прокашлялся, потом ожесточенно почесал макушку и выложил последний аргумент:
– Если будешь упираться, Вероники тебе не видать.
– Рыжей, что ли? Нет! Обещали ж… Не-е, так нельзя. Я отказы-ваюсь.
– Читай договор. Статья сорок два, примечание пять. Там все на-писано. За базар надо отвечать. Забыл? Или не читал? Так я напомню. Желания, касающиеся других людей, к исполнению принимаются при соблюдении условий, оговоренных дополнительным соглашением. Бричка, хата, все дела – гарантировано, а остальное вот здесь прописа-но.
Жорик достал откуда-то из-под стола сотню листов формата А-4, сплошь испещренных строками, абзацами, пунктами, параграфами. Я при знакомых словах чуть со стула не свалился.
Как я мог забыть и не вспомнить! Этот уголовный Чича – точно он! – катался по огромному шару на автомобиле и искал Веронику Сергеев-ну. Ага, понятно! Чича тоже заключил договор и теперь обсуждал с Жо-риком, каким образом будут исполняться его пожелания. Я навострил ушки на макушке как можно чутче, но ничего не расслышал. Рядом грох-нули стулом. Я вздрогнул, подорвался сапером-недоучкой и расслабил-ся, увидев Тимофея. Поисковик ткнул указательным пальцем в сторону Жорика и подмигнул, мол, как там? Потом прошептал в ухо: «Ствол брать будут?»
Я неопределенно пожал плечами. Тимофей после долгой паузы присел за стол, потарабанил пальцами по столешнице и подал знак бармену: «Наливай!»
Принесли еще два пива. Я, залпом осушив Жоркин бокал, присту-пил к очередному, третьему за вечер. В голове присвистнул ветерок, зашуршали шорохи, зашевелились тени. Музыка, звучавшая над голо-вой, растворилась в пульсации кровотоков, омывавших черепную ко-робку. Меня повело в сторону. Я облокотился об стол, удивленно за-фиксировал состояние опьянения и сам себя оправдал – почти не зав-тракал, обедал кое-как, ничем не закусывал… повело… развезло… бы-вает…

17 - где-то рядом снова ухнуло

26 июня 1993г.
суббота
17-15

Где-то рядом снова ухнуло. На этот раз я реагировал спокойно. Сделал большой глоток, прислушался к процессам в середине пуза, усваивавшего хмель и газы… Оставшись довольным ощущениями, проследил за перемещениями в зале ресторана. Жорик приподнялся со стула, приветственно отсалютовал кому-то ладонью, сделал шаг к входной двери.

Ага. В помещение вошли четыре насупленных здоровяка в спортивных одеяниях. Всё на месте, как полагается: белые кроссовки, синие шаровары с лампасами, на распухших торсах черные футболки в обтяжку, руки в карманах, на запястьях болтаются пузастые барсетки. Кажется, Жорины знакомые. Кажется, и мне могли быть знакомы по недавним событиям. Вот по каким именно, сообразить не смог. Наблюдал суровые лица, казавшиеся виденными на днях, и безуспешно вспоминал обстоятельства, при которых меня до кишок продирали эти жесткие взгляды исподлобья. Нет, не вспомнил, но перепугался основательно. Если бы не груз выпитого пива, наверняка вскочил бы из-за стола и бросился наутек, как Тимофей пять минут назад. Эх, где наша не пропадала! Я хлебнул пива, еще, еще и еще! Кажется, отпустило.

Жорик тем временем перебросился с одним из вошедших спортсменов парой фраз, кивнул головой в сторону Чичи, потом выслушал подобие приветствия от трех остальных и вернулся назад, за угловой столик. Здоровяки, не вынимая рук из карманов, квадригой пересекли ресторанный зал и через запасной выход вышли во внутренний дворик.

Жорик, вернувшись на место, с удвоенной энергией принялся добивать обескураженного кипой бумаг Чичу:

– Ты смотри, смотри. Все зафиксировано. Если хочешь, договор можем разорвать. Вот здесь написано: по обоюдному соглашению сторон договор может быть аннулирован.

– Как это?

– А вот так. Я соглашаюсь делать то, что ты скажешь, но при этом – обоюдка! – ты согласен делать то, что я скажу, понял? Это и называется обоюдное соглашение. А если кто не согласен, то все договоры в топку, тебя умножаем на нуль и никто никому ничего не должен! Аннулировали! Понял?

Чича морщил лоб, играл желваками. Видимо, чувствовал, что его каким-то хитрым образом разводят, но сообразить, каким именно, не мог. В итоге, медленно встал из-за стола и сказал:

– Ну ладно. Попробуем. Теперь что?

– Ничего. Видал, бивни пришли? Пойдем, потрем за жизнь. Они там по ходу что-то мутят.

Жорик встал и вместе с Чичей отправился к запасному выходу. Побледневший до мелообразности Тимофей сидел ни жив, ни мертв. Мне даже захотелось высказать что-то ободряющее, типа, Жорик знает, что делает. Все будет пучком. Давай без мандража и трясучки тяпнем еще пивасика… Ободрительные слова запутались посреди алкогольного тумана. Как-то враз стало тяжело функционировать. Я мог лишь следить взглядом за движущимися предметами и фиксировать громкие звуки. Вот Жорик, например, влетел коршуном в зал, подскочил к Тимофею и заорал со всей мочи:

– Волыну давай!!! Пацаны ждут!

Тимофей засуетился, туда-сюда дернулся, уронил пакет, поднял, поскользнулся, взмахнул рукой по широкой дуге… Из рвущегося по шву пакета, продолжая траекторию, вылетело его немудреное содержимое. Жорик кошачьими движениями – мягкими, точными и стремительными до невидимости – перехватил улетавшие прочь пистолет и небольшой газетный сверток, мгновение спустя расползшийся напополам. В разные стороны посыпались патроны, один даже на соседнем столе оказался, прокатился поперек и свалился. Жорик сгреб полдесятка патронов с пола и был таков, на ходу заряжая пистолет...

Тимофей, белый как рафинад, плавный как привидение, поднялся с четверенек и опустился на стул. Я, дабы загладить бесцеремонность Жоры, как можно учтивей предложил:

– Может еще по пиву?

Тимофей отрешенно мотнул головой по диагонали справа-сверху влево-вниз. Я повернулся к бармену:

– Еще два.

Подставленный под кран бокал принял пенящийся поток пива, оп… оп… оп… есть… наполнился и, уступив место следующему, переместился на краешек стойки, радуя солнечным светом содержимого. Вдруг где-то рядом грянул гром. Бармен кинул рабочее место, сорвался куда-то прочь. Еще раз громыхнуло. Или наоборот, сначала бармен метнулся к запасному выходу, а потом загромыхало. Определить первопричину возможности не было. Отуманенный выпитым, я следил за струей, брошенной на произвол судьбы. На посторонние звуки не отвлекался, следил за струйкой, которая слабела на глазах, истончалась и вот… вот… иссякла совсем, ни капельки. Хм, пивной кран в отсутствие бармена наливательные функции не исполнял. Да, автоматика…

Тимофей зачем-то вскочил из-за стола, быстрее лани рванул к выходу. Исчез, поминай как звали. Ну, да, ладно... Мне-то пиво налили, а вот второй бокал, оставшийся полупустым, пока никому не нужен. Я возмущаться не стал. Надо бы со своим сначала управиться, пока остальные увлечены трезвым образом жизни, а уж потом...

Тяжело мне… ох, не сладко…

Пивной хмель вовсю хозяйничал в голове и смазывал все краски происходящего в одно яркое пятно. Мне казалось, что я, красивый, двадцатидвухлетний, надел желтую кофту и теперь, плеснувши краски из стакана, спорил с серой картой будня. Да! Точно! Это я! Этот стих про меня! Впереди сплошные праздники! Мне обещали!!!

Я выдохнул, собираясь с мыслями, возвращаясь в реальность. Медленно, кое-как встал из-за стола и неверной походкой направился к барной стойке. Добрался. Ухватился левой рукой за твердь столешницы, постоял в размышлениях, что еще одна доза пива может оказаться лишней. Утвердившись во мнении, что с выпивкой частить не следует, повернулся в сторону громоподобных звуков и прошел вдоль барной стойки пару метров. Оказался у двери, со слов Жорика, ведшей во внутренний дворик. За ней прятались от грозы – по моим нетрезвым подсчетам – четыре спортсмена, бармен, Чича и Жорик.

Растяпы! Простофили! Не там надо прятаться от дождя – обмочатся, как пить дать.

Я решил подсказать Жорику, что лучше сидеть в зале и употреблять пиво пенное, уже налитое. Потянул за фигурную дверную ручку и, что такое?... раздались еще два громовых раската и меня обрушили оземь. Повалили, как сосенку. Я плашмя рухнул на пол, сознания не теряя, а наоборот, со всей возможной отчетливостью фиксируя перекошенное лицо Николая, метеором мчащегося сквозь меня... Ага, сбивающего меня с ног и убегающего прочь. По затылку со всей мочи ударили чем-то твердым и тяжелым. Это я ударился головой об пол. Моментально протрезвел. Вскочил на ноги и выбежал во двор. Там и сям на сухом сером асфальте лежали спортивные тела в каких-то неправильных позах. Все четверо.

Дождь отсутствовал. Небо синело ровным предсумеречным светом, ни облачка. Я перевел взгляд на дворик, по которому от одного распростертого спортсмена к другому метался бармен. Там, где он появлялся, образовывались бурые лужицы. Это кровь сочилась из пулевых отверстий. Бармен умчался обратно в ресторан. Остался только Жорик, который аккуратно, стараясь не заляпаться кровью, собирал барсетки. Мне стало нехорошо. Я развернулся, в пять шагов вернулся в зал и сел за стол. Принялся выстраивать цепочку происшедших событий. Получалось плохо. Полтора литра выпитого на пустой желудок пива оказались перебором.

– Не переживай, студент. Все идет по плану, – это рядом со мной уселся Жорик. – Вернулось колечко, видал? С Красного еле снял. Палец как сарделька! Насилу открутил.

Жорик с довольным видом кинул на стол перстень, пару дней назад врученный гаишнику. Я взял драгоценность в дрожащие руки, покрутил, но с мутных глаз ничего не увидел. Пребывал в прострации. Глазел на камушки, ничего не понимал. Жорик вертелся где-то рядом, лазил под столы, наш и соседние. Похоже, что-то собирал с пола, ах да, патроны!... Потом он отошел к бару за кружкой пива, вернулся, сел довольный напротив, отхлебнул, закашлялся, прокашлялся, сообщил:

– Не обманул Тимоха. Ровно двадцать было. Если по три бакса за штуку, то получается шестьдесят. Плюс за волыну двести. Итого, отдаем двести шестьдесят.

Осушив кружку, Жорик ухнул: «хорошо!!! еще бы одну!», потом достал из кармана блокнот и начал быстро вычеркивать фамилии, вписанные буквально час назад. Прочертив четыре ровных строчки, Жорик захлопнул блокнот.

– Три плюс четыре в итоге дают семь. Начинаем новый выход. Теперь смотри в оба и ничему не удивляйся. Твой выход, студент. The show must go on.

Жорик подекламировал еще какие-то мудрености, но понять их велеречивую суть я не мог. Опять мутнел сознанием и отстраненно наблюдал, как суетится персонал, как врываются и беспорядочно снуют милиционеры в форме, заходят и выходят граждане в штатском, с рациями возле уха… или мобильными телефонами?... нет, все-таки с рациями…

18 - лицо показалось знакомым

26 июня 1993г.
суббота
17-40

Лицо показалось знакомым. Я даже гадать не стал. Глянул на мужика, подсевшего за наш стол, и сразу вспомнил пассажира, выбивавшего дверь в вагоне. Потом танкисты вроде как подстрелили его за сопротивление.

– Знакомьтесь. Это Роман, мой товарищ. Это Анатолий Степанович, просто хороший мужик. – Жорик оказывается водил знакомство и с этим гражданином. Я пробурчал в четвертый раз за день «Очень приятно». Услышав в ответ повелительное «подожди вон там, потом вызову», я встал, ударился бедром о край стола и в пять крайне болезненных шагов переместился за соседний столик.

Уф. Я сфокусировал взгляд на происходившем в ресторане. Уяснил, что Анатолий Степанович был не «просто хорошим мужиком», но самым главным среди сновавших по залу милиционеров. Сидел рядом с Жорой и вел негромкую беседу. Подходившим к столу сотрудникам отдавал краткие указания, на прочее не отвлекался. Даже не глянул в сторону Анастасии Игоревны, подскочившей к нему с каким-то вопросом. Заученным движением вынул из кармана корочки, описал ими в воздухе окружность, в верхней точке которой корочки распахнулись, а в нижней – захлопнулись и вернулись на законное место, в карман. Тут же бухгалтера под локоток отвели в сторону. Это постарался немногословный сержант, вокабуляр которого ограничивался фразой: «ждите, вас вызовут». Фразу сержант повторял всем гражданским, томившимся в зале и даже старшему медицинской бригады, нарисовавшейся в зале минут через десять после милиционеров.

Больше ничего интересного в ресторане не наблюдалось. Я переключил внимание на Анатолия Степановича. Массивный дядька в возрасте под сорок напоминал плюшевого медведя, не бурого, но белобрысого. Такой здоровый грузный Винни-Пух, постаревший, поседевший и покрасневший. Белесые брови и белые ресницы резко выделялись на одутловатом лице цвета корочек, показанных Анастасии Игоревне. Я огляделся и заметил, что в зале за столами сидела куча народу – повара, официантки и еще полдесятка человек, которых идентифицировать я не смог. Наверное, персонал, а может, посетители. Вдоль столов ходил сотрудник в штатском и выдавал каждому по листу бумаги. Я тоже получил листок, огляделся в поисках ручки. Махнул рукой. Перевел взгляд на Жорика. Тот тихо и медленно излагал сидевшему напротив Анатолию Степановичу, суть происшедшего в ресторане. Странно излагал. С моей точки зрения события в ресторане развивались несколько иным порядком, но встревать в чужую беседу почел излишним. Наладил слух почутче и попытался запомнить Жорину интерпретацию. Получалось, что мы заскочили перекусить и, только пригубили пиво, даже салат не принесли, как в зал ворвались четверо мужчин плотного телосложения, роста выше среднего, без особых примет. Всячески выказывая друг другу личную неприязнь мужчины прошли на задний двор. Вскоре оттуда послышались звуки, похожие на хлопки лопнувших шин. Всего лопнуло четыре шины, как и положено на нормальном автомобиле. Не больше. Мы же допили пиво, салатов с горячим не дождались, теперь сидим здесь, даем показания. Все.

Анатолий Степанович кивал головой, вздыхал и что-то помечал в листочке. Когда Жорик замолчал, он отложил ручку в сторону и спросил:

– Все?

– Да, – подтвердил Жорик.

Милиционер аккуратно переместил листок в папку, захлопнул ее и вопросительно глянул на Жорика, громко щелкнув застежкой. Давал понять, что пришло время для пары слов без протокола. Жорик тут же наклонился поближе и, захлебываясь словами, затараторил так, что речь слилась в беспорядочный клекот, непонятный никому, кроме Анатолия Степановича и меня:

– Смотри, Толик, дела такие. Трупы во дворе – местная крыша. Кабак к ним прикручен. Что-то вроде стрелки было. С кем они встречались, знать не надо. Здесь по ходу арбатские мутят. Сами разберутся. Имей в виду другое. Пацаны в стволах нуждались, край! Вчера двоих гаишников накрыли. Ты знаешь. В общем, «Калашников» и «ПМ» найдешь за сараем у Красного. Как увидишь свежую грядку, сразу копай. Адрес сейчас дам.

Милиционер кивнул головой, посопел, рассматривая папку, потарабанил пальцами по столу. Потом, то ли очнувшись от наваждения, то ли сбросив тяжкий груз сомнений, громко вздохнул, встал из-за стола и, чуть косолапя, направился к Анастасии Игоревне, сидевшей неподалеку рядом с барменом. Взял листки с их стола и принялся читать.

Жорик, повернувшись ко мне, подмигнул:

– Запомнил, что писать?

– Ну да. Только ручки нет. Дашь свою?

Жорик утвердительно кивнул головой, достал из кармана блокнотик с авторучкой, сделал пометку, прокомментировав себе под нос:

– Анатолий Степанович Вырубов, майор. Хочет стать генералом. Ни хрена не выйдет, пока он операми рулит. Надо его в центральный аппарат двигать. Ладно, попробуем чего-нибудь придумать.

Потом Жорик передал ручку мне и, развернувшись вполоборота в сторону Анатолия Степановича, вслушался в далекий разговор. Милиционер прочитал показания и теперь задавал неслышные мне вопросы. Главбух и бармен, путаясь и сбиваясь, медленно подбирая слова, отвечали. Канва их показаний в общих чертах совпадала с Жоркиной за исключением незначительных деталей. В частности, возможно, что мужчин плотного телосложения было пять. Да, убитые определенно посещали заведение раньше, но ничем особенным не выделялись… Нет, происшедшее объяснить возможным не представляется, никаких предположений, нет, нет, нет… Никто ничего не видел и все такое…

Выслушав скупые на подробности показания Михаила и Анастасии, Анатолий Степанович вернулся к Жорику, постоял, рассматривая три кружки пива на столе. Спросил:

– Фамилия у Красного какая?

– Простая. Краснов, – ответил Жорик. Потом вырвал из блокнота листочек и протянул милиционеру. – Вот адрес. Ты к этому делу областных не подключай. Сам действуй. Раскроешь по горячим следам. И не забывай: бивни сами друг дружку постреляли. Понял? Остальных упакуй недельки на две-три. Их там, активных, трое осталось. Остальные – шелуха. От меня отдельная просьба – опечатать этот шалман на пару дней. О наших делах потом поговорим. Я тебе звякну завтра-послезавтра. Идет?

Милиционер молча взял бумажку с адресом, не глядя, переправил в нагрудный карман ветровки, постоял, посопел, будто задумавшись над чем-то важным. Я скользнул взглядом по его серым штанам с тонкими красными лампасами. Ничего в одежде не изменилось. Точь-в-точь как в тот злополучный вечер в метро. Я живо вспомнил суету в вагоне, истерику, выбитую дверь… и вдруг меня окутал туман. Внутренности вывернуло наизнанку, толкнуло вверх через пищевод. Я, с трудом подавив волну тошноты, завалился куда-то вбок, но не упал. Жорик перехватил меня и потащил в туалет.

Дальнейшее покрылось похмельным туманом.

19 - отпустили нас в девять вечера

26 июня 1993г.
суббота
21-00

Отпустили нас в девять вечера. Я пришел в более-менее относительную норму. В животе ворочался наваристый борщ, которым по просьбе Жорика накормили в «Тереме». Шум в голове сначала кристаллизовался в виде вопросов и ответов: «где выход? куда идти? что это? ага, дверь…выход... улица… фонарь…», потом рассеялся окончательно, исчез под напором свежего воздуха, ворвавшегося в пьяные внутренности.

В голове образовалась болезненная пустота, которую можно и нужно заполнить сновидениями. Жутко захотелось спать. Катастрофически не хватало сил, чтобы удерживать тело в вертикальном положении. Где-то в области мозжечка шарахались, бились друг о друга обрывки путаных недомыслишек: «в постель и забыться… Антиквар, поисковик, пистолет… Чича, Анастасия Игоревна, Анатолий Сергеевич… Рэкетиры, милиция, санитары… Отоспаться…»

Не тут-то было!

Как только я продышался, оперевшись о косяк двери, на улицу вывалился Жорик и сообщил, что уже нагромоздил громадье планов на вечер. Кратко, но образно обругав милицейских дознавателей и прокурорских работников, обосравших так хорошо начавшийся уикенд, он заверил, что отступать не привык и ночь полна огня по-любому. Бухать будем жестко, отожжем не по-детски, запалим рассветы над городом, как большие мальчишки! Заслужили! Уже достигнуты договоренности с парой веселых комсомолок, так что прямо сейчас едем в один культурный клубешник, где употребим алкоголь от души и далее выступим по полной программе. В кругу девушек нервных, в остром обществе дамском комедию жизни превратим в грёзофарс.

Декадентский спич Жорка завершил эффектно. Вытянул вперед руку и, мерно рубя воздух, отчеканил:

Как трактир мне страшен ваш страшный суд!

Меня одного сквозь горящие здания

проститутки, как святыню, на руках понесут

и покажут богу в свое оправдание!

И бог заплачет…

Закончив декламировать, Жорик скользнул взглядом по моей нестабильной фигуре, вгляделся пристально в мое лицо и разочарованно протянул:

– Э, студент. Все-таки, Владимир Владимирович тебя не возбуждает. Ты что-то совсем квелый. Ладно, поехали домой. Проспишься, оклемаешься, а завтра видно будет. Комсомолочек на потом переподпишем.

Я просветлел сознанием.

Спать!!! Едем…

Кажется, я уснул до приезда домой. Отрубился на заднем сидении «москвича», остановленного Жоркой у «Терема». Во всяком случае, подробностей того, как добирались домой, я не помнил. В сознании болтался тошнотвороный запах выхлопа и Жоркин вопрос с переднего сидения:

– Студент, а ты машину водить умеешь?

Не помню, ответил ему или нет. Наверное, ответил. Наверное, сообщил, что у моего отца такой же автомобиль, только зеленого цвета, зато в салоне не воняет. Машину водить умею. Права не получил. Времени не было… И ни к чему… Пока…

20 - на следующее утро

27 июня 1993г.
воскресенье
11-20

На следующее утро самочувствие оставляло желать лучшего. Я чучелом валялся на диване, даже шевелиться было в тягость. Изредка выбирался на кухню, заглядывал в шкапчик и холодильник, что-то жевал и чем-то запивал, боролся с похмельной апатией, между делом при-слушивался к посторонним телефонным разговорам. Жорка долго, нуд-но, с просьбами продиктовать, а потом еще раз повторить, договари-вался о встрече с неким Геннадием Ивановичем, убывшим на дачу и те-перь объяснявшим, как туда добираться. Минут за десять Жорик уяснил маршрут следования к садово-огородным делянкам, повесил трубку и, зайдя ко мне в комнату, пояснил суть переговоров: «Слышь, студент. Есть дела. Еще один лишенец нарисовался. Работает в ЖЭКе, а хочет министерскую зарплату и черную «Волгу» с номерными знаками серии МЕЧ. Не знаешь, откуда такие бакланы берутся?»
Я неопределенно зевнул и побрел на кухню. Жорик последовал за мной. Пока я отпивался кефиром, он расписывал план дальнейших дей-ствий и заодно мастырил скорый завтрак на двоих – бутерброды, омлет, кофе:
– Значит так. Я к Геннадию на дачу. Ты давай очухивайся поти-хоньку и вали в магазин. Купи нормальный телефонный аппарат. «Па-насоник», запомнил? А то эта рухлядь глухая уже забодала. И еще. Со следующей недели начнем общаться с солидными лосями. Поэтому нужны утюг, гладильная доска и стиральная машина. Автомат, шведская или немецкая. Итальянскую бери в крайнем случае. Просек? Да, и это, не забудь про кофемолку, возьми тоже. Молотый выдыхается зараза…

Жорик метался по кухне с туркой в руке. Я, позевывая, в такт ме-таниям покачивал гудящей головой.
– Эй!!!! Не спи, замерзнешь! Запоминай. Чтоб стиралка была с доставкой и установкой. С магазинами не парься. Иди туда, где видак с телевизором брали. Сегодня работают до трех, сделают все в лучшем виде, я спрашивал. Называется «Импульс», улица Александра Невско-го. Помнишь? Так вот, мотай на ус первое правило покупателя – не ме-няй продавца до тех пор, пока тот не облажается. Если видак с ящиком устраивают, дуй на Невского и оплачивай. Все ясно? Лавэшки щас по-лучишь. И это, не забудь. Вечером пойдем в ресторан. Подготовься. Нужен приличный вид и все дела. Отметим начало новой серии. А то вчера не получилось.
Жорик сунул руку в карман, достал увесистую пачку долларов, из которой выцарапал немножко купюр и протянул со словами:
– Только без гусарства. Сдачу оставь на потом. В видеопрокате боевиков каких-нибудь возьми. На завтра дел никаких не намечается. Посидим дома, как жить дальше покумекаем. Заодно кинчик позырим.
Откуда у Жорика появилась наличность, я даже гадать не стал. Пусть голова нещадно болела, но сообразить труда не составило – за-брал у давешней убиенной четверки, не зря барсетки собирал. Навер-ное, они – криминальные спортсмены-рэкетмены – являлись для Жори-ка единственным источником доходов. А мне что делать? Как дальше жить?
Я вздохнул, сел за стол. Взбодрился свежим кофеем с бутербро-диками, потом закрыл за Жорой дверь, послонялся по квартире и, нако-нец-то ощутил прилив сил. Ходить можно. Я не спеша оделся, сунул доллары в карман и отправился в магазин, переполняясь новыми чувст-вами. Никогда прежде столько денег в руках не держал, лишь в сладких мечтах спускал капитал на что-нибудь такое-эдакое невообразимое, ни-коим образом на стиральную машину и утюг не похожее. Не об утвари мечталось две недели назад, и не о костюмах с галстуками. Хотелось погрузиться в пучину беззаботного разгильдяйства… или не хотелось? Я попытался вспомнить, о чем мечтал четыре года студенческой жизни, и ничего конкретного, осязаемого, покупаемого за доллары вспомнить не смог. Все прежние фантазии были бестелесными. Тьфу…
Я сплюнул под ноги и остановился перед дверями магазина. В кармане лежали деньги, которые я не мог потратить даже в мечтах еще неделю назад. Теперь оставался только шаг, чтобы окунуться в новые реалии. Неведомые ранее ощущения бодрили и освежали. Я помялся, потоптался, перекладывая деньги из одного кармана в другой. Потом пересчитал наличность – тысяча шестьсот баксов!!!! много больше мил-лиона рублей!!!! – сглотнул слюну, собрался с духом и зашел вовнутрь. Зашел, имея право называться миллионером.
Правда, в кармане лежали не мои деньги, но все же…

Намеченные Жориком покупки к четырем часам дня красовались в квартире. Радиотелефонный аппарат с автоответчиком марки «Пана-соник» – на столе в большой комнате, гладильная доска с утюгом «Бош» – в коридоре, стиральная машина «Электролюкс» – на кухне. Я послонялся по комнатам, потом навел порядок в шкафу с одеждой, ки-нул в стиральную машину на пробу четыре пары носок и приступил к глажке рубашек, новеньких, на сгибах мятых. В седьмом часу уселся перед телевизором, чтобы посмотреть боевик. Взял со стопки прокат-ных кассет верхнюю и загрузил в видак.
«Хороший. Злой. Плохой». Клинт Иствуд. Кажется, любимый Жор-кин актер. Я о таком не слыхивал раньше. Интересно, кто такой? Вот Жорка точно не был злым. Хорошим или плохим? Вопрос….
Очень скоро выяснилось, что Жорка на усталого ковбойца совер-шенно не похож. Абсолютно противоположный типаж. Интересно, поче-му голливудские герои все как один немногословные мужики с холод-ными проницательными глазами? Я вспомнил героев из видеосалона – Арнольда Шварцнеггера, Сильвестра Сталлоне, Жан-Клода Ван Дамма и Майкла Дудикова. Молчуны, не то что балабол и балагур Жорка. А вот и он, легок на помине. Ворвался в квартиру и сразу зашумел, забурлил:
– Как? Еще не готов?! Вот, елки-моталки! Давай, быстро собирай-ся. Форма номер восемь, что надели, то и носим! Пулей! Уже полдевя-того! Опаздываем!
Пронесся мимо меня в комнату, потом на кухню, оттуда проорал:
– Стиралка ништяк! Агрегат что надо! А носки у тебя на выброс. Новых нет?
Опять промчался мимо. Похоже, переодевался, ужинал и осмат-ривал покупки одновременно. Я встал, выключил видак и через пять минут нарядился повесой – синий кашемировый пиджак, голубая ру-башка в тон и блестящие черные штиблеты из-под брюк, отглаженных на загляденье – муха поранится о стрелки!
– А галстук? – спросил Жорик.
Перехватив мой удивленный взгляд, Жорик махнул рукой:
– Ладно. Сейчас повяжу. Только имей в виду – учись завязывать самостоятельно. Пригодится.
Себе он галстук повязывать не стал. Черные брюки, черная водо-лазка и красный пиджак. Хм, с его «казаками» галстук точно не гармони-ровал. Собственно и кожаный саквояж в руке был совсем не к месту. Ну да ладно.

21 - наряженные, напомаженные

27 июня 1993г.
воскресенье
20-45

Наряженные, напомаженные, как на первое свидание, мы выскочили на улицу и остановили проезжавший мимо таксомотор. В моей голове цокали штиблетами и радостно кривлялись под аккомпанемент Астеровского «Putting On The Ritz» мысли о сверкающем будущем. Ах, как хорошо все начинается! Ах, как замечательно все складывается!
Не успел я сделать глубокоумный вывод о том, в какой восхитительный паззл сложатся последующие события, как мы приехали.
Ресторан, в который стремился Жорик, располагался рядом с нашим жильем. Три поворота, разворот, сто метров по прямой и вот – вход в полуподвальчик с витиеватой медной вывеской «арт-кафе Шер Ами».
– Так. Сегодня жрем водку до поросячьего визга, – ничуть не сообразуясь с элегантностью заведения, Жорик озвучил план дальнейших действий: – Не стремайся. Люди здесь простые, без выпендрежа. Начинающие актеры, монтажеры, осветители и прочие звезды кино в будущем. Ты тоже не тушуйся. Представляйся финансовым консультантом.
Я кивнул головой. Кого консультировал и зачем – совсем не интересовало. Больше занимала грядущая пьянка в невиданном ранее культурном антураже. Мои представления о московских ресторанах ограничивались байками бывалых студентов, как однажды, подкупив швейцара, компанией проникли в кафе «Валдай» и славно там покуролесили, или как в наглую забурились в ресторан «Славянский базар» и опять же славно побезобразничали. Мои путешествия по точкам общепита в дожорикову эпоху ограничивались посещением кафе «Адриатика» у Гагаринского и кафе «Виру» на Метростроевской. Был период, когда ухаживал за первокурсницей Иняза. Ухаживания закончились ничем, а воспоминания остались.

Мы открыли дверь и прошли внутрь. Возле гардероба стояла симпатичная улыбчивая девушка с кожаной папкой в руке. Она внимательно выслушала Жорика, поведавшего, что утром заказал столик на четверых, на фамилию Кофин, на время двадцать ноль ноль, но увы, неотложные дела попридержали, поэтому приехали во столько, во сколько смогли. Кстати, дозвониться не получилось, и по-прежнему очень-очень жаждется попасть вовнутрь и потратить кучу денег. При этом Жорик небрежно помахивал мобильным, будто подтверждая, что пытался дозвониться буквально полчаса назад, но пребывал в зоне недоступности сигнала…
Девица благосклонно выслушала Жорика, пару раз скосив взгляд на мобильник, потом взяла с тумбы еще одну папку и повела в зал. На счастье, возле окна оставался свободный столик, за который нас усадили. Мигом подошедшая официантка убрала табличку «Зарезервировано» и расположилась по стойке «смирно» за Жориной спиной. Девушка, приведшая нас, наверное, администратор, вручила мне и Жорику папки, пожелала приятного аппетита и удалилась.
Жорик погрузился в изучение содержимого меню, что-то бурча под нос. Я бросил беглый взгляд на страницу с салатами и отложил папку в сторону. Целиком полагался на Жоркин вкус. Названия блюд, не отметившихся в прейскуранте общажного буфета, оставались для меня темным лесом – «Цезарь», «Греческий», «Кубинский»… Что в их имени для студента, ничего слаще сосиски с «Витаминным» салатом не едавшего? Жора, пробежавшись по всем страницам меню, чуть задержавшись на разделе с крепкими напитками, захлопнул папку и обратился к официантке:
– Здравствуй, Лорочка. Значит так. Пару горячего на свое усмотрение, закусок каких-нибудь вкусненьких и пятьсот водки, самой дорогой.
Лорочка мило улыбнулась:
– Вам мясо или рыбу?
– Телятину. Обоим. Остальное – не важно. Главное, чтоб хорошо шло под беленькую.
Лорочка еще раз улыбнулась и легкой походкой удалилась.
– Какой повод для пьянки? – поинтересовался я у Жорика.
– Простой. Вчера отметить не смогли. Восполняем пробел сейчас. В общем, синий блокнотик закончился и пошел на выброс. Теперь занимаюсь зеленым блокнотом. Не вижу повода не выпить.
Перехватив мой удивленный взгляд, уточнил:
– Занимаюсь теперь всеми, кто вместе с тобой оказался пассажиром неделю назад. Толиком, Настей, Верочкой и прочими... Буду предоставлять населению материальные блага и ничего больше! Эх, хорошо! Чует сердце, покуражимся.
Я нахмурился, заподозрив неладное. Кажется, по ходу дела утрачивал эксклюзив на Жорика и его добрые дела. Полдня назад радовался финансовому благополучию, порожденному Жориком, а теперь страшился, что придется делить его с другими. С какой стати? Зачем? Кому выгодно, чтобы Жорик переключал внимание на всяких-разных Толиков и Верочек?
Додумать и найти ответ я не сумел. Рыская взглядом по столу, наткнулся на мобильный телефон, лежавший перед Жорой. Что за чудо научно-технического прогресса?
– Жора. Как аппарат называется?
– Макс Бенефон.
Не может быть! Я вспомнил, как буквально пару недель назад в офисе бурно обсуждали явление небожителя, оснащенного подобным агрегатом. По слухам, это был председатель правления банка, в котором контора держала счета. Владислав Аркадьевич тоже был не прост – таскал повсюду «Нокию» в чемоданчике и выглядел безмерно крутым. Но, со слов бывалых менеджеров, в мобильной связи дела обстояли не так, как принято у пацанов, а ровно наоборот – чем меньше размер у аппарата, тем больше пафоса у его обладателя.
Жорик прочитал в моем восхищенном взгляде немой вопрос и пояснил:
– У Красного позаимствовал. Ему теперь не нужен. Там абонент всегда вне зоны действия сети. Зачем добру пропадать? Пригодится. Правда, включать его пока не рекомендуется. Быки какие-то названивают и вопросы непонятные задают.

Через двадцать минут Лорочка поставила перед нами шесть плошек с салатами, тарелку с соленьями, корзинку с хлебом, запотевший графин с водкой, две рюмки и исчезла. Я отложил мобильный в сторону, изучил содержимое плошек. Вкуснющий запах, аппетитный, хоть на хлеб намазывай… Нестерпимо захотелось кушать. Жора скептически осмотрел содержимое принесенных блюд, две плошки придвинул к себе, четыре отодвинул ко мне, потом разлил водку. Отследив идентичность налитых объемов, торжественно произнес:
– За скорое исполнение желаний! – и поднял рюмку.
– За исполнение, – чокнувшись с Жориком, я опрокинул внутрь сорокаграммчик водки. Полость рта и часть пищевода обожгло. Я быстренько закусил малосольным огурчиком и полез вилкой в ближайшую плошку. Надо хорошо покушать.
Жорик не закусывал. Прислушивался к тому, как ухал в желудок алкоголь, улыбался, крякал, отставлял степенно, чинно рюмку в сторону. Все это – с важным видом.
«Что-то будет,» – забеспокоился я.
Точно. Все так же величаво, смакуя каждый сантиметр траектории движения правой руки, Жорик полез во внутренний карман пиджака. Ах!!! Я, мгновенно покрывшись холодным потом, вспомнил и остекленел. Там было…. Там был листок с… Жорик не спеша нащупал его в кармане и медленно, торжественно положил на стол передо мной… Уфффф!
Я чуть жульеном не поперхнулся от нахлынувшего счастья.
На скатерти лежал «Брейтлинг»!
Тот самый, с черным циферблатом и блестящим браслетом!!!
Я мечтал о таком хронографе полгода назад, когда в конторе глянцевые журналы рассматривал. Сутки назад грезил им у антиквара в лавке, щупая, примеряя и наслаждаясь ощущениями. Теперь предмет вожделения лежал передо мной.
– Подарок! Носи, студент.
Я надел часики, полюбовался ими вблизи и на расстоянии, помахал рукой. Кр-ррасота! Чокнулся с Жориком за обновку, чтоб сносу не было, закусил, еще раз полюбовался. Готов был выполнять подобный алгоритм до бесконечности, но принесли телятину. Не сводя глаз с часиков, я принялся орудовать ножом и вилкой. Не очень сподручно, но бесконечно, беспредельно радостно. Ах, ах, ах…
Собственно, я пребывал в сладостном состоянии онемения, позволявшего лишь ахать, жевать и пить. Ничего другого!

22 - салат и телятина проскочили на ура

27 июня 1993г.
воскресенье
21-30

Салат и телятина проскочили на ура. Я нацелился на третью рюмку водки, но был остановлен Жориком.

– Так, студент, не части. Успокойся.

– Что такое?

– Смотри, не нажрись как вчера. Кстати, вон Кирюха нарисовался. Надо с ним потереть за жизнь. Ты в разговор не встревай. Ни к чему пока.

К нашему столу подошел высокий, под два метра, и очень худой парень. Похоже, на десяток лет старше меня. Сухо поздоровался, присел на стул у краешка стола, скользнул взглядом по мобильному, лежавшему меж тарелок, покосился на графин с водкой, отодвинулся. Жорик деловито достал из саквояжа стопку бумаг, порылся, вытащил из середины листок. Скользнув взглядом по строчкам, ухмыльнулся и спросил:

– Кино хочешь снять?

– Ну да.

– Нарядно. Не стандарт. Кем работаешь?

– Ну, это, там, в общем, на телевидении…

Жорик скосил глаз в сторону листка и подсказал:

– Помощником оператора?

– Да.

– Знаешь, Кирилл. Бюджет я тебе хоть завтра обеспечу. Сколько надо, чтоб кино снять?

– Ну, тысяч сорок… по минимуму. Лучше бы соточку, конечно.

– А отдавать как будешь?

– Чего?

– Деньги дадут не за красивые глазки, а в долг. То есть придется возвращать и хорошо, если без процентов. Каким образом?

– Ну, про это разговора не было. Я не думал.

– Так подумай, – Жорик устало улыбнулся. – Кино снимешь, как обозначено в бумагах. Бюджет будет без вопросов, как в сказке. Но потом, точь-в-точь как в жизни, придут быки от спонсора и спросят: «Куда бабло девал и как отбивать собираешься?» Ответить сможешь?

Кирилл застыл пораженный вопросом. Я тоже был удивлен тем, как все не просто в кинематографической жизни.

Жорику пауза, возникшая за столом, надоела через пару минут.

– Значит так, Кирюш. Давай не будем пороть горячку со съемками. Поступим как серьезные люди. Откроем какую-нибудь конторку, заработаем чуток и потом вложимся в кино уже своими деньгами. Снимем фильмец, какой захочешь, и никого слушать не будем. Полгодика хватит, чтоб соточку поднять. Никто потом не спросит, куда бабки слил, как возвращать собираешься и что там насчет процентов.

– Каких процентов?

– Стандартных, десять в месяц. Вот ты хочешь получить на съемки соточку. Считай. Съемки месяц. Плюс подготовительный период, плюс монтаж, плюс озвучка плюс прокат. Штук на двести попадаешь сразу. Ответишь? Не ответишь. Поэтому лучше открыть конторку.

– Э… А что за конторка?

– Не знаю, – Жорик пожал плечами. – Мне без разницы. Тебе какой бизнес ближе? С чем справишься? Давай ролики для кабельного телевидения делать, что ли. Доступ к бетакаму имеешь?

– Конечно.

– Вот и славненько. Назначаешься директором рекламного агентства. Бери рюмку. За рекламное агентство. Будем!

Я тоже махнул стопочку за компанию, безмерно завороженный умением Жорика вести дела в любой сфере деятельности. Кирилл, ошарашеный не меньше моего, махнул водки, зажевал черемшой, запил минералкой. Жорик индифферентно ковырял вилкой в салате и внимания на нас не обращал.

За четверть часа мы выпили еще два раза по сорок за процветание создаваемого бизнеса и важнейшее из искусств, каковым для всех нас являлось кино. Потом Жорик обменялся с Кириллом номерами телефонов при условии обязательного созвончика на неделе, после чего новоиспеченный директор рекламного агентства покинул нас с кучей извинений. Ссылаясь, на то, что край, жопа, опаздывает, шеф с говном сожрет, занял у Жорика десять тысяч на такси и был таков. Я проводил мутным взглядом стоеросовую дубину, которая удаляясь, превратилась в колосок и исчезла. Сообразил, что хватит, надо останавливаться с выпивкой, флора родного края мерещится не к добру. Перевел взгляд на Жорика. С трудом сфокусировавшись, заметил, что тот калякает-малякает в блокноте. Занят делом. Отвлекать не надо. Я принял решение подкрепиться. Сосредоточился на последней неоприходованной плошке с салатом. Аккуратно, чтоб не порезаться и не уколоться, взял в руки нож с вилкой, прицелился и приступил к еде, попутно сканируя публику нетрезвым взглядом.

Публика казалась славной. Все присутствовавшие знали друг друга. Появление каждого вновь прибывшего вызывало цунами восторга. Со всех сторон неслись охи, ахи, расспросы про дела, здоровье и, вообще, «где пропадал? давай сюда!» Кавалеры троекратно лобызались, дамы терлись щечками. Лица лучились неподдельной радостью встречи. Воздух становился сахарным от всеобщего сладкосердечия.

Приятные милые люди окружали меня. Я поверил, что счастье в жизни есть и заключается оно в достойной творческой работе и достойном интеллигентном отдыхе после нее. Почему никто не надоумил меня заказать жизнь литератора или режиссера? Легкая досада уколола и пропала. Я, забыв о решении больше не пить, налил водки себе и Жоре. Тот оторвался от блокнотика, подмигнул мне: «Давай!». Чокнувшись, мы опрокинули вовнутрь немного пламенного оптимизма. Хорошо!

Жора, ух-хххххнув, отставил рюмку в сторону, покрутил головой по сторонам, кивнул кому-то и оп! За наш столик тут же усадили двух невесть откуда взявшихся девчонок. Я не успел сфокусировать взгляд на гостьях, как был представлен финансистом и снабжен очередной стопкой. Девчонки радостно взвизгнули, назвались Лидочкой и Аллочкой, студентками театрального института, и тоже цапнули по рюмочке. Жора разлил водку из графина и предложил тост за великого Станиславского. Выпили. Потом без перерыва выпили за не менее великого Немировича. За такого же великого Данченко пили не в полном составе. Культурные тосты я поддерживать уже не мог. Откинувшись на спинку стула, наблюдал, как официантка приносит еще один, то ли третий, то ли четвертый графин водки, ставит новые закуски, подкладывает девчонкам плошечки. Девчонки на еду отвлекались через раз. Пили водку. Закусывали. Пили. Не закусывали, отходили поплясать под ансамбль. Возвращались. Пили...

Я сконцентрировал внимание на собственных ощущениях. Употребляемая водка травила внутренности совсем не так, как пиво. Ощущения оказались не из приятных. Меня плющило, гнобило и выворачивало. Определенно, органам пищеварения не нравилось чрезмерное употребление сорокоградусной. Вчера после двух литров пива тоже пришлось не сладко, тем не менее процесс пивного опьянения со стороны организма явного отторжения не вызывал.

Жорик, отойдя по делу в туалет, встретил там очередного знакомца, привел за стол и начал выпытывать, какого хрена тот засиделся в своем НИИ, не пора ли заняться делом. Знакомец, представившийся Вадимом, имел крайне озадаченный вид. Крутил головой по сторонам, неумеренно пил водку и, выслушав Жорика, обещал:

– Говно вопрос! Делом займусь легко. Нужно только помещение. Идеи есть. Давай! Займусь! Хоть завтра.

– А у нас наоборот, – махал кудлатой головой Жорик. – Помещение есть, а идей не хватает.

Лида и Алла радостно поддакивали. Точно, не хватает идей! Выпьем! Потом мы сдвинули столы, и в нашей компании оказались еще два паренька, с которыми я снова пил водку. На какие темы мы общались – не помню. Я мерзким образом напился до беспамятства и факт доставки собственного тела домой в памяти не сохранил. Куда подевались будущие актриски, тоже не помнил.

23 - всю ночь я пил воду из чайника

28 июня 1993г.
понедельник

Всю ночь я пил воду из чайника.

Все утро я валялся на диване и пытался восстановить в памяти вчерашние события. В голову ничего не лезло. Жорик, способный катализировать общие и частные воспоминания, отсутствовал. Странно. Он всегда находился где-то рядом. Хм, а может, наоборот, его отсутствие было в порядке вещей? Я предположил, что Жорик сначала, как настоящий товарищ, доставил меня домой, а потом, как настоящий джентльмен, поехал провожать девчонок в их дальнее Кукуево. Наверное, девичьи чертоги ему понравились и возвращаться назад Жорик не спешил. Я бы тоже не спешил с обратной дорогой.

Ну да ладно. Накануне Жорик намечал, что день будет посвящен обдумыванию житья-бытья. Я сомневался, что в обществе актрисок он сможет выполнить намеченное, но лично мне ничего не мешало. Плотно позавтракав, я сел в кресло, включил телевизор, прощелкал до канала «дважды два», убрал звук, отложил пульт дистанционного управления в сторону. Глянул на ви-джеиху, фигуристую брюнеточку в кожаной курточке, мечту и песню, задумался.

Телеведущая открывала рот и весьма экспрессивно жестикулировала. Я в полной тишине наблюдал за колыханием форм, погружался в прострацию...

Стоп. Я перевел взгляд с экрана на окно.

Небо синее, высокое, чище чистого. Ни облачка, как у меня на душе. Самое время в спокойной обстановке поразмыслить над бытием своим. Итак, чего же такого хорошего и плохого случилось в жизни за прошедшую неделю?

С Жориком познакомился во вторник утром. В среду переехал в трехкомнатную квартиру, предоставленную в полное мое распоряжение. К концу недели квартиру оснастили телевидеоаппаратурой, компьютерной, организационной и прочей бытовой техникой, которая раньше могла только пригрезиться. Более того. Сегодня, сейчас, все в сто тысяч раз лучше лучшего. На левом запястье поблескивает браслетом «Брейтлинг». В шкафу висят дорогие одежды, носить не переносить. В холодильнике охлаждаются разнообразные продукты – паштеты-сервелатики, творожки-кефирчики... В карманах… нет, в тумбочке лежат двести тысяч рублей, выданные Жориком на мелкие расходы. Хотел ему сдачу с покупок вернуть, но не терпящим возражений взмахом руки был остановлен: «Оставь, пригодятся».

Мои двести тысяч. Сказка, песня и цель жизни – иметь денег больше, чем можешь представить.

Зарплата в сторожах равнялась тридцати тысячи рублям, которым безмерно радовался. Если подходить с умом, то пяти тысяч рублей хватало для нормальной жизнедеятельности в течение недели. Без гусарства, конечно. Таким образом за месяц можно скопить десять тысяч, за полгода – шестьдесят, а за год - сто двадцать. Да, именно к этой цели я шел, пытаясь накопить на какой-нибудь видеоплеер, но ни разу больше двадцати шести тысяч в копилке не откладывалось. Как бы я ни старался, как бы жестоко ни экономил…

Эх, а тут целых двести тысяч лежат, дожидаются своей участи. На что бы их потратить, если все уже есть?

Я встал с кресла, прошлепал до холодильника, вернулся с бутылочкой «Туборга». Отхлебнул из горлышка, пустил внутрь бодрячка, оживился…

Продолжаем размышлять дальше. Ну их кобыле в трещину, эти деньги! Надо сделать правильные выводы и разобраться, как жить дальше. Да. Жизнь за прошедшие семь дней переменилась в самую лучшую сторону, о которой мечтать невозможно. Фантазии не хватало представить роскошество, окружавшее меня.

Я сделал глоток, второй, третий… воспарил, упиваясь недавними приобретениями, и тут же вернулся в реальность, вспомнив темные стороны прошедшей недели. Посмурнел, представив побитого, ограбленного хозяина «БМВ», четыре трупа в «Тереме». Принять как должное и успокоиться? Нет. Нельзя!

Почему?

Четвертый глоток пива ответа не принес. Пятый, шестой, седьмой… Нет внятного ответа, кроме одного – так нельзя!

Так нельзя. Неправильно. Не по-людски.

Я сходил за второй бутылкой пива, вернулся, перестроился на позитивный лад. Вспомнил чудное мгновение, когда теребил в кармане полторы тысячи баксов – безумные деньги, доставшиеся промежду прочим. Чувствовал себя пупом Вселенной. Жизнь удалась, желания исполнены... Нет, не так. Большие деньги легко и просто превратились во всякие удобные вещи, но никоим образом не вознесли на вершину счастья. Прошелестели и пропали в кассе, как любая другая мелочь. Деньги вообще не имели смысла в моих отношениях с тем миром. Они ничего не значили, потому что причина происшедших со мной изменений никак не связана с денежными знаками. Почти никак не связана. Согласен, что деньги были неким поводом. Да, я ничего не имел в недавнем прошлом, кроме набора посуды и одежды. Ну, почти ничего… Старый кассетник и черно-белый телевизор не в счет! Признаю, что был гол, нищ и обуреваем завистью. Жил в какой-то безумной неврастении и жаждал денег, жаждал всего на свете, что можно купить. Так и было, но надо заметить, что получив в десятки раз больше, чем мечталось, я не считаю себя удовлетворенным. Черт!!! Я душу продавал не за пиджак и десять галстуков!…

Я сходил к холодильнику за третьей бутылочкой, вернулся, отхлебнул… задумался… еще раз задумался…

О чем же была недавняя дума? Да, бутылка ноль тридцать три – не наш формат. Не дает сосредоточиться. О чем же я думал до того, как зачастил к холодильнику, а? О деньгах, полученных и потраченных; о шмотках, квартире и аппаратуре? Нет, изначально мысли ворочались в другом направлении. Надо разобраться, что делать завтра, послезавтра и в последующие дни.

Да, именно так.

Что делать?

Я тянул мелкими глоточками пиво, пялился в телевизор и пытался строить логические конструкции. Получалось с трудом. Мысли путались, разбегались и прятались, но самая главная из вида не пропадала. Я точно знал, что мне с Жориком не по пути, надо расставаться. Не стоило во имя каких-то краткосрочных благ становиться таким же преступником и подонком. Мне глубоко противны Жорины деяния, приведшие к нынешнему положению вещей. Надо как-то половчее от него избавиться. Или не надо. Ясно же, что я шел прицепом и ни в чем не виноват. Значит, можно вкушать плоды Жоркиной деятельности, которые сами падают в руки. Или нельзя?..

Без бутылки не разобраться. Я сходил за очередной, четвертой бутылочкой, хорошенечко приложился, а потом отключил мозги – врубил видак и погрузился в просмотр «Хищника».

В первом часу ночи нарисовался Жорик. Грохнулся на диван за моей спиной, расхохотался алкоголически во весь голос:

– Умора! Не поверишь! Был у ребят. Там такие дела творятся, уссышься! В общем, Красный с корешами попал в пески. И прикинь, рядышком второй день тусуются менты, ими же подбитые. Во как! Часа два бились на кулаках. И че ты думаешь? Какие-то уроды их на мушку взяли, двоих подсняли, одного царапнули. Как только ребята сообразили, что на них сафари идет, тут же к камням ломанули. Пока сваливали, обиды друг на друга не держали, помогали как могли. На утро объединились и, прикинь, голыми руками, на рывок, захватили танк. Просто красавцы! Сейчас склад один штурмуют. Думаю, получится. Зуб даю, поднимутся на раз и через недельку-другую в город подадутся, за бараки биться. У них в крови – что у ментов, что у бандюков – под себя клиента нагибать. Молодцы, ребята. Просто берсерки!!! Там давно таких отчаянных не было, лет сто. Рома, ты не представляешь, какая там бойня! Арденны отдыхают! Ну да ладно. Я по делам нашим кое с кем потолковал чуток. Обещали подсобить. Так что совсем скоро начнем деньги зарабатывать. Не боишься?

– Не боюсь.

– Тогда готовься. Завтра начнем дела делать. А пока иди отоспись. Ты с утра нужен бодрым и румяным.

С трудом вписываясь в повороты, я отправился спать.

24 - сказано – сделано

29 июня 1993г.
вторник

Сказано – сделано. С утра поехали на проспект Мира. Первым делом встретились с директором НИИфизматнаук Вячеславом Александровичем. Тот оказался вялым сухоньким старичком, которого хватило лишь на то, чтобы рассеянно выслушать Жорин бред о математической Америке, жаждущей сотрудничества с учреждением, мудро руководимым видным академиком и заслуженным деятелем науки, чье время мы нагло занимаем. Когда Жорик закончил разглагольствования, Вячеслав Александрович махнул костлявой ручкой:

– К заму по общим вопросам. Дмитрий Ефимович владеет информацией и, может быть, поможет.

– Хреново быть старым пердуном. Ты видел человека, которому не нужны доллары, а также фунты, франки, бундесмарки и прочая СКВ, – сообщил хмурый Жорик, когда мы вышли из кабинета. – От этой жизни Алексаныч получил все удовольствия во времена лучшего друга математиков товарища Сталина, а поджилки трясутся до сих пор. Хорошо, что есть верная наводка на зама. Наш человечек. Кажется, в другом крыле заседает.

Мы двинулись пустынными гулкими коридорами к заместителю, про которого Жорик ни с того, ни с сего сообщил следующее:

– Имей в виду, Ефимыч – личность боевая, неординарная. Кремень-мужик. Ничему не удивляйся и виду не показывай.

Неординарной личностью оказался бойкий мужичок лет пятидесяти, сразу ухвативший суть нашего вопроса. Пожевал губами, стрельнул глазками влево-вправо и сказал, что помочь может, но, как говорится, овес нынче дорог. Помолчал. Вопросительно глянул на Жорика.

Жорик ответил кратко:

– Будет.

После паузы добавил:

– Завтра. И овес, и пшено, и клевер. Клевер, потому что зеленый.

– Спешить не надо. Мы сначала обмозгуем все, посовещаемся с коллегами, а там и встретимся на следующей недельке, – предложил Дмитрий Ефимович.

– Мы встретимся завтра, – жестко перебил его Жорик. – Согласуем предварительно наши интересы, а потом пожалуйста, мозгуйте на здоровье. Очень приятно познакомиться. До встречи.

– До встречи, – ответил завхоз, хлопая глазками.

Мы вышли на улицу. На душе было как-то совсем нерадостно. Тяжело и хмуро было на душе, если честно. Очевидно, Жорик затевал очередную аферу, пользы от которой не предвиделось. Я сразу спросил:

– Зачем нам оффис? Мы вроде как в Москворечье планировали размещаться?

– Чтобы там разместиться, нужны деньги, которых нет. Есть семь трупов, есть кольцо, а денег нет.

– И чего? – озадачился я. По моим подсчетам трупов было четыре. Может, Жора за время вчерашнего отсутствия усугубил список черных дел…

Жорик вопрос понял по-своему:

– А того. С помощью этого оффиса заработаем немножко на стартовый капитал. Я же рассказывал тебе. Эх, валенок, запоминай опять. Есть схема – деньги делают деньги, поэтому без денег ты – никто. Чтобы затеять бизнес, надо начинать с какого-то капитала. Если у тебя есть сто баксов, значит и бизнес будет такой же, стобаксовый. А нам надо серьезные дела поднимать. Без грамотного старта ничего не получится. Эх, хотя бы сто тысяч найти. Вот только где?

– Не знаю.

– Зато я теперь знаю. И ты узнаешь своим чередом. Пока езжай домой, а я мотанусь в пару редакций по делу.

25 - зачем нам еще одно помещение

30 июня – 2 июля 1993 года

Зачем нам еще одно помещение, я понял в конце недели. Жорик в среду договорился с Митричем и получил на руки договор аренды, а в четверг и пятницу сумел пересдать оффис десятку коммерческих фирм, предварительно получив авансы. Схема была проста. В газетах «Из рук в руки» и «Все для вас» он дал объявления о сдаче в аренду оффиса на проспекте Мира и тут же, еще до выхода газет, грянул шквал звонков на мобильный телефон. Жорик с утра до вечера общался с потенциальными арендаторами, а потом встречал их возле бдительных вахтеров. В строго определенное время. Размахивая кипой бумаг, завизированных Митричем, он выписывал пропуска, проводил клиентов в оффис, важно демонстрировал сто восемьдесят квадратных метров, освобождаемых с понедельника, потом доставал из портфельчика договор субаренды в двух экземплярах. Для проформы торговался с будущими арендаторами, скидывал то пять, то десять баксов с каждого квадратного метра аренды, потом выписывал приходный ордер, ставил печать, клал аванс в карман и лучезарно улыбался:

– Да-да, с понедельника можете въезжать. С пятого июля вы здесь полные хозяева. А мы расширяемся, в особнячок на Трубной переезжаем. Тут недалеко.

С каждого клиента Жорик брал аванс в две тысячи долларов. Клиентов было много. Я нервничал.

Принимать участие в противоправной деятельности отказался сразу, поэтому всю неделю сидел дома и смотрел видак. О происходящем в НИИфизматнаук узнавал исключительно со слов Жорика, разгружавшего дома портфельчик с баксами. По моим подсчетам, он собрал не меньше сорока тысяч долларов. При этом жаловался, что на оплату мобильной связи уходит триста долларов в день. Плюс замучили угрозами дружки Красного, обещают под землей найти, выкопать, намотать гениталии вокруг шеи и закопать обратно.

Мне с таких слов становилось совсем дурно. С другой стороны деньги, упакованные в аккуратные пачки, перетянутые резиночками, лежали в тумбочке и легко поддавались пересчету, в отличие от страхов.

26 - в пятницу вечером

2 июля 1993г.
пятница
19-25

В пятницу вечером Жорик ворвался в квартиру, метнулся к тумбочке, пересчитал деньги и заключил:

– Тридцать семь тыщ. Не густо. Эх, еще бы где намыть двадцатку. С полтишка подняться можно…

Я по видаку смотрел «Однажды в Америке» и на финансовые рассуждения товарища не отвлекался. Тыщей больше, тыщей меньше. Все одно – криминал, с которым не хотелось иметь ничего общего. Жорик имел другое мнение. Скользнул взглядом по экрану телевизора, взъерошил пятерней мою макушку:

– Сказки это все и глупости. В жизни все серьезней и проще. Чего такой кислый? Обедал плохо? Сейчас отъешься. Пять минут на побриться-помыться, и чтоб сверкал, как яйца мартовского кота.

Я, немного удивленный переменой Жоркиного настроения, послушно прошел в ванную, ополоснул лицо. Потом надел белую рубашку, c прошлого раза повязанный галстук, пиджак, смахнул пыль с туфлей и вместе с Жориком вышел на улицу, подсознательно ожидая увидеть очередной ворованный автомобиль.

Нет, там стояла «Волга»-такси. Я сел на заднее сиденье. Жорик взгромоздился на переднее и скомандовал таксисту: «К ресторану «Арбат», как договаривались».

– Что за повод? – спросил я Жорика.

– Проект «Сдача оффиса» окончен. С понедельника нас начнут искать. Поэтому на проспекте Мира ближайшие полгода не показываемся. Лавандоса накосили, но все равно чутка не хватает. Ладно, прорвемся. Пока же отметим конец второго этапа коммерческой деятельности. Заодно, с нужными людьми перетрем.

Тут же, без паузы, он обратился к таксисту:

– Ты уши тут не грей. За дорогой следи, понял?

Таксист согласно кивнул головой. Жорик перевел взгляд на дорожное полотно. Я уставился в окно.

Поехали…

Приехали.

Столик, заранее заказанный Жориком, благоухал свежей скатертью и радовал глаз опрятной сервировкой.

– А кто еще? – спросил я, пересчитав количество вилок. Их было двенадцать, многовато для двоих.

– Встретимся с одним нереально богатым мужиком и его бабой. Тоже оффис хотели снять. Но кидать их на две штуки жалко. Там дела поинтересней можно провернуть. Денег у них столько, что сто раз хватит выкупить все хозяйство Ефимыча с чердаками и подвалами. Где же они пропадают? Уже пора, – Жора огляделся, посмотрел на часы и отхлебнул нарзан из фужера.

Через полчаса, расковыряв содержимое салатниц и уполовинив красную икру в вазочке, вконец расстроенный Жорик констатировал:

– Продинамили, паразиты. Может, почуяли неладное? Ну, да ладно. За все уплачено. Давай хавать.

– А что за мужик был? – поинтересовался я.

– Чего теперь говорить, если нет его? Только воздух сотрясать. Жуй и запоминай: рассуждать надо о том, что есть и что будет, а не о том, что было и прошло. Знаешь присказку про бабушку?

– Какую?

– Если бы у бабушки была борода, она была бы дедушкой.

Делать нечего, чокнувшись рюмками за реальные дела, мы принялись бурно доедать то, что в течение получаса втихую пощипывали. Поднесли горячее. Прекрасно! Потребление ресторанной снеди отвлекло нас от печальных мыслей, даже некое подобие застольной суеты охватило: «Не пришли и не надо. Нам больше достанется!»

Мне, например, вообще полегчало. Одним криминальным проступком меньше.

Вскоре взгляд Жорика стал маслянистым и ищущим:

– А где здесь светские львицы? О, вижу цель.

Шумно встав и чуть не сбив при этом посуду со стола, Жорик нетвердым шагом направился к дальнему угловому столику, за которым одиноко сидела какая-то девица, нервически курившая тонкую коричневую сигарету. Жорик нахально уселся напротив нее, закинул ногу на ногу, тоже закурил, пустил струю дыма в сторону девушки и что-то ей сказал. Та плеснула ему минералкой в лицо и отвернулась, стреляя глазами по залу, словно ища кого-то. Жора раскланялся, расшаркался, мол, миль пардон, обознался, бывает по пьяни, скьюз ми плиз. Утеревшись салфеткой, он схватил пробегавшего мимо официанта за лацкан пиджака. Тот проследил взглядом за вложенной в нагрудный карман десятидолларовой купюрой и кивнул в сторону двух надменнолицых девиц, сидевших неподалеку. Жора, залитый минералкой, пьяный, но по-прежнему веселый остолоп, бодро подрулил к девчонкам, щелкнул каблуками и завернул какую-то тираду. Что составляло ее соль, я не расслышал, но девицы снисходительно улыбнулись, встали и под ручку с ним подошли к нашему столику.

– Чего будем пить? – спросил Жора рыженькую девицу, разместившуюся чуть ли не на его коленях.

– Начнем с шампанского, – сказала она деловито.

– Ого! Андрюша, есть дело, – обратился Жора к стоявшему рядом официанту. – Бутылку шампанского и поживей. Скоро отчаливаем.

Шампанское, а потом снова водка сделали свое дело. Я почувствовал себя легко и непринужденно. С подружек слетели старательно деланные спесь и гонор. Они вовсю подхихикивали Жориным сальностям. Веселое сидение за столиком вот-вот должно было превратиться в быструю прогулку с ветерком до нашей холостяцкой квартирки, а потом... Ни с того, ни с сего Жорик вдруг встрепенулся, перестал обжимать рыженькую, более того, согнал с колен и отвернулся. Лицо приобрело необычайно серьезный вид. Через минуту я сообразил, что он прислушивается к оживленному разговору, имевшему место за ближним столиком. Там восседал пузатый дядька, мешковато одетый, наверное, случайно оказался в ресторане. Шел к пивнушке, замечтался и не туда свернул, бывает. Его сотрапезниками были два расфранченных парня, возраста тридцати-тридцати пяти лет. Имели вид холеный, ухоженный, сверкали «Ролексами», золотыми перстнями и напомаженными проборами. Одежда у парней была ладной и гладкой, как на американских банкирах в кино про сладкую жизнь. Наши девчонки без стеснения пускали слюни в их адрес. Эх, когда же я буду таким!..

Еще через минуту я понял, чем они привлекли Жорино внимание. Оказалось, что пузатый гневно распекал навороченных парней, а те виновато кивали головами и скромно тупили глазки. Предмет их разговора не был слышен, да и не интересовал меня. Рядышком творились дела сто крат перспективней, амурные дела. На меня взирала влюбленными глазами чуть полноватая брюнетка, приведенная Жориком и, кажется, чего-то хотевшая. Ее аппетитные ямочки на щечках были все такие сексуальные. И вообще, вся она была одно выпуклое воплощение похоти. Похоже, наши тайные мысли, мои и Регины, так звали девушку, казались одинаковыми: «обнажиться и…»

– Значит так, – оторвался от подслушивания чужого разговора Жорик. – Ты, Рома, поезжай с Региной в «Терем» и жди меня там. Сейчас отзвоню, чтобы вас встретили и усадили. В «Теремке» придумаем, чем заняться дальше. Мне пока надо здесь одному побыть. Серьезное дело наклевывается. Давай, давай, не морщи репу, суровей бойцов видали. Давайте, езжайте.

Я сказал сам себе «Йес!» и с полноватой, а если судить по колыхающейся походке, просто толстенькой Региной направился к гардеробу. Суетливый гардеробщик выудил из темных недр ярко-красный плащик и накинул его на пухлые плечики спутницы, потом посмотрел на меня. Вопросительно-выжидательно посмотрел, паразит. А денег-то у меня кот наплакал. Не готовился к походу в ресторан, двести тысяч карманных денег оставил лежать в тумбочке. Все случилось спонтанно. Я вздохнул, достал кошелек, выудил оттуда посиневший от одиночества стольник и протянул гардеробщику. Регина внимательным взглядом сопроводила мои упражнения с кошельком и спросила:

– А сколько у тебя денег-то?

– Двести тысяч есть дома.

– Не поеду я никуда.

– Почему?

– Подрастешь, узнаешь, – и, покачивая мячиками бедер, Регина вернулась в зал.

Мне в лицо бросилась краска. Я почувствовал себя мерзко и гнусно. Что делать, если я по-прежнему нищ, нищ и еще раз нищ, несмотря на двести тысяч в заначке? Можно только поскрипеть зубами: «Ладно, я еще вам всем покажу! Я вам такое устрою!»

Я вышел из стеклянного заведения под названием ресторан «Арбат», добрался до троллейбусной остановки и на пустой «букашке» поехал домой. О «Тереме» даже слышать не хотел. Желая скорого появления Жорика с двумя подругами, я вернулся домой, врубил видак, но на телевизор не смотрел, а злился, злился, злился. В голове зрели и лопались пьяные планы жестокой мести. Слезы и визги мерещились по углам комнаты, а Жорика все не было и не было. Он появился через три часа, один, пьяный в дребадан, не способный связать внятно пары слов. Издавал лишь подвывания, икания и бурчание. Первым делом по приходу Жорик ринулся в туалет и долго, шумно, взахлеб избавлялся от содержимого желудка. Потом занял табурет на кухне, смотрел в окно и раз в пять минут бегал к унитазу. Разговаривать с ним было бесполезно. Через полчаса, не дождавшись от Жорика признаков ментальной и телесной дезинтоксикации, я, разочарованный, злой, бурлящий и кипящий от отсутствия женского внимания, пошел спать.

По дороге дал клятву – «Я вернусь!» Потом подумал, что второго «Хищника» досмотрю завтра. Видеопрокатная кассета лежала на видаке.

27 - проснулся в полдень

3 июля 1993г.
суббота
12-10

Проснулся в полдень. Чувствовал себя неплохо. Беспричинные злость и ненависть исчезли. Съеденный в кабаке ужин ворочался в животе и чувство голода туда не подпускал. Жора был сам не свой, совсем немощный. Выяснилось, что всю ночь он блевал как проклятый, выблевал все и до сих пор его тошнит.

«Желудочный сок полез», – похвастал он.

Я заварил крепкого чая, разлил по чашкам себе и Жорику. Вернулся к телевизору, чтоб посмотреть на приключения афроамериканца, замещающего Шварцнеггера. Жорик, ужасно бледный, тоже дополз до кресла, с оханьем в нем разместился и, похлебывая чаек, под канонаду с экрана рассказал, что произошло в ресторане после моего ухода:

– Ну, сикилявок я отправил сразу к бую. На фиг они нужны, когда рядом большие парни дела вершат? Только мешают. Помнишь толстого мужика? Оказался правильным пацаном из Тюмени. Серега его зовут. Имеет десять вышек в Уренгое. Под «ЛУКОЙЛом» шурупчит помаленьку. Так вот. Решил Серега апартамент в Москве прикупить, вложиться бабками в недвижимость. Мода такая у лимитчиков – в Москве квартиры покупать. Нашел Серега по объявлению двух пафосных риелторов и дал задание, чтоб поскорее вселили его в достойную фатерку. Как водится в таких случаях, аванс получен и растрачен, а воз и ныне там. Серега в обидках. Ты вчера видел, как он шеи мылил риэлторам, которые шевелиться не хотят. Это я еще издалека услышал и подумал: «Надо помочь». Слепил из себя америкоса каличного и забурился за их столик. Жахнул соточку родимой с Сережкой, втерся в доверие. Молодые «Чинзану» пили, лохи последние. Запомни, Рома, в России рулит водка. Так вот, о чем я? Отвлекся... Ах, да. Потрещал с Серегой под водочку о том, о сем. Просек следующее. Серега в Тюмени вкалывает не по-детски. Носится от вышки к вышке, и ничего в жизни ему не надо. Сам знаешь, «керосинку» закончил, аскет и разгильдяй. В ресторан, между прочим, пешком пришел. Да ты видел, во что он одет. В общем, все заработанные бабки, а их у него выше крыши, пускает Серега в оборот. Он из Москвы в Тюмень помимо прочего ширпотреб гоняет, имеет с этого еще пару копеечек и не тужит. А неделю назад прилетел в Москву на закупки и подцепил подружку, которая живет, как водится, в общаге. У этих телок, замечу, особый нюх на денежных мужиков. Ну вот, живет она в общаге, трахаться по гостиницам ей не комильфо, нужна отдельная жилплощадь. Сережка почесал репу, типа, нет вопросов. Уже почти приобретена. Опять ломится как лось к риелторам с вопросом «Доколе?» А те, похоже, такие ж лихоимцы как и мы, норовят впарить чужое не задорого. Говорят Сереге, мол, ищем варианты, что на их риелторском языке означает «крутим полное динамо». Подружка «фи» высказывает. Типа, может, денег нет у дяди, и вообще. Не надо щеки надувать, если в портмоне только мелочь. Как ты понял, апогей ихнего сериала мы вчера наблюдали в ресторане. Сегодня будет развязка. Потому что совершенно случайно появился мистер Суперджордж и разрулил ситуацию.

– Кто появился?

– Дон Хорхе Магнифико, он же Джордж Альберт Кофин Великолепный, он же просто Жорик – реальный пацан. В общем, сориентировался я в ситуации, жахнул с Сережкой водочки, поведал о суровой доле иностранного инвестора и о том, что факин бизнес порушился на хрен. Все распродаю, в том числе и трехкомнатную квартиру, получившуюся на заре перестройки из расселенной коммуналки. Серега развесил ушки и теперь осталось остричь его под полубокс, тыщ на сорок-пятьдесят. Конечно, трехкомнатная в центре дороже стоит, но Серега – мужик правильный. Ситуацию сечет, больше не даст. Пришлось изображать лоха, скидывающего квартиру в полцены.

– Ты собрался эту квартиру продавать?

– Эту жалко. Но если ничего не найдем, продадим ее. Фу, чего-то опять к горлу подступило. Ну и гадостью меня вчера напоили. Накосорезился за их столиком, как свинья. Где тут мой блокнотик? В общем, все делается просто, студент. Через час встречусь с нужным кексом, который штук за пять баксов поможет впарить чужую недвижимость. Он сейчас знакомых пробивает на предмет вариантов.

– Каких вариантов?

– Хитрых. У грамотного риелтора всегда есть пара-тройка квартир, которые можно показать клиенту в обход хозяев. Предъявим Сереге какую-нибудь нарядную хату, а потом оформим левый договор купли-продажи. На все про все – неделя сроку. Когда настоящие хозяева квартиры нарисуются – нас уже не найти. Схема ясна? Так что прямо сейчас едем в НИИфизматнаук и встречаемся там с Серегой. В других местах светиться ни к чему. А там самое оно. И пыль в глаза пустим, и не спалимся. Ну, ладно. Прекращаем кино смотреть, начинаем собираться. Надо до двух успеть, чтобы пропуска выписать. Короткий день.

Мы надели парадно-выходные пиджаки, синий и красный, поймали такси и поехали на проспект Мира. Через полчаса расфранченный и надушенный Жорик бродил по пустым комнатам, выделенным Ефимычем, и небрежно замечал: «Причем, заметь, Роман. Директора всех двадцати с гаком контор, которым сдал эти площади, собирались именно тут устроить свой кабинет. А почему? А потому что видишь это дверку? Посмотри-ка! Вот она, кандейка! Можно ставить диванчик и составлять с секретаршей акты сдачи-приемки, понял? Кстати, похоже, Ефимыч сюда ползет. Спешит о здоровьичке справиться, старый хрыч».

Действительно, раскрылась большая входная дверь и в комнату, служившую то ли холлом, то ли предбанником, бочком проскользнул Ефимыч, тут же выпалив: «Рад, рад, очень рад приветствовать! Как ваше здоровьичко?» Потом посмотрел выжидательно на Жорика. Я подумал, что его, похоже, интересует кое-что другое. Жорик подтвердил мою мысль, бесстрастно отчеканив: «Основная плата будет внесена на следующей неделе, когда из Женевы прилетит хозяин. Он лично все осмотрит и даст добро на выплаты. Пустая формальность, ему понравится».

Ефимыч закивал головой:

– Конечно, конечно. Только непонятно, кому вы столько пропусков навыписывали? Охрана жалуется, что у вас тут проходной двор какой-то. Еще не вселились, а каждые полчаса посетители к вам ходют.

– Так надо. Это наши сотрудники знакомятся с будущим местом работы. В понедельник они все соберутся здесь. А кроме них никого больше не будет. Не переживайте.

Дмитрий Ефимыч покивал головой и так же, бочком, осторожненько покинул помещение.

«Еще бы он выпендривался, – ухмыльнулся Жорик, как только входная дверь закрылась. – Штука баксов греет его карман, а остальное он увидит не в этой жизни».

Тут запиликал Жоркин мобильный. Он подошел к окну, прокричал:

– Да! Где? Тургеневская? Отлично, через двадцать минут буду! – Потом повернулся ко мне: – Значит так, сиди у телефона, жди звонка. Должен наш тюменский Дон Жуан позвонить. Сообщи ему, что мистер Кофин скоро будет. Пусть подъедет в шестнадцать ноль ноль, если не трудно. Не забудь, зовут его Серегой. А я поеду, гляну квартирку. Говорят, нарисовали мармеладный вариантик на Чистых прудах. Правда риелтор десятку просит за неформальный показ и работу с документами. Надо будет поторговаться. Пока.

Жорик удалился, а я остался один в пустой пыльной комнате, соседней с холлом. Меблировкой были брошеные за ненадобностью разломанный стол и пяток колченогих стульев. На пыльном подоконнике стоял массивный черный телефон, заставший еще эпоху железных наркомов, а может, и эпоху комиссаров в пыльных шлемах.

28 - не прошло и десяти минут

3 июля 1993г.
суббота
13-40

Не прошло и десяти минут, которые я провел у окна, разглядывая окрестности, как в комнату неслышно просочился Ефимыч. Не дойдя до меня метров пять, он остановился, осторожно кашлянул. Я перевел взгляд на завхоза и пристально всмотрелся в его лицо. Оно показалось чрезвычайно знакомым. Я определенно виделся с Ефимычем в недавнем прошлом, но где именно, вспомнить не смог. Ефимыч медово улыбнулся:

– А это, вы чем занимаетесь?

Я неопределенно пожал плечами.

Ефимыч подошел поближе и, понизив голос до заговорщицкого, спросил:

– А что, на самом деле здесь головной оффис будет? Правда, что Георгия Альбертовича директором назначат?

Я пожал плечами, мол, не при делах, что творится в верхних сферах – понятия не имею. Жорик по поводу нашей деятельности никаких конкретных инструкций не оставлял. Чтобы не сболтнуть лишнего, я решил изображать мелкого сотрудника, не сведущего в конторских пертурбациях.

– А как у вас, коллектив-то большой? – старикан все никак не хотел угомониться, продолжал сыпать вопросами.

Я пожал плечами:

– Нормальный.

– Девицы одинокие есть?

– Есть.

Ефимыч, задавая непонятные вопросы, мало помалу, шажок за шажком, подкрался ко мне вплотную. Приблизился так, что смог положить свою сухонькую ручку мне на плечо и, хихикнув, прошептать на ухо:

– Барахтаешься с ними?

Я не нашел чем возразить. А Ефимыч залился долгим смешком:

– Хе-хе-хеееех… Да, ладно, ладно, не стесняйся. Познакомишь меня с какой-нибудь безотказной, ладушки?

– Вряд ли, – наконец-то вернулась ко мне способность говорить.

– Что так?

Я в десятый раз пожалел, что Жора ничего по поводу старого ловеласа не сказал, никаких инструкций не оставил.

Ефимыч между тем успокоился, убрал ручонку с плеча, и менее скабрезным голосом спросил:

– А когда Георгий Альбертович прибудет?

– Где-то через час, – ответил я.

– Ага. Я тут разговаривал с ним вчерась. Он обещал на работу девчоночек принять. Может, посмотрите сегодня?

– Может, – неопределенно пожал я плечами.

– Вот и славненько, – вскипел от счастья Ефимыч. Хлопнул меня по плечу, засеменил было к выходу, на полдороге остановился, оборотился ко мне: – Только никуда не уходи. Подожди здесь. Сейчас обеих вызову. Побеседуешь. Отличные девоньки.

Подмигнул мне сальным глазиком и был таков.

29 - девчонки оказались провинциальными

3 июля 1993 года
суббота
13-40

Девчонки оказались провинциальными особами в возрасте около двадцати, не отягощенные печатью интеллекта. Следы былой красоты в старости им не грозили. Они напряженно зыркали по сторонам исподлобья, тихо сопели и молчали. Раза два в минуту переводили насупленные взгляды с меня на Ефимыча и обратно. При этом взгляды светлели, когда в поле их зрения попадал я, и темнели, когда там оказывался Ефимыч. Мне было приятно. Я важно надувал щеки, изображая сурового вдумчивого начальника, и придумывал чего бы такого умного сказать. Ни предоставлять работу, ни отказывать в оной Жорик меня не уполномочивал. Однако, хотелось, черт побери, почувствовать свою значимость, проявить добросердечие и предложить двум тихим девушкам достойные рабочие места. Они, конечно, обрадовались бы и воспылали желанием меня отблагодарить. Впрочем, дальше я мысль развивать не стал. Обратил внимание на похотливую физиономию Дмитрия Ефимыча и понял, что девицы уже проинструктированы, кого и как благодарить в случае трудоустройства. Ефимыч натурально слюной исходил. Своими круглыми желтыми глазами он буквально раздевал девчонок, лапал, мял и тискал их задорные выпуклости. Мне на мгновение стало не по себе. Я отчетливо увидел Митяя. Узнал беспросветное мурло, испещренное вдоль и поперек одной-единственной мыслью.

– Вакансий нет, – тут же сорвалось с моего языка. Я убедительно посмотрел на «Брейтлинг», извиняющимся жестом развел руки в стороны и подошел к телефонному аппарату. Изобразил острую необходимость позвонить по телефону. На самом деле я боялся встретиться взглядом с Дмитрием Ефимычем. Боялся подтвердить внезапную догадку, что в этой пыльной комнате столкнулся с самым настоящим Митяем, неведомо как вернувшимся оттуда. Я повернулся спиной к нему и начал терзать палец о скрипучий телефонный диск. В трубке что-то хрустело и шипело, сквозь громкие шумы, щелчки и трески кое-как пробивался сигнал, а Митяй, вернувшийся оттуда старикан, не уходил. Я спинным мозгом чувствовал, как он стоял, широко расставив ноги, и сверлил мою спину ненавидящим взглядом. Наверное, отчаянно жалел, что не прихватил с собой трехлинейку или маузер. Я съеживался, сутулил плечи, покрывался потом, отекал, оплавлялся и тихо, медленно превращался из сурового вдумчивого начальника в маленького человечишку, напуганного второй серией бесконечного сериала ужасов… Уп-с.

Это закрылась дверь. Я обернулся и облегченно вздохнул. В комнате никого, кроме меня, не было. Они ушли. Я смахнул рукавом холодную испарину со лба. Осмотрелся еще раз. Никто, рогатый либо копытный, по углам не прятался.

Я прошелся по комнатам. В такт размеренного вышагивания склонял на все лады имя-отчество Митяя Ефимыча и попутно надеялся, что никогда больше не столкнусь с похотливым Дмитьфимычем. Развивать сложные мысли, например, каким образом превратился неграмотный солдатик времен покорения Маньчжурии в замдиректора научного института, не получалось. Слишком сильно был напуган. Этот испуг несколько усилился, когда задребезжал телефонный аппарат. Я в пять секунд дошел до аппарата и в нерешительности замер. Внезапно возникшее желание убежать прочь овладело мной и чуть погодя пропало. Энергичный дребезг зуммера вернул-таки в реальный мир. Я здраво рассудил, что черти сюда вряд ли позвонят. У них имелись более эффективные способы связи. Я поднял телефонную трубку и сказал: «Алло!»

– Кофина к телефону, – скомандовала трубка.

– Нет его, – ответил я.

– Когда будет?

– В шестнадцать ноль ноль.

– Я приеду.

На том конце провода клацнуло, последовали короткие гудки. Я положил трубку на место. Вздохнул. Дело, порученное Жорой, я выполнил безупречно. Как было велено, назначил встречу на шестнадцать часов, ничего не перепутал, ничего не забыл. Я тоже становился деловым человеком. Однако, гордиться собой желания не было. Меня по-прежнему тревожил Дмитрий Ефимыч. Смутные мысли одолевали мое воображение. По углам пустых комнат мерещились крысы и змеи. Из стен выползали замшелые надгробья с церковнославянской вязью букв, складывавшихся в «Роман Песков, вечный раб беспокоится здесь». Чур! Чур! Чур!

30 - дабы сбросить наваждение

3 июля 1993 года
суббота
14-50

Дабы сбросить наваждение, решил придумать себе занятие. Мой взгляд пошарил по комнате, в которой я находился. Ничего интересного не обнаружил, зато в голову пришла неплохая идея. Я встал к окну и большими метровыми шагами отсчитал расстояние до противоположной стены. Оказалось, комната в длину имела двенадцать метров. А в ширину?

Короче, я измерил длину и ширину всех комнат сначала в шагах, потом в ступнях, в прыжках и в стульях. Когда принялся за измерение в телефонах, за окном раздался истеричный визг тормозов и, чуть позже, мягкое «плямс!» закрывающейся дверцы. Я выглянул в окно и увидел Жорика, удалявшегося от запыленного и потому имевшего неопределенный темный цвет «Форда-Торус». «Опять угнал», – предположил я.

– Нет, нет, мой милый друг! – прокричал Жорик, влетая в помещение. – Филантропы дали покататься, заодно клиента охмурим. Уверен, он придет пешком со стороны станции метро. Ах, эти провинциалы! У них столько денег и они так непосредственны, что хочется охмурять их и облапошивать! А ты чего такой напуганный? В чем дело?

– Да, так… – замялся я.

– С Митяем что ли пообщался? – сразу смекнул Жорик. – Ну и как? Взял девчонок на работу?

– Нет. Ты же ничего не говорил.

– Зря не взял. Интересно было бы посмотреть на Митяя, – Жора подошел к окну, покрутил головой. – Где же этот керосинщик, а? Время пять минут пятого. Не иначе, заблудился. Так что ты про Митяя хотел спросить?

Я чуть напрягся. Вопрос готов был сорваться с языка, но испугал возможный ответ. Я не знал, что будет со мной, если Жорик скажет: «Митяй тоже оттуда».

– Расслабься, студент, Митяй тоже оттуда, – Жорик потрепал меня по плечу как ни в чем не бывало. – Нормальный дядька. В самом деле, прибыл из тех краев и не парится. Лет семьдесят уже, как выбрался.

– Чего?!! – вместо испуга меня пробило недоумение. Живенькому Дмитрию Ефимычу на вид было не больше пятидесяти лет. Семьдесят лет тому назад он выбраться не мог и по другой причине. Я видел его там пару-тройку недель назад. Какая-то запредельная несуразность крылась за словами Жорика.

– Ничего мудреного, – прозвучал Жоркин голос из соседней с холлом комнаты. Он там крушил мебель и одновременно разговаривал со мной. Я прошел на звук голоса. В комнату заходить не стал, чтобы не мешать живописному разбрасыванию по углам многострадальных остатков мебели. Скрестив руки на груди, я встал в дверном проеме.

– Все как обычно, – продолжал Жорик. – Подписали с дядькой договор, вернули в Кинешму. Последние двадцать лет он тут коптит по-маленьку. Ну-ка, студент, оцени. Похоже на беспорядок?

– Очень.

– Хорошо. Пойдем дальше. Наша задача, Ромыч, до прихода Сереги нарисовать следы благополучно загнувшейся конторы, то есть устроить полный бедлам. Главное – правда жизни. Жалко, бутылок винных нет. Тогда точно все выглядело бы как в жизни. Эх, вот сюда бы парочку из-под «Агдама». Кстати, даю вводную. Мы тут работали два года, но на прошлой неделе со всеми делами завязали, сотрудников разогнали, ценности распродали. Сидим в рубище, мечтаем сделать ноги в Калифорнию. Читал Джека Лондона про Сакраменто, край богатый? Ну вот, это про нас. А в целом, твоя задача – убедительно молчать. Назначаешься на вечер персональным секретарем, немногословным и важным. Понял?

– Угу, – кивнул я головой.

– Молодец. Ну вроде все. Вопросы есть?

– Есть. Сколько лет Митяю?

– Столько же, сколько было в пятом году. Двадцать шесть, кажется.

– Сколько?

– Не удивляйся. Имеет право выглядеть чуть постарше своих лет. Нормальный процесс.

Я молчал. Рой вопросов кружил в голове. Какой из них был самым важным? Наверное тот, который мог иметь отношение ко мне.

– Почему он так долго живет?

– Такие условия договора.

– Какие?

– Мы обещали предоставить возможность совокупиться с двумя девственницами сразу. За это он отдает свою душу. Все честно.

– И что? Вы не предоставили? Что-то не верится.

– Правильно не верится. Каждую неделю подгоняем и не по разу. Этот старый хрыч за семьдесят лет мог легко отутюжить тысячу не мятых телок. Да вот, взять хотя бы сегодняшних. Никаких проблем. Угощай «Амареттой», волоки куда хочешь. Они целиком его.

– А он что, не хочет?

– Еще как хочет! Ты же по глазам видел. Похотью исходит, аж брызги в стороны летят. Это до мозга костей мечта всей его очень-очень долгой жизни.

– А почему не реализует мечту, если так просто?

– Потому что, реализовав, вернется к нам. Он об этом знает и предпочитает мучиться здесь. Считает, что адские муки приятней переживать на земле.

– Может он прав?

– Студент, ты и двух дней не продержался бы на его месте. Ты не титан, чтоб выдержать такое колоссальное напряжение. Он тоже не титан, но у него мозги отсутствуют. Хотя, возможно и такое, что просто нравится ковырять в носу и думать: «Могу сделать сказку былью, но не сделаю».

Жора прошел в самую дальнюю комнату. Оттуда послышалось подвывание мимо нот:

– Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, а вместо сердца – пламенный мотор, турбонаддув, литые диски и галогеном горящий взор. Так-то студент. Слышишь? Чем ломать себя на протяжении семидесяти лет, лучше вернуться в пески. Поверь, ему там лучше было.

– Не поверю.

– Студент, давай на ящик водки замажем. Когда оба туда вернетесь, я вам встречу организую. Поверь, Митяй с родимой трехлинейкой на плече будет там самым счастливым. Так что, готовь ящик заранее, – Жора вернулся в холл, подошел к окну и всмотрелся в чахлый уличный пейзажик. – В какой стороне станция метро?

– Справа.

– Ставлю десять баксов против одного, что клиент появится с правой стороны с мороженым в руке.

– Согласен. Доллар, что приедет на тачке, – ответил я и встал рядом с ним, намереваясь продолжить обсуждение Митяевского бытия. Не получилось.

К парадному входу института со стороны центра, то есть слева, бесшумно подкатил сверкающий «Кадиллак СТС», снежной белизны в бликах солнечных лучей. Жорик удивленно поднял брови. Из лимузина вылезли тот затрюханный толстяк и двое мальчуганов-крепышей, не ресторанных, а других, извлеченных из какой-то подвальной качалки. Качки поигрывали бицепсами под двубортными темными костюмами, толстячок жмурился на солнце и лоснился от удовольствия.

– Получишь десятку вечером, а ящик все равно готовь, – с неудовольствием признал поражение Жорик – Значит так. Я побежал встречать высоких гостей, а тебе напоминаю – молчи в тряпочку, в разговор не встревай. Будешь тенью отца, понял?

Жорик умчался. Я остался стоять у окна, прикидывая, тенью какого отца я мог быть. Наверняка не своего и не Жоркиного. Какого именно? Опять надо ждать всезнайку Жору, чтобы получить ответ на вопрос.

Через десять минут дверь в холл распахнулась, и я второй раз в жизни увидел настоящего долларового миллионера. Миллионер был местного разлива: в стоптанных нечищеных башмаках, штанах с пузырями на коленях, лоснящемся пиджаке и с мощным перстнем на среднем пальце правой руки. В прошлый раз ювелирных украшений на его руках не наблюдалось. Наверное, дядя нацепил перстень по торжественному случаю, хотел впечатление произвести. Я на время потерял дар речи. Перстень показался смутно знакомым. Я напряженно прокрутил в памяти события последних дней, чтобы вспомнить, где мог видеть такую красоту. На ум пришли капитан-гаишник двухнедельной давности и Жорик, сунувший перстень вместо взятки. Нет, не похож. Или похож? На Жоркином перстне камней побольше, кажется. Но этот тоже ничего так выглядел, внушал уважение. Я перевел взгляд с перстня на его обладателя.

Дядька уверенно, вразвалку прошел на середину комнаты и встал, широко расставив ноги. Его голова покрутилась вокруг своей оси, удивленно оглядываясь. Рядышком с миллионером остановился Жорик, еще в дверях оттеснивший двубортных крепышей. Сейчас стоял с меланхоличным видом и картинно обводил рукой пыльный запустелый хлам:

– Все, что осталось от русского филиала. Есть еще комнаты, такие же убогие, как эта. Кстати, не хотите помещеньице выкупить в полную собственность? Могу устроить. Нет? Жаль. Очень жаль. А начиналось все очень хорошо и весело. Да, золотые времена были в эпоху правления либералов в розовых штанишках, но кончились. Нет былого романтизма. За бусы с зеркальцами вопросы уже не решаются, исключительно за кэш! Мне это глубоко противно. Все! Надоело, уезжаю! С первого числа здесь будут совершенно другие люди заниматься бизнесом.

Толстяк сочувственно покачал головой. Мальчики эмоций не выразили. Жора перевел дух, выдерживая паузу – мастак он паузы держать – и продолжил:

– Имеет смысл поехать ко мне домой, посмотреть квартирку. Там, кстати, ждет сотрудник агентства, которое оформит сделку.

31 - квартирка была ничего себе

3 июля 1993г.
суббота
16-35

Квартирка была ничего себе, даже очень ничего. Высоченные потолки, окна в тихий дворик, просторная кухня и огромная, как спортзал, прихожая впечатляли. Жора гордо сообщил: «Сто сорок метров общая площадь. При царе городили! Буржуины знали, что приносит неподдельную радость. Нынче такое не строят». Потом достал из саквояжа стопочку бумаг.

– Вот документы, предлагаю ознакомиться. Дней пять могу дать на проверку. Больше никак нельзя. У меня в пятницу рейс во Фриско. Решайте. Если откажетесь, есть другие желающие. Просто вы предложили максимальную сумму. Я конечно знаю, что квартира стоит в два раза дороже, но не имею возможности ждать. Время – деньги.

Сергей повертел в руках бумажки, покрутил головой:

– А чего проверять? Человек вы серьезный. Квартира хороша. Готов расплатиться хоть сейчас.

– Как хотите, – пожал плечами Жорик и сверкнул глазами.

Дорогой он обмолвился, что денег раньше, чем через неделю не ожидает, а тут такая удача! Невероятно! Жорику всегда отчаянно везло. Я знал это точно.

Один из плечистых мальчиков поставил на подоконник кейс, щелкнул замочками и извлек на свет божий пять упаковок стодолларовых купюр. Передал Сергею. Тот небрежно кинул их на стол и снисходительно посмотрел на Жорика – считай! Жорик потер руки об лацканы пиджака, с оттяжечкой ухнул, словно собираясь выдуть поллитру из горла, отложил четыре упаковки в сторону, пятую вскрыл и нырнул в пересчет. Стоявший до этого столбом сотрудник агентства, оформлявший так называемую «куплю-продажу», почуял будоражащий запах наличности. Он вышел из своего угла и громко спросил: «За чей счет оформление?» Жорик, усердствовавший в пересчете денег, вопрос пропустил мимо ушей. Пришлось ответить Сергею: «Наверное, за мой».

Ответ сотрудника удовлетворил:

– Прекрасно. Готовьте еще две с половиной тысячи. Оплата после юридического оформления сделки. А сейчас дайте, пожалуйста, свой паспорт. А вам, – обратился он к Жорику, – предлагаю написать расписку, что вы получили с клиента пятьдесят тысяч долларов, и тоже приготовьте паспорт.

Жорик не проронил ни слова. Только когда последняя пятая упаковка оказалась перелопаченной, он с нескрываемым уважением посмотрел на Сергея:

– Как в аптеке. Приятно иметь дело с сибиряками. А расписку прямо сейчас накатаю.

Элегантным движением Жорик достал из кармана перьевую ручку «Паркер» и принялся выводить аккуратные крючочки-закорючечки на листке, подложенном сотрудником агентства. Когда буковки легли на свои места, Жорик выдохнул: «Есть!» и передал лист бумаги, ставший как бы официальной распиской, Сергею.

– Встретимся во вторник, здесь же, – подвел итог встречи сотрудник агентства. – До свидания.

И удалился.

Жорик положил связку ключей на стол, сказал: «Созвонимся через три дня. Сделку к тому времени проведут через БТИ и, думаю, что это дело мы хорошенько вспрыснем!», после чего отсалютовал ладонью. Мы медленно, с достоинством покинули Сергея, его телохранителей и квартиру, которая, возможно, месяца через два-три с шумом, скандалом и мордобоем перестанет быть таковой. Нехорошо это и неприглядно.

Я прямо так и сказал Жорику, как только мы сели в «Торус» и поехали домой. Жора ухмыльнулся:

– Не бери в голову. Квартирой Серега будет пользоваться неделю максимум. Потом забудет про нее.

– Откуда знаешь?

– Оттуда. Помнишь эту чиксу? – Жора притормозил автомобиль и кивнул на девушку в голубом шелковом платьице, шествовавшую мимо нас по тротуару.

Я не помнил. Элегантная особа спешила по каким-то делам, важным, срочным и гламурным. Похоже, несла в иллюстрированный журнал рецензию на балетные гастроли либо обзор модных ресторанов. Об этом свидетельствовали и внешний вид, и выражение лица. Похожими глазами-блюдцами встречала Ассоль Вертинская капитана Грея, швартовавшегося в порту под алыми парусами. Незнакомка, указанная Жориком, едва касаясь тротуара каблучками, летела над волнами повседневной жизни навстречу воздушному замку.

– Ничуть, – Жора покачал головой. – В балетах и ресторанах подруга разбирается, как в многочлене Лагранжа. То есть никак. И спешит она не к замку Мандрагоры, а в квартиру, которую мы толкнули. Тебе на шею ничего не давит?

– Нет. А что?

– Так это ж она тебе ошейник одевала.

– Вера? – Я с хрустом в шейных позвонках оглянулся, чтобы узнать ту самую девчонку. Нет. Не узнал. Погрузился в размышления о том, что вот еще один безмерно насыщенный день приключился. Сперва встретил Митяя, превратившегося в научного руководителя, потом принял участие в квартирной афере и напоследок увидел Веру, оборотившуюся изящной особой, такой воздушной, романтической. Цокала Вера каблучками мимо меня и невдомек ей, что мимо проехал нахохлившийся сосед по метро, можно сказать, сотоварищ по несчастью.

– Что, не узнал? Богатой будет и хрен с ней. Смотри, Ром. Мне надо сейчас риелтору деньжат подбросить за показ и доки. А ты дуй на хату. Я подъеду через пару часиков.

Жорик высадил меня возле станции метро и был таков.

32 - я сидел перед телевизором

3 июля 1993г.
суббота
19-20

Я сидел перед телевизором, грыз «Сникерс», ни о чем не думал. Убивал время. Получалось плохо. Никаких интересных передач ящик не транслировал. Все видеопрокатные кассеты просмотрены, за новыми идти не хотелось. Мысли в голове скакали как дрессированные блохи в цирке и ни на чем конкретном не останавливались. Фиксировали тему: «Митяй», «Вера», «семьдесят лет», «пользоваться квартирой неделю» и порхали дальше. Целостную картину происшедших за день событий я составить не мог. По этой причине чувствовал себя мерзко и с нетерпением ждал окончания субботы. Настольные часы на журнальном столике имели другое желание, отличное от моего. Они, казалось, норовили навек застрять в этом суматошном дне. Секундная стрелка как одноногий инвалид еле ковыляла по циферблату, задерживаясь поболтать-покурить у каждой цифры, у каждой точки. Еще один такой круг и я готов зашвырнуть в часы тапком. Ну! Ну же! Ну! Рука потянулась к тапку, замерла на полпути. Нет! Лень наклоняться…

Психика ни к черту!

Может употребить алкоголь, довести нервную систему до состояния комы и начать все заново? В комнату ворвался сияющий Жорик:

– Чего надутый такой? Поехали в кабак, обмоем сделку. Нажремся в хлам и все дела!

Я облегченно распрямился.

– Поехали.

Хоть какое-то развлечение предложено. Встал с кресла, быстро оделся и перед выходом из квартиры заглянул в Жоркину комнату. Тот сидел на диване и размашистыми росчерками что-то вписывал в блокнотик. Заметив меня, Жорик оторвался от писанины и скомандовал: «пока Верочку вписываю, собирайся и жди меня внизу».

Я пожал плечами, вышел на улицу.

Дворик, месяц назад казавшийся грязным замызганным пятачком между старыми домами, превратился в чудный зеленый уголок старой несуетной Москвы. По маленькой детской площадке, уютной и симпатичной, бродил розовощекий карапуз с совком в руке. За его хаотичными перемещениями следила старушка, сидевшая на деревянной скамейке в углу дворика. В другом углу ковырялись в двигателе «жигуля» два автолюбителя, на которых поглядывала молодая мама с коляской. Три тинейджера прошли мимо, исчезли в арке, стуча футбольным мячом.

Спокойная, размеренная жизнь текла рядом и была недоступна. Последние две недели я барахтался как кутенок в водовороте событий и совершенно не приблизился ни к тому, что было затаенным желанием, ни к тому, что было явной целью. Я ничего не получил – ни девушки, о которой мечтал, ни кучи денег.

– Ромка, ты натуральный жлоб, – встал рядом со мной Жорик, ковыряя спичкой в зубах: – Когда в метро последний раз катался?

– Две недели назад.

– В общаге когда последний раз был?

– Тогда же.

– Деньги когда в последний раз занимал?

– Не помню.

– Я помню. Тоже полмесяца назад. И икрой кабачковой на обед последний раз давился тогда же. Нет, ты в самом деле жлоб. Вернуть бы тебя назад в общагу на пару дней, да нельзя. Времени на эксперименты нет. А чего хотел, обязательно получишь. Потом. Главное – не торопиться.

Жорик запрыгнул в «Торус». Я последовал за ним, расположился справа. Пока Жорик выруливал, выезжая со двора, я собирался с мыслями, чтобы приступить к детальным расспросам обо всех людях, встреченных сегодня, обо всех событиях, приключившихся в последние две недели. Я прекрасно понимал, что за всем, происходившим вокруг, кроется чужая воля, не моя и не Жорика. Холодные пальцы с безупречным маникюром раскладывали пасьянс новой жизни, на которую я дал согласие. Цепкие беспристрастные глаза наблюдали за выпадавшими картами. Какой была цель игры?

Мой взгляд уперся в зеленый блокнотик, в тот самый, куда Жорик пять минут назад вносил пометки. Блокнот лежал передо мной на торпеде. Я протянул руку и тут же одернул, остановленный Жориком.

– Куда полез? Любопытной Варваре знаешь что оторвали? – спросил он и переложил блокнот на заднее сидение. – Если чего хочешь узнать, спрашивай меня. А ручонки к чужим вещам тянуть не рекомендуется. Ну, спрашивай, не стесняйся.

– Чего пишешь?

– Все, что вижу, и чуть-чуть про деревню. Социалистический реализм называется.

– Какую деревню?

– Потом узнаешь.

– Про меня тоже пишешь?

– Надо будет, напишу.

– А сейчас еще не надо?

– Много будешь знать – скоро состаришься. Все приехали.

Как приехали? Куда? Зачем?

33 - покинул машину

3 июля 1993г.
суббота
20-10

Покинул машину в прострации, туго соображая, что Жорик не так прост, как кажется. Надо продолжить расспросы. Вот только нужно улучить момент, когда он не будет занят. Пока я приходил в себя, Жорик договорился с охранником о парковке, потом подтолкнул меня к серому зданию в пять этажей. С торца блестела медная вывеска «Трактиръ». Мы спустились в мрачный полуподвал. Девушке, стоявшей у гардероба Жорик назвал фамилию. Нас провели в зал, к небольшому столику у стенки. Устроившись на месте, я приступил к расспросам:

– Пожелания Верочки ты выполняешь?

– Ну да.

– Много их?

– Тебе знать не стоит.

К нам подошла официантка. Жорик широко улыбнулся и сразу обозначил кулинарные предпочтения:

– Значит так, Ирочка. Два стейка из телятины, закусок каких-нибудь вкусненьких на свое усмотрение и пятьсот водки, самой дорогой.

Я вздохнул, вспомнив пьянку недельной давности. Тогда все начиналось точно так же, слово в слово. Сначала заказали пятьсот грамм самой вкусной водки, потом еще пятьсот и еще. Причем, последние пятьсот грамм оказались чистым керогазом. Бр-рррр! Меня озноб пробил от воспоминаний. Чинное сидение в окружении представителей творческой интеллигенции закончилось тотальной пьянкой, итог которой закономерен – полная амнезия и тяжкое похмелье. Сценарий того вечера грозил повториться сегодня во всех неприятных подробностях. Собственно, мне хотелось напиться, но как-нибудь аккуратно, без похмельных мучений наутро. Если неделю назад море было по колено, я воодушевлялся происходящими переменами, то сегодня озадачивался, погружался в размышления, окунался в омут риторических вопросов и выплыть никак не мог.

Я огляделся. В отличие от «Шер Ами», публика восседала за столами степенная, важная, либо седовласые мужчины в костюмах-тройках, либо пергидрольные дородные дамы в деловых нарядах. Я обнадежился, что может, сегодняшний ужин ограничится чинным обсуждением грядущих дел и комментарием происходящих со мной событий.

Принесли салаты в огромных тарелках, еле поместившихся на столе. Впрочем, порции были небольшие. Жорик разлил водку по рюмкам, глянул на меня:

– Ну и?...

– Давай. За что?

– За респектабельность! Развод лохов окончен. Теперь с кредитоспособным населением работаем законными способами. Пора вести честный бизнес. Ну, будем молодцами!

Жорик махом заглотил водку, степенно отложил рюмку в сторону и важно, чинно полез во внутренний карман пиджака. Вынул бумажный листик и положил на стол передо мной. Я, чуть помедлив, тоже принял водочки, быстро выцепил вилкой огурчик, похрумкал, подытожил: «Хорошо!» А это что за цифры – 73.400 – передо мной?

– Наш стартовый капитал, – ответил Жорик. – Все, Рома. Халява кончилась, лохов ломать кончаем. Запоминай – не пьем, не лоботрясничаем, рано встаем, поздно ложимся и очень много работаем. Денег на раскрутку бизнеса достаточно.

Я пожал плечами. Пить и лоботрясничать не собирался ни в коем случае. Большого количества работы не боялся. Спрашивать о прошедшем передумал, озаботился будущим:

– Что за бизнес?

– Не все ли равно? Подумать до понедельника время есть. Пока идей никаких. Да ты расслабься. С нашими деньгами контору замутить не проблема. Прорвемся.

Я не сомневался, что Жорик прорвется куда угодно. Я тут причем? И Верочка…

– Слушай, Жорик. Чего там с Верочкой?

– Тебя что конкретно интересует? Половая жизнь или социальная? С социальной у Веры все пучком. В квартиру завтра въедет. На следующей неделе тачку возьмет в салоне. Как обещано, иномарка

– А остальные, Чича, Анатолий?...

– У них тоже все в полном порядке. Ты-то чего грузишься? Тебя это никоим образом не касается. Ты за себя беспокойся.

– Уже пора?

– Слушай, Рома. Мне кажется, что ты как только выпьешь водки, сразу дураком становишься. Давай думать завтра будем, опохмелившись. А сегодня у нас пьянка. Семьдесят штук баксов – это тебе не воробей напукал.

Жорик еще раз плеснул водки мне и себе. Провозгласил тост:

– Есть кони, которые пашут на крестьянина за овес и хлев. Есть рысаки, которые скачут под жокеем за комбикорм и конюшню. И есть мустанги, которые пасутся где хотят…

Я не вслушивался в тост, уподоблявший меня и Жорика одичавшим американским коням. Махнув водки внутрь, продолжил размышления дальше. Мне не терпелось узнать подробности Вериного житья-бытья, условия контракта и прочее. Детали ее жизни я надеялся спроецировать на себя и, может быть, в моей судьбе кое-что прояснилось бы.

– Ты сказал, что квартиру сибиряк покупал для нее. Так?

– Ну, не совсем. Скорее для себя. Но по ее просьбе.

– Как ты его заставил?

– Студент. Никто никого не заставлял. Она сама нашла Сережку-керосинщика, сама раскрутила на квартиру. Я здесь ни при чем. Это ее личное дело, с кем спать и за что. Заказывать чего-нибудь будешь?

– Чего?

– Того. Держи меню.

Я посмотрел на стол. Ничего сверх имевшегося заказывать не хотелось. Я отрицательно помотал головой. Жорик вернул меню подошедшей официантке.

– Ирочка, пожалуйста, принесите пива. Что-то водка товарищу не пошла. И еще бы горячих закусок каких-нибудь под пиво. Креветок отварных или каких других соленых вкусняшек.

Ирочка пожала плечами, а я с завистью отметил, что в каждом кабаке Жора имел знакомых Лорочек, Андрюшек, Ирочек и далее. Все официантки и официанты были рады Жориному визиту, а моему визиту… Стоп. Я продолжил утерянную было мысль.

– А если бы Вера не была там и не подписала контракт, что произошло бы?

– Ничего интересного. Все, как раньше. Работа на швейной фабрике и женихи Ванька-слесарь да Колька-наладчик.

– Значит, ты имеешь отношение к ее знакомству с Серегой?

– Какое-то имею, но весьма отдаленное. Я в одном трамвае с нею ехал. Она с работы в общагу возвращалась, чтоб переодеться. То ли на злой дискач спешила, то ли еще куда потрахаться. Я ей выход загородил. Пришлось Вере выйти на следующей остановке. Там она Серегу случайно лягнула на выходе. Тот на тротуаре стоял, тачку ловил. В общем, она его в лужу затолкала. Серега, естественно, ножки замочил, но ругаться не стал. Добродушный мужик. Решил с девчонкой познакомиться. Слово за слово, петинг с факингом. Закрутили любовь. Вот квартиру подогнал. На следующей неделе «Фольксваген-гольф» подарит.

– А дальше? – затаив дыхание спросил я, искренне завидуя чужому счастью, которое сложилось так запросто из ничего.

– А дальше все. Ничего не будет дальше. – Жорик достал блокнотик из кармана, раскрыл в самом начале, бросил быстрый взгляд, закрыл: – Девица хотела носить фирменные шмотки, иметь квартиру в центре Москвы и кататься на иномарке. Больше никаких условий. Серега на прошлой неделе ее в ЦУМ водил, одел как проститутку. В квартиру сегодня въехала. А вот про умение водить машину ни слова не написано. Значит, «гольф», как обещано, пригонят в понедельник-вторник. А разбиваться ее никто не будет заставлять. Сама под грузовик въедет. Чего раскис? Тебя ее судьба не касается. Забудь. Вон пиво несут. Давай не скучай, а мне надо с парой человечков потрещать.

Жорик переместился за столик у другой стенки. Там сидели два господина, одинаковых с лица – статных, важных, чиновной наружности, преклонных лет, где-то под шестьдесят. Я дождался перемены пустой рюмки на полную кружку, отхлебнул пива, ковырнул салат, задумался. Во мне зрело желание поступить при случае наперекор Жорику и сделать что-нибудь свое. Например, предупредить Верочку, чтоб она никогда не садилась за руль машины.

С такими мыслями я напился. Не сильно, потому что пиво после водки пошло безрадостно, к тому же закусок принесли столько, что на столе не помещались. Ирочка устроила фестиваль вкусной и здоровой пищи. Я хорошенечко, до икоты с отрыжкой, загрузился всякими кушаньями, даже запомнил, что мне особо по нраву салаты «Цезарь» и «Кубинский». Телятина по-ирландски тоже распрекрасно утрамбовалась в животе. Все кулинарное благолепие я залил парой кружек «Хольстена». Ик!

Жорик весь вечер метался по ресторану, подсаживаясь то ко мне, то за столик к чиновникам. Как объяснил позже, важным перцам из какого-то министерства. Мне было не интересно. Сознание куда-то плавно отъезжало, потом возвращалось на место. На улицу я вышел на своих ножках, пусть нетвердых, подкашивающихся, но своих. Отследил Жорика, который по просьбе охранника переставлял «Торус» вглубь стоянки, потом самостоятельно вышел к проезжей части и в пять секунд сумел остановить частника, а потом внятно объяснить, куда и за сколько надо ехать. Домой попал в нетрезвом уме, но в крепкой памяти. Жорик по обыкновению покрутился по квартире, на кухне чем-то позвякал, у себя в комнате чем-то пошуршал, какими-то вопросами меня потеребил. Опять по поводу умения водить машину, кажется. Я ответил, что если очень надо, то смогу. Но по Москве – это вряд ли. Водительского удостоверения по-прежнему нет. И вообще – пора спать. Спокойной ночи!

Разложил постель и рухнул спать.

Предаться сновидениям не удалось. Захлебнулся тяжкой мутной дремой, поворочался, услышал ни свет ни заря:

– Подъем! Давай, вставай!

34 - Жорик пронесся по комнате

4 июля 1993г.
воскресенье
8-40

Жорик пронесся по комнате. Пока я крутил тяжелой головой по сторонам, пытаясь придти в себя, он прыгнул в кресло и радостно забурлил:

– Эх, Ромка! Ночью такая мысль пришла. Знаешь, какая? Займемся сбором ваучеров. И угадай, где мы будем их собирать? Точно! На Научном проспекте! Ждет нас там, не дождется Любочка. Ах, до чего ж я люблю блондиночек! Так что, студент, готовься. Завтра едем к Юрьнатоличу. Давненько его не навещали. Может нас забыть. На сегодня план простой – поиметь правильный экипаж и все такое прочее, чтоб соответствовать веяниям. Мы теперь не шаромыжники какие, чтоб на «Форде» пылить, а инвесторы. Вставай-просыпайся, едем пафосную тачку брать!

Пока я поднимался с дивана, брел в ванную, умывался, возвращался обратно, Жорик успел одеться и умчаться, жуя и бросая, сквозь чавканья, на ходу: «Выходи минут через двадцать, я за «Торусом» полетел!»

Завтракать совершенно не хотелось. Я сварил кофе, выпил чашечку, оделся, вышел на улицу. Подставился под солнечные лучи, осмотрелся. Тишина и покой. Бабочки носились в воздухе без царя в голове, лихорадочно чертили траектории своих полетов – вверх-вниз-вбок-вверх-вбок-вниз. Захотелось придумать какую-нибудь аллегорию про бестолковую жизнь мою, уподобляемую полету бабочки. Не успел. Со стороны арки раздался автомобильный гудок. Это Жорик подъехал и теперь сигналил, поторапливал меня. Я запрыгнул в «Торус», и мы помчались куда-то в область в восточном направлении. Москва была пуста, на дорогах ни души.

– Что ни говори, студент, а раннее воскресное утро – самое лучшее время для того, чтобы определять кратчайшее время езды до цели. Секи, к Федору домчимся за сорок минут.

Домчались за сорок восемь.

35 - криминал там правит бал

4 июля 1993г.
воскресенье
14-25

«Криминал там правит бал, криминал!» – во все горло орал Жорик, когда мы на резвом «мерсике» мчались, обгоняя все подряд попутные машины, обратно в Москву.

«Криминал там правит бал, криминал!» – вопил за окном грохочущий безумный ветер, неутомимо зашвыривавший в салон на краткий миг тугие потоки воздуха. Зашвыривавший только для того, чтобы тут же получить их смятыми назад.

«Криминал там правит бал, криминал!» – пел верный, пламенный мотор, подгоняемый маньяком-акселератором и потому заставляющий трепыхаться стрелку спидометра под отметкой двести километров в час.

Я, вжавшись в сидение автомобиля, смотрел на проносившиеся мимо рощи и перелески, домишки и домики и думал, что в чем-то они правы. Криминал там правит бал. Мы только что купили «Мерседес-190» у развеселого, разбитного парнишки, представленного Жорой, как «Федор, король трансмиссии и гений карбюратора». Федя, пояснил Жорик, ушлый хозяин станции техобслуживания немецких машин, с большим удовольствием скупающий на запчасти краденые иномарки. На моих глазах к гаражу пригнали новенький «Фольксваген-Пассат». За тридцать пять минут машину разобрали начисто. Только сиротливый обглоданный остов кузова остался перед боксом, да и тот, заверил Жорик, до ночи газорезкой оприходуют. Дербанили «Пассат» два веселых паренька металлической наружности. Врубив на полную мощность «Шарп», который заскрежетал: «День прошел, а ты все жив», и спрятав хайр за воротники промасленных спецовок, Федины помощники без понуканий и наставлений, споро выкрутили все выкручивающееся, вытащили все вытаскивающееся, сняли все снимающееся, остальное с помощью молотка и зубила извлекли наружу и все скопом перенесли в гараж. Я безмерно удивился слаженности действий Фединых помощников. Мне представлялось, что металлист – это тот, кто пьет пиво пенное, заковыристо матерится, обнимает у всех на виду боевую металлическую подругу и плюет на всякий труд, умственный или физический. Эти же ребята оказались стахановцами гаечного ключа и отвертки. Во дают!

– А что ты хочешь, Рома? – подошел ко мне Жора. – Они не на чужого дядю работают, а на свой карман. С этой тачки им по сто баксов обломится. Великое дело – частная инициатива и освобожденный труд! Как только запахло капитализмом, народ повалил делать деньги. А самый быстрый способ какой? Правильно! Украсть и продать. Раньше воровали, чтоб пропить, теперь времена изменились. Народ ворует – страна богатеет.

– А честно нельзя заработать кучу денег?

– Можно, но уйдет уйма времени . Нормальный человек не будет долго ждать. Чего бояться? Закон далеко, а деньги вот они, рядом. Протяни руку и возьми. Так-то, студент. Такая эпоха. Криминал здесь правит бал. А вот и благодетель наш. Пойдем узнаем, чего там с тачиллой.

Из мастерской вышел Федор, вытер промасленные руки и с ходу озадачил Жорика:

– Слышь, Егорка. Траблы такие – техпаспорт на сто двадцать четвертый в лучшем случае будет через месяц. Объявление висит, но пока без мазы. Так что выбирай – рупь сорок или сто девяностый. Конкретные тачки, чистые. Можешь пробить.

Жорик озадаченно поковырял грунт носком сапога, посопел. Резюмировал итог ковыряний:

– Мы еще сопли не обтерли, чтоб на сто сороковом рассекать. Давай мелкого. Но имей ввиду, на сто двадцать четвертый – мы первые.

– Без базара! – Федор передал ключи Жорику и кивнул куда-то в сторону. – Забирай «мурза». Номера перебили аккуратно, отвечаю. Можешь ездить. Документы сейчас Васька вынесет.

За мастерской стоял «Мерседес-190» серого цвета, новый, блестящий. Мы обошли автомобиль, внимательно осмотрели обводы и плоскости. Оставшись безмерно довольным увиденным, я уселся в салон и, пока Жорик прогревал двигатель, спросил, вспомнив неоконченную поездку на угнанной «Ауди»: «Проблем не будет? Или «Мерин» тоже в угоне? Дали покататься до первого поста…» Жорик прислушался к легкому гулу из-под капота, потом перевел взгляд на меня и усмехнулся: «Эта машина угнана не здесь, а в Германии и уже легализована. Сейчас получим настоящий техпаспорт, в котором указаны набитые Федей номера кузова и движка. А на машинах, угнанных в Москве, катаются джигиты в Грозном».

К нам подошел Федин помощник и, сунув в окно пакет с бумагами, сказал: – «Номера будут ярославские, но ты уж извини».

Жора ответил: «Плевать. Прикручивайте. «Торус» пусть здесь постоит. Я за ним через пару неделек подскочу, ок? И чтоб без шуточек. А то я вас знаю, разберете на запчасти и не вспомните». Жору заверили, что ничего подобного случиться не может. Американские шарабаны им не нужны. Дождавшись, когда прикрутят номерные знаки, мы заставили «Мерседес» взрыкнуть движком, спружинить подвеской, взвизгнуть буксами, и помчались обратно в Москву. Помчались под суровый комментарий Жорика: «Машина – зверь, шофер – собака!».

До квартиры долетели за пятьдесят четыре минуты.

«Это не значит, что «Мерин» хуже «Торуса». Дачники перед Москвой мешались», – оправдался Жорик. Выгрузил меня возле двора и был таков. Опять умчался с зеленым блокнотиком по каким-то делам. Я поднялся в квартиру, изучил стопку видеокассет на тумбочке – все просмотрено. Эх. Пришлось брести в видеосалон, чтобы мучиться выбором и праздно размышлять – какому жанру отдать предпочтение. Все боевики пересмотрены. По списку оставались триллеры, ужасы, мелодрамы и… То, что нужно! Я набрал кинокомедий.

36 - разбуженный, взбудораженный

5 июля 1993г.
понедельник
10-00

Разбуженный, взбудораженный кипучим Жориком, я умылся, побрился, оделся, позавтракал, расположился в кресле и набрал номер НИИточмеха. Как только Любочка соединила с Юрием Анатольевичем, передал трубку Жорику, в момент договорившемуся о деловой встрече – да-да, неплохо было бы повидаться, да, можно сегодня, нет, не переживайте, будем через часик, да, вот с делами разберемся и тут же подъедем.

Через пятьдесят восемь минут, как обещано, мы оказались на месте, хотя могли бы не спешить. Юрий Анатольевич сразу после обмена приветствиями сообщил, что документы рассмотрены и вопрос решен положительно. Институт готов сотрудничать с фирмой «Сайентифик Симметри». Так что в директорском кабинете мы не задержались. Зашли, обменялись сладкими улыбками, обсудили расчудесные погоды с еще более распрекрасными перспективами совместного сотрудничества и довольные друг другом расстались. Покинули кабинет Юрия Анатольевича под его просьбу вдогонку: «Договор о сотрудничестве подпишем на неделе. Только вы заранее «рыбу» подготовьте, как договаривались». Сверкающий Жорик кивнул головой, мол, не беспокойтесь, представим в лучшем виде. Мы степенно вышли из кабинета. Жорик плотно закрыл за собой дверь, на цыпочках подкрался к Любочке и, понизив голос до интимного шепота, промурлыкал ей на ушко что-то смешное. Любочка прыснула и, с трудом посерьезнев, сказала:

– Ну, ладно, в пятницу.

На выходе из института, Жорик перехватил мой удивленный взгляд и, потирая руки, пояснил, что пригласил Любочку с подружкой на дискотеку, дабы сойтись поближе с секретарем директора.

– Хорошо иметь своего человечка в тылу врага. И совсем отлично, если этот человечек – натуральная блондинка.

– А может крашеная? Не думаешь?

– Нет, Рома. Такой красноватый оттенок кожи может быть только у альбиноски. Впрочем, надеюсь, в пятницу вечером проверю цвет ее натуральных волос. Так, студент, не расслабляться! Дрочить еще рано. Пока в запасе есть пара дней, надо озаботиться безопасностью.

– Давай озаботимся. А как?

– Непонятно. Вопрос стратегический. С кондачка решать нельзя, чревато последствиями. От мелких урок отобьемся, не вопрос. А вот как с конкретными наездами разбираться? Непонятно. Ладно, поехали в «Терем». Покушаем, вопросы порешаем. Подползет туда парочка свояков. Если разговоры сложатся ровно, будем красавцами! Готов?

– Всегда готов!!!

Под воображаемую дробь пионерских барабанов мы выехали на Варшавку и помчались вперед, к сияющим вершинам. Минут через пятнадцать умерили пыл и неспешно покатили по Калязинскому, аккуратно объезжая повсеместные рытвины с колдобинами. Не доехав сотню метров до «Терема», увидели Чичу. Тот чинно вышагивал в нужном нам направлении, правда, по стороне переулка, противоположной ресторану. Руки в брюки, кепка надвинута на лоб. Не смотря на жару, одет в блестящий черный пиджак и черные джинсы.

Жорик тут же вырулил к тротуару, припарковал машину и выскочил из салона, прямиком к Чиче. В пять шагов догнал того и обменялся энергичным рукопожатием, с ходу выпалив: – Рад видеть! Есть отличная новость!

Я тоже покинул автомобиль. Отследив щелчок дверных замков с пиканьем сигнализации, заспешил вслед за парочкой, с ходу окунувшейся в бойкий диалог. По ходу я терзался сомнениями: то ли ручкаться с Жоркиным собеседником, то ли не спешить обозначать свое присутствие. После некоторых раздумий выбрал второй вариант и чуть приотстал от Жорика и Чичы, перестреливавшихся односложными репликами. При подходе к ресторану, метров за двадцать, я приметил табличку «Закрыто», висевшую на двери. Хм. Обед отменяется. Что делать? Куда идти?

На Жорика табличка впечатление не произвела. Он твердой поступью пересек по перпендикуляру переулок. Свернул вправо и, миновав ресторан с унылой табличкой на двери и непроглядной темнотой в высоких окнах, метров через десять притормозил у металлических ворот, смутно мне знакомых. Я не успел собрать в кучу воспоминания недавних дней, как Жорик уверенным взмахом руки распахнул ворота и, пропустив Чичу вперед, шагнул вовнутрь. Я, стараясь не отбиться от спутников, прошмыгнул вослед. Мы оказались во внутреннем дворике ресторана, где ни на секунду не задержались. Твердой поступью уверенных в себе граждан проследовали через запасный выход в обеденный зал, там огляделись и неспешно разместились за столиком возле сцены. Жорик тут же представил меня Чиче в качестве Романа Викторовича, партнера по бизнесу. Тот, не выразив никаких эмоций, кивнул головой и сказал:

– Николай.

Я с секундной задержкой сообразил, что Чича назвал свое имя. Пробормотал в ответ «Очень приятно» и крепко-накрепко запомнил: в последующем называть мрачного типа Николаем и никак иначе. Тут же перехватил красноречивый Жорин взгляд, мол, давай, студент, передвигайся ближе к бару, ударь по пиву, а нам с Николаем надо продолжить разговор «табурет-на-табурет». Они, как и в прошлый раз, засели друг напротив друга в позе бойцов, готовых начать хорошую драку.

Я послушно переместился за ближний к бару столик, тот самый, за которым сидел на прошлой неделе. Сел правильно, вполоборота к Жорику с Чичей, чтобы слышать все, о чем будут толковать. Лишние знания не помешают. Ага! К ним подошла Анастасия Игоревна с вопросом, когда будут открывать заведение. Мол, персонал вышел в полном составе под обещание, что работа возобновится, теперь зарплату платить надо, а из каких средств – непонятно. Чича безмолвствовал, ковыряясь зубочисткой в челюстях. Жорик оттараторил, что все будет нормуль, вот-вот разрешат открыться, при этом пару раз сослался на Анатолия Степановича, обещавшего подскочить с утра, но где-то задержавшегося. Потом заверил, что на зарплату деньги есть, пусть работники не киснут. Все будет хорошо. Напоследок, Жора высказал просьбу, чтобы добрые люди угостили Ромочку пивом и, если получится, навалили бы вдогон чего покушать. Ага, меня сейчас накормят и напоят. Ах, как славно! Последнее, что я услышал – пожелание Жорика собрать трудовой коллектив в зале, через полчаса, не раньше.

Анастасия Игоревна павой прошлась до бара, тихо позвала кого-то в тамошнем полусумраке и исчезла за стойкой. В то же мгновение материализовалась фигура бармена, подставляющего кружку под струю пива. Еще через секунду к моему столику подошла официантка и предложила меню, основные пункты которого я знал наизусть по предыдущим пьянкам:

– Э-ээ… Девушка… Мне телятину, какой-нибудь закуски вкусненькой и...

Стоп. Водки мне не надо. Я замялся, засмущался, загрустил. Вот у Жорика почему-то все получалось весело и беззаботно. Я же не мог ничего. Даже словесно обозначить, что хочу просто покушать.

– …к пиву, и пива, – проблеял я в итоге.

Девушка не отходила. Нависая гипсовой статуей из парка культуры, черканула загогулину в блокноте и холодным голосом перечислила:

– Жаркое из телятины, медальоны, стейк …

– Стейк, – перебил я, не дослушав до конца. Подумал и добавил: – Средней прожарки.

– Пиво? – не унималась девушка.

– «Корона Сибирская».

На первом слове она выверенным до миллиметра движением вернула блокнот в карман передника, на втором – развернулась на сто восемьдесят градусов и зашагала прочь. Я шумно выдохнул, констатируя радостный факт первого самостоятельного заказа в ресторане, потом глянул в сторону Жорика. Тот энергично втолковывал Чиче концепцию совместной деятельности, на что получал невозмутимое «не покатит, нет».

Я задумался: «Эх, лоханулся. На Жорика заказ не сделал. Не по-товарищески». Жорик показал мне большой палец, мол, все нормально, не суетись, кушай.

Я успокоился.

Получив пиво, тут же отхлебнул, проследил, как на стол ставят вазочку с фисташками, перевел взгляд на Чичу, покидающего ресторан. Короткий разговор случился. Минуты на три. Даже подслушать толком не получилось. Жорик, потирая руки, переместился за мой стол, знаками показал бармену: еще пива. К подошедшей официантке обратился по имени:

– Жанночка, мне телячий стейк медиум и два «Цезаря». Пожалуйста…

Я поперхнулся пивом: «Вот валенок! А про «Цезарь» я забыл. Сижу, как белочка, орешки грызу». Официантка, явно польщенная тем, что ее назвали по имени, мило улыбнулась Жорику, записала заказ и грациозной походкой удалилась. Хм, от меня пять минут назад уходила суровым шагом почтальона. Я немного подумал и сформулировал вопрос:

– Ты откуда официантку знаешь?

– Не знаю я ее.

– Ее Жанна зовут?

– Ах это… – Жорик улыбнулся в тридцать два зуба. – Запомни, студент. Называть персонал девушками или молодыми человеками – моветон. Они тоже люди, и у них есть имена. Смотри, у каждого на груди висит бейджик. Что там написано?

Подошла Жанна, расставила салаты на столе. Я пригляделся к блямбочке на белой блузке и разочарованно прочитал: «Ресторан «Терем». Жанна. Официантка».

Оказывается, заводить знакомства в ресторанах проще простого и даже обязательно. Жорик подвинул один салат мне, второй – себе. Не тронув салфетки, принялся кушать, изредка бросая туманные фразы:

– Чича совсем плохой на голову. Не хочет на «Торусе» ездить. Требует пацанскую бричку. Нашими делами заниматься не будет. Не катит. Хочет денег, баб и тишины. Говорит, ни на кого никогда не пахал и наши рамсы его не колышут. Придется через Толика разруливать, чтобы Карабаса выпустил. «Патрол», похоже, Чиче отпишем. Может, тогда дойдет до него. Кабак отжать тоже не получается. Семеныч артачится. Три раза толковали с ним, а он все кочевряжится. Отказывается долю продавать за правильные деньги. Счастья ищет. Опять Толика придется просить. Если не поможет – Карабаса подпишем. Хм, не хочется, но делать нечего. Ладно, разберемся…

37 - по окончании обеда

5 июля 1993г.
понедельник
13-00

По окончании обеда Жорик подошел к подиуму, вокруг которого кучковались сотрудники ресторана. Он радостно приветствовал собравшихся от лица инвесторов, потом вполголоса уточнил у Анастасии Игоревны стоимость ремонта помещения и замены оборудования. Услышав многозначный ответ, вздохнул тяжко – «Очень дорого». Помолчал. Улыбнулся сообщению, что Яков Семеныч по-прежнему не появляется, но на прошлой неделе приходили два крепыша с требованием предоставить новеньких для разговора. Продолжил важное молчание, внимательно выслушивая коллективные жалобы, просьбы и пожелания. В итоге прокашлялся и звонким голосом сообщил, что с тяжелым наследием прошлого покончено и отныне начинается новая жизнь. Серьезные инвесторы готовы вложиться деньгами в развитие ресторана. Зарплата будет повышена, условия труда улучшены и все такое прочее. Я перестал вслушиваться в речи, не имевшие ко мне никакого отношения, лишь озадачился на пару секунд, где Жорик разыскал серьезных инвесторов. Непонятно. И неважно…

На пятой минуте пылкой речи о перспективах, привидевшихся Жорику, в зал черным входом вошел Анатолий Степанович. С появлением милиционера я повеселел. Перестал терзаться в предположениях, какой еще криминальный фортель учудит Жорка. Допил махом пива, подумал над добавкой, решил, что не стоит. Нам еще работать сегодня. Вон, Жорик делами занят так, что пыль столбом. Закончил общение с коллективом, обменялся рукопожатиями с Анатолием Степановичем, застыл, окруженный толпой со всех сторон. С одной стороны – Анастасия Игоревна с официантками, с другой – милиционер с барменом, повара рядом топчутся, головами кивают, тут же Кирилл с Вадимом крутятся. А эти-то откуда появились? Я и не заметил, как недавние знакомцы по «Шер Ами» появились в ресторане. Хм, донельзя озадаченный Вадим и апатичный Кирилл бродили по ресторану парой, изредка обсуждая что-то с Анастасией Игоревной, регулярно пропадая черным входом и опять возникая. Жорик с барменом Мишей и Анатолием Степановичем тоже начали перемещаться мерными шагами туда-сюда. Может и мне подняться, побродить задумчиво по залу?

Я вздохнул.

Обсуждение проблем, мне не слышных, неясных, непонятных, кончилось внезапно. Ошарашенный чем-то Вадик и все такой же индифферентный Кирилл, вяло переругиваясь, исчезли где-то за барной стойкой. Персонал рассредоточился по рабочим местам. С дверей ресторана исчезла табличка «Закрыто». Анатолий Степанович и Жорик вернулись за столик:

– Я подумаю, – сказал милиционер, оглядываясь и не находя места, куда положить папку. Разместил в итоге на коленях.

– А чего думать? – Жорик энергично взмахнул руками, словно мух отгоняя. – Здесь думать не надо, надо писать рапорт и переводиться в центральный аппарат. У тебя же никаких перспектив. На нынешней должности ты генералом точно не станешь. Никогда и ни за что!

– Ладно, подумаю.

– Ты не думай, ты рапорт пиши. А Карабанова выпускай.

– С утра домой отправили. Как договаривались, сразу после твоего звонка. Он обещал к часу прибыть.

Жорик глянул на часы, пожал милиционеру руку на прощание, проследил, как тот вразвалку выходит через главный вход, тяжко вздохнул:

– Все не так, не там и не вовремя. Толик с Чичей в заморочках увязли. Карабас пропал. Настюха беснуется, что вопрос с Семенычем не решается. Непонятно, что делать с богадельней. На втором этаже засядут Вадик с Кириллом и Леной. С этим вроде как понятно. А вот здесь – на первом этаже и в подвале – чего мутить? Модный клуб не получится. Места мало. С другими вариантами денег не поднять, место не центровое. Хм, серьезно вкладываться без толку. Похоже, оставим как было. Кабак он и есть кабак.

Жорик глянул на часы, поморщился:

– Так, похоже, с Карабасом тоже облажался. Вряд ли его дождемся. Ладно. Езжай домой, дожидайся меня там. Я домой к Карабасу заскочу. Туда-обратно часа два займет. Потом мы с тобой прокатимся на Плющиху. У нас там встреча в пять, надо потереть с одним перцем за жизнь. Познакомишься, пообщаешься, потом пригодится. Пора тебя к бизнесу подключать.

Я обрадовано кивнул головой: «Пора!»

38 - на Плющиху добрались с опозданием

5 июля 1993г.
понедельник
18-40

На Плющиху добрались с опозданием. Сначала томились в пробке на Гоголевском бульваре – троллейбус столкнулся с интуристовским автобусом, не объехать. Кое-как выбрались, свернули на Знаменку и там простояли минут сорок – некто важный покидал Кремль. Лишь полтора часа спустя, основательно поплутав в переулках за Пироговкой, мы въехали во двор трехэтажного особняка, недавно отреставрированного – блики солнца на медной крыше и неба синь, отраженная в матовых окнах на ярко-желтых стенах. Хм. Внутренний дворик был впритык заставлен, практически утрамбован иномарками, ни одного «Жигуленка», «Москвича» или «Волги». Жорик оценил отсутствие свободного пространства, понял, что места для парковки нет, дал задний ход и, ловко вывернув, вписался в небольшой просвет между двумя машинами, стоявшими у забора. Оставив там «мерседес», мы прошли к парадному входу особняка, оснащенному, как положено, видеофоном. Пока я томился в ожидании открытия двери, вглядываясь в глазок видеокамеры, Жорик время не терял. Пристально рассматривал огромную иномарку, припаркованную у входа:

– Что за крокодил? Так, – в три шага подскакивал к багажнику, глазел на шильдик, недоумевал. – Эге-ге, «Шевроле Каприс». Похоже, Антошка совсем с дуба рухнул. Этот тарантас ему зачем? Ему же «Кадиллак» месяц назад пригнали…

Как только Жорик успокоился на исходной позиции, дверь открыли, не спросив никаких исходных данных, всего лишь удовлетворившись развязным Жоркиным: «Эй, открывай давай, запарил. Нам на пять назначено, опоздали». Миновав предбанник, мы оказались в просторном холле с аквариумами под пальмами в кадках. За столиком у кадок сидел охранник с заспанным выражением лица. Он скользнул по нашим фигурам равнодушным взглядом и ткнул пальцем в направлении конца коридора: «Туда».

Там была лестница.

Мы поднялись на второй этаж и, миновав пустую приемную, оказались в огромном кабинете. В дальнем углу под Российским триколором за гигантским письменным столом без единой бумажки на столешнице я увидел Антона, воина-интернационалиста, встреченного в песках.

Антон при костюме и галстуке восседал в кресле и дымил большой сигарой, с наслаждением выпуская затейливые колечки в потолок. Мы подошли поближе. Жорик обменялся с Антоном энергичным рукопожатием, я ограничился вежливым кивком головы. Антон показал рукой на дюжину стульев перед столом и побуравил нас с Жорой неподвижным взглядом, секунд по пять на каждого. Я внутренне похолодел, отвел глаза в сторону, углядел на плоскости стола правительственную грамоту, как положено обрамленную, которой награждался Фонд помощи ветеранам спецподразделений каких-то… не ясно написано… частей.

Я бочком передвинулся к самому дальнему стулу, присел на краешек, глянул в окно. Нет. Там все прилично. Хамовники, Москва, наше время.

– Каприс по чем взял? – Жорик сразу приступил к расспросам.

– Пятнаха, – кратко ответил Антон.

– Зачем?

– По приколу.

– В жопу такие приколы. Эта бурбухайка – западло на колесах. Мы по пробкам полтора часа к тебе щемились, а ты на такой барже все три пылить будешь. Ни протиснуться, ни проскользнуть.

– Сам ты баржа. То, что надо для Москвы. Не едет, а плывет. А на пробки мне плевать. Надо дороги знать, а не ломиться, как додики, с компасом по прямой.

Антон чуть повозился с боковой тумбой и на столе появились три фужера с бутылкой коньяка.

– Че за клоповник? – Жорик пристально вгляделся в этикетку, разочарованно протянул. – «Отард». Даже не слыхал о таком. Палево?

– Деревня! О чем ты, кроме спирта «Рояль», слыхал? Это между прочим настоящий французский коньяк. Не какой-то польский «Наполеон». Прямые поставки от производителя, – Антон расплескал полтораста грамм по фужерам, пригубил, затянулся сигарой, выдохнул: – Вещь!

Я вспомнил, как он затягивался сигаретой в песках, приговаривая: «Вещь! Скорей бы настали кайфовые денечки, которые хочется прожить бесконечно». Сомнений нет, Антон своего добился. Такие денечки наступили.

Я вздохнул, взял фужер, отхлебнул чуток. Напиток не понравился из-за резкого запаха алкоголя, неприятного до спазмов, вгонявшего в тоску от воспоминания недавних пьянок. Жорик же погонял жидкость по стенкам фужера, сделал глоточек, посмаковал, еще глотнул, кивнул головой, соглашаясь с Антоном: «Ништяк!» Потом встал со стула, подошел к окну, глянул на дворик и поинтересовался у Антона:

– А «интерпидора» куда дел? Че-то не вижу.

– Да ну его. Не машина, а драндулет. Сдал за пятерку. Я себе «Гэмээс Субурбан» заказал. Обещали через два месяца подогнать, как раз к зиме. Вот это тема. Рассекать по говнам не по-детски! Ты-то на чем катаешься?

– На «Мерине».

– Лошара. У немцев не машины, а инвалидки. И стоят до хрена. Лучше «американок» ничего нет. Хочешь, «Краун Викторию» сдам по дешевке? Больше «шестисотого» на полметра, а стоит в четверть. Я не разобрался, взял под заказ сдуру, а у меня такой же «Гранд Маркиз» стоит.

– Нет, не хочу. «Мерседес» – это имя. А «Форд» – так, шарабан для фарцы.

– Это «Мерин» – шарабан. Вот, ты знаешь, что «Краун» - официальный полицейский автомобиль в Штатах?

– А ты знаешь, что «Мерседес» - официальный автомобиль у Ельцина?

– Гонишь! Он на «ЗИЛе» ездит.

– Сам ты на «ЗИЛе» ездишь, на сто тридцатом…

Автомобильный треп Жорика и Антона продолжался минут десять. Никаких точек соприкосновения они не нашли, остались каждый при своем. Пришлось им еще добавлять в фужеры по полтинничку коньяковского и переходить к обсуждению вопроса, из-за которого здесь собрались.

Я от добавки отказался, поставил посуду на стол и приготовился слушать все, что скажет Жорик, и все, чем ответит Антон. Деловая беседа у них поначалу не клеилась. Потягивая коньячок, самым подлым пенсионерским образом – заторможенно, то и дело останавливаясь, чтобы обсудить погоду, самочувствие и пустые мелочи из жизни продвинутых автомобилистов – Жорик с Антоном пересекли по диагонали кабинет, расположились на диванах у бокового окна с видом на Москва-реку и, продолжая невесть откуда возникшее пенсионерство, помянули смешком восемь распрекрасных лет, обматерили Горбатого с Елкиным, помолчали, попивая коньяк, и вдруг, хоп! повели жесткий разговор о возможном сотрудничестве.

39 - на протяжении первых пяти минут

5 июля 1993г.
понедельник
18-40

На протяжении первых пяти минут говорил Антон. В отличие от поры афганского периода, речь его была скучна и монотонна. Гиперболы пропали. Эпитеты исчезли. Аллегории, метафоры и прочие деепричастия сгинули без следа. Даже прилагательные с причастиями улетучились из краткой и ясной речи Антона. Он четко, по-уставному изложил, что ларьки не крышует и на стрелки к синим не ездит, ибо стал меценатом. Открыл благотворительный фонд помощи ветеранам Афганистана. Теперь гоняет фурами товары народного потребления. Таможня сосет лапу, причем собственную, и ничего супротив Антона не имеет. У фонда железобетонные льготы, полученные через правильных парней. Все выплаты в пользу государства равняются нулю. Прибыль есть. А если что не так, то правильные парни в погонах всегда помогут, потому что имеют с фонда долю малую.

Жорик слегка встрепенулся при «таможня сосет», но после упоминания «правильных парней» загрустил. Антон резюмировал:

– Нет. Морды бить не рентабельно. И я, и ребята мои все при делах. Зачем на разборках рисковать? Это три года назад был интерес ларьки трясти. А сейчас нет, кончилась тема.

– Грамотно излагаешь, не то, что Чича, – заключил Жорик. – А может, знакомые найдутся, которые помочь могут? Какой-нибудь парнишка грамотный, который еще не при делах?

Антон внимательно посмотрел на Жорика, потом на меня, пыхнул сигарой. Прошелся до стола, полистал там ежедневник, пробормотал в неком сомнении:

– Знакомые найдутся, но будут ли помогать? Люди занятые. Ладно, записывай.

Жорик достал «Бенефон», приготовился выслушивать.

Антон продиктовал номер, пояснил, что домашний, без дела не звонить, далее сопроводил ремаркой: «Дядька грамотный, из ветеранов. Зовут Сева. Сейчас в резерве, но помочь при случае может. Случай должен быть серьезный. С мелкой маетой Сева морочиться не будет.»

Жорик заверил: «мелких сами отрихтуем» и через минуту закончил манипуляции с телефонным аппаратом. Антон тут же проявил интерес к технике:

– Ну-ка, ну-ка, дай на мобилку глянуть.

Они с Жориком окунулись в обсуждение технических характеристик аппаратов, представленных на официальном и черном рынках, тут же осудили отсутствие конкуренции у московской сотовой связи и вытекающую отсюда несусветную дороговизну цен, потом померялись благополучием. На этот раз победил Жорик, похваставший, что у него на связь уходит штука грин в неделю.

Антон с грустью заметил, что у него получается раза в два поменьше. Наверное, потому что в оффисе сидит безвылазно. Кому надо – на городской звонят. Их практичный и в высшей степени информативный разговор тут же вырулил на тему арендных платежей и прочих коммунальных выплат. Оказывается, Антон забрал особняк у каких-то обормотов за долги, но кредитору не вернул, потому что тот – еще больший обормот. Пришлось оставить себе. А что делать? Отреставрировал с помощью «югов». Теперь здесь настоящий евроремонт и все дела, типа мансарды, зимнего сада и фонтанчика во внутреннем дворике. Всего тысяча шестьсот квадратов. Сидит в здании семь человек. Ежемесячные расходы на фонд – чирик «бакинских» в месяц. Того стоит. Прибыль приносит. В здании есть все, что должно быть.

При слове «прибыль» Жорик оживился и тут же ввинтил в Антоновский монолог вопрос: «Может замутим чего? Лавешки есть. Кадры тоже.» При этом кивнул в мою сторону. Антон, не подав виду, продолжал монотонное перечисление, будто доклад читал о трудовых свершениях за истекший период времени: «в цоколе бильярдную сделал, напротив – столовую. Хотел еще бассейн вкрячить, не получилось. Обошелся сауной и ванной три метра на полтора. На первом этаже – ресепшн, пост охраны, переговорная...»

В конце отчета Жорик с энтузиазмом восхитился наличию на мансарде гальюна со стеклянной крышей и опять вернулся к старому:

– Ну так как? Может, замутим тему? Бабосы – не вопрос. Работники – опять кивнул в мою сторону, – копытом землю бьют, рвутся в бой.

Антон снисходительно ухмыльнулся, подлил себе и Жоре коньяку и продолжил менторским тоном:

– Сам подумай. Зачем мне что-то мутить? У меня все есть. Квартиру шестикомнатную на Поварской купил. Обставил. Теперь там музей. Дом в Загорянке купил. Обставил. Там тоже музей. Второй дом в Перхушкове начал строить. Под себя, с кинотеатром в подвале, бильярдной на крыше и баней в хозблоке. Там сауна будет – двадцать квадратов, и бассейн – пятнадцать на пять. Тачка – каждый месяц новая. Ты же видел, ставить некуда. Что дальше? Зачем надрываться и что-то мутить, если дела и так идут ровно?

– Это сейчас ровно, а завтра пойдут криво, – Жорик с азартом нырнул в дискуссию о необходимости инвестиций в будущее. – Ты смотри. Вот фонд твой прикроют и что? Сосать лапу, как таможня? Не получится. Таможня всегда будет при делах, а тебе годик-два дали, чтоб жирок накопил, парням помог, которые при погонах. Пройдет пара лет и прикроют ваши лавки, разгонят фонды. Отвечаю, льготы кончатся. Будешь, как все. С жирком, с бассейном, на «Субурбане», но – как все, на таких же птичьих правах. Что делать станешь? Проскочить на халяву не получится. Это будет статья в кодексе. И разбираться с тобой будет не таможенник Пупкин, а органы. Тебя такие же орлы, как ты, но с погонами, накроют и упакуют. И правильно сделают. Потому что они правильные парни и за долю малую тянут лямку на государевой службе, а ты – спекулянт. К ногтю тебя, меценат хренов!

Мне на секунду померещилось, что нечто подобное слышалось ранее, но не вспомнив где и когда, согнал наваждение. Продолжил наблюдения за Жоркиными трепыханиями под ударами могучих неубиваемых аргументов Антона:

– Да мне по барабану, что потом будет. По большому басовому похоронному барабану. Я дворником пойду работать. Дома и квартиры куплены по чесноку. Никто не отнимет. Это мое. Машины – мои. Всё – мое и будет со мной по любому всегда. Понятно? Пусть другие бьют в литавры. Я себе до конца жизни заработал. Мне в новый хомут впрягаться смысла нет.

– А может?

– Нет. Исключено. Зачем с тобой работать? Третьим брать бессмысленно. Я вдвоем с Тимохой хорошо управляюсь. Прибыль лучше на двоих делить, чем на троих. Ты знаешь.

Жорик не сдавался:

– А все же? А если?

Антон жестко продиктовал условия:

– Cвои концы я тебе не отдам, сам ищи выходы. Если будем работать вместе, меня с Тимохой вводи в учредители. Наша доля – шестьдесят шесть процентов от прибыли. С таможней поможем. С крышей вопрос сам отпадет. Мы лучше любой крыши – бандитской, ментовской, гэбэшной.

Жорик поскрипел зубами.

– Не выйдет. Лучше с ментами буду работать. Они десять процентов берут.

Антон пожал плечами:

– Ну, как знаешь. Начнешь с десяти, закончишь девяносто пятью.

Жорик лишь ухмыльнулся. Понял, что разговор окончен, и поднялся с дивана. Я тоже встал со стула. Антон оставался сидеть, где сидел. Когда мы подошли к двери, он негромко сказал нам вслед:

– Надумаете заняться импортом, все равно придете ко мне.

Жорик, чуть притормозив в движении по направлению к выходу, кивнул головой не то, чтобы утвердительно, но скорее предположительно:

– Может, обращусь, если условия изменятся. Отдавать две трети – это грабеж.

Антон махнул рукой:

– Ничего отдавать не надо. Заплатишь по таксе. Пятерка с фуры, при условии, что это не сигареты

– А что ты имеешь против сигарет?

– Я на сигареты подвязан плотно. Мне конкурентов плодить не с руки. Давай, удачи! Пригодится.

– Ну, надеюсь тебе уже ничего не надо, даже удачи, – достойно ответил Жорик. – Поэтому желаю просто здоровья. Кури поменьше, ладно?

– Иди, иди, тоже мне, Минздрав выискался, – Антон выпустил тугую струю дыма в сторону Жоры.

Мы вышли из кабинета и повторили в обратном порядке весь давешний путь по пустынным коридорам мимо безлюдных помещений. Я по ходу движения крутил головой во все стороны, ожидая увидеть Верочку. Не было ее. Вообще никого не было. Рабочий день окончился давно, и возможно, Верочка в этот раннепоздний час крутила шашни с сибиряком.

Я глянул на часы. Полвосьмого вечера. Определенно, работать – поздно, спать – рано, самое время заниматься обустройством личной жизни. Впрочем, с чего я решил, что Верочка работает здесь? Жорик рассказывал, что она где-то на фабрике трудится. Или трудилась. Не разобрать. Точно помню, что тюменский воздыхатель обещал подарить иномарочку, «Гольф», кажется. Интересно, подарил или нет? Что с нею будет? Что будет с Верочкой? И что будет со мной? Непонятно.

Жорик хлопнул меня по плечу:

– Не кисни, Сергеич. Все нормально будет. Видал? С растаможкой проблема решилась с полпинка. Теперь осталось понять, какой ширпотреб востребован в массах, а потом все! Сразу в дамки!

Я, слегка обескураженный, на всякий случай согласился. Вроде бы ваучерами собирались заниматься… Или показалось… Не понять.

40 - с утра накрыло суетой

6 июля 1993г.
вторник

С утра накрыло суетой, связанной с предстоящим открытием нового бизнеса. Какого именно, я не разобрал. Похоже, Жорик тоже не представлял, куда направить свою буйную энергию – то ли на товары народного потребления, то ли на ваучеры, то ли еще куда.

Сначала поехали в «Терем», где нас дожидался Вадим, тот самый, с которым бухали в «Шер Ами» и который спустя неделю тихо скандалил с Кириллом, призывая в свидетельницы Анастасию Игоревну. Предыдущие разы я не обращал внимания, не до этого было, но теперь в глаза бросилась мимическая особенность Вадимовского лица – перманентно озадаченный вид. Я пристально вгляделся и понял, что секрет озадаченности крылся в крупных глазах навыкате, придававших лицу изумленно-напуганное выражение. Как будто Вадима огорошили какой-то вестью и он прямо на ходу врубался, какого вида несчастье приключилось – страшное или ужасное. «Хорошее лицо для игры в преферанс,» – подумал я и переключил внимание на подошедшую официантку. Как учил Жорик, глянул на бейджик, прочитал имя и заказал Ксюше кружку пива. Вадим повторил мой заказ. Жорик ограничился чашечкой двойного эспрессо. С полчаса мы попивали напитки, дожидаясь Анастасии Игоревны с ключами от второго этажа. Дождавшись и в пять минут выслушав поток ее встревоженного сознания по поводу предстоящего ремонта, мы втроем поднялись на верх. Там Вадим с ошарашенным видом принялся ходить по пустому коридору, заглядывая в какой-нибудь кабинет и тут же выскакивая как ошпаренный, заходя в следующий, пропадая там… выходя в растрепанных чувствах. Жорик только что предложил ему занять любой из кабинетов на выбор. Теперь Вадим как Буриданов осел мучился проблемой выбора, тысячекратно умножаемой особенностями его мимики.

Через десять минут мы спустились в ресторан, заняли угловой столик, заказали по стейку и получили отлуп. Кухня начинала работать с двенадцати дня. С десяти утра работал только бар. Мы с Вадимом синхронно заказали вслед за Жорой по чашечке кофе. Вторая кружка пива – явный перебор. Пора заниматься бизнесом. Жорик был того же мнения. Достал из портфеля кипу бумаг, похожую на договор купли-продажи души, и погрузился в изучение параграфов, пунктов и примечаний… Сначала просмотрел верхнюю треть документа, хмыкнул, пролистал листки из нижней трети, выдернул нужный, пробежался глазами наискосок, усмехнулся, начал отхлебывать кофе мелкими, частыми глотками.

Я и Вадим сидели, как двоечники на экзамене – встревоженные, напружиненные, готовые в любой момент вылететь из класса прочь, но при этом наперекор всему лелеящие робкую надежду на удачный исход.

Напившись кофе, Жорик махнул бармену – «Еще!», перевел взгляд на Вадима. Уточнил, на самом ли деле тот желает получать тысячу долларов ежемесячно и при этом не быть сильно загруженным работой.

Вадим кивнул головой, пробормотал:

– Так точно, тысяча долларов, в самый раз на жизнь, и должность бы какую-нибудь такую, в общем, чтобы не париться особо...

– Отлично! – Жорик выложил из портфеля на стол два изрядно потрепанных паспорта, передвинул их Вадиму: – Смотри, один человечек паспорта подогнал. Надо купить готовую фирму, с юридическим адресом, расчетными счетами и какой-нибудь многопрофильной деятельностью в уставе. Никакого строительства садовых домиков и прочей шняги, чисто торгово-посредническая и научно-техническая деятельность. Понял? Директором и главбухом этих пупсов запишешь. Раскидаешь на первый-второй.

Потом Жорик глянул на меня:

– А твой паспорт где?

Я, не успев озадачиться, достал из заднего кармана штанов потрепанную паспортину, которую Жорик присовокупил к двум лежавшим на столе.

– На Пескова и на себя тоже откроешь по конторе. Названия сам придумаешь. Не перепутай. Конторы должны быть белые, зарегистрированные с нуля, никакой левизны. Чтобы работать официально, без подстав. Понятно? Запоминай. На бомжей покупаешь готовую фирму, чтобы могла работать уже на этой неделе. В каком банке будут счета – без разницы. Главное, чтоб имелись рабочие реквизиты. Банковские карточки и протоколы заверишь вот у этого перца, – Жорик передал Вадиму визитку. – Сергей Михайлович, правильный нотариус. Глупые вопросы задавать не будет, но свой паспорт светить перед ним не стоит. Понятно? На открытие контор понадобятся деньги. Пятьсот для Сергея Михайловича, пятьсот на покупку готовой фирмы, шестьсот баксов на регистрацию белых контор и на всякий случай пятьсот на дополнительные расходы. Еще аванс, пятьсот хватит для начала? Ну и молодец!

Жорик достал из портфеля пачку долларов, отсчитал двацать шесть купюр и передал Вадиму с напутствием:

– Постарайся к концу недели управиться. По любому, звони в пятницу на мобильный.

Вадим рассовал деньги по четырем карманам – нотариусу, на открытие, на расходы и аванс – вскочил и был таков.

Жорик сложил документы обратно в портфель, помешал ложечкой в чашке, только что принесенной, третьй за утро, пригубил и резко отставил в сторону. Скомандовал, не отрывая взгляд от входной двери :

– Так, Ромка, отсаживайся к бару и сиди там тихонько. Мне надо посекретничать.

В ресторан вошла женщина во всем черном, с мертвенно-бледным лицом, показавшимся знакомым. Я напряг память и вспомнил. Она ехала в метро с мальчиком. Сейчас стояла, вглядываясь в ресторанную темень, ага, заметила привставшего Жорика.

Я отошел к барной стойке, взгромоздился на стульчик, оборачиваться не стал. Все прекрасно слышалось и так.

– Девятый день? – голос Жорика, скорбный тихий

– Да, – женский голос еще тише.

– Сочувствую.

– Да, – совсем тихо, есле слышно

– Муж где?

– …

– Успокойся, не плачь.

Они перешли на шепот, растворившийся в фоновой музыке из колонок над баром. Тема их разговора показалась мне неприятной. Я почувствовал себя нехорошо, муторно, душно. Допив кофе, встал из-за стойки, вышел на улицу с решением прогуляться туда-сюда по тротуару, провентилировать легкие, освежить мозги.

На исходе пятой минуты моего променада вдоль по Калязинскому, к ресторану подошел Кирилл. Не обратив на меня внимания, зашел в «Терем». Я подумал, стоит ли идти следом, потом почувствовал легкое бурчание желудка, глянул на часы. Двенадцать уже пробило. Имело смысл вернуться к столику и справиться у персонала, готовы ли принять заказ.

Зайдя в ресторан, я столкнулся с Жориком, который тут же дернул меня за рукав рубашки и развернул к дальнему столу, заставленному едой:

– Тебе туда, обедай! – скомандовал он и выбежал из ресторана, прижимая к уху мобильный телефон: – Да-да, плохо слышно, сейчас на улицу выйду!

Я расположился за столом, пересчитал количество приборов, смекнул: раз на двоих, значит, Жорик подтянется наверняка. Порыскал взглядом по тарелкам, передвинул поближе салатик и приступил к обеду, изредка бросая взгляды на противоположный угол зала. Там за одним столом сидели женщина в черном и Кирилл, о чем-то перешептывались. Перешептывание длилось долго. Я покончил с салатами, и только-только приступил к стейку, как в зал вернулся Жорик. Подсел к Кириллу, что-то спросил, выслушал ответ, переспросил и, с секундной задержкой, кивнул головой:

– Если понятно, завтра в десять.

Женщина и Кирилл встали и молча удалились. Жорик переместился ко мне, подцепил вилкой кусок телятины, треть оттяпал ножиком и отправил в рот. Пожевал, проглотил, запил минералкой, выдохнул «хорошо!» и после небольшой паузы скомандовал:

– Запоминай! Начнем с открытия рекламного агентства. Сидеть будем здесь, на втором этаже. Кирилл будет директором. Лене тоже дело найдем. Вы с Вадиком будете курьерами… Шучу. Вадик будет заниматься документацией всякой, а ты на ваучеры сядешь. Есть идейка с инвестиционным фондом, но без прикрытия ничего не получается. В общем, пока не нарисуем серьезного покровителя – наша база здесь, в «Тереме».

– А на Научном что будет?

– Пока не ясно. Завтра-послезавтра там покажемся, но спешить с размещением не будем. Место перспективное. Гадить не хочется. Чую, пригодится, если не сейчас, так потом. Оп!

Жорик остановил взгляд на чем-то или на ком-то у меня за спиной, привстал, махнул рукой, затараторил:

– Илюха, давай сюда! Заждались! Якорный бабай! Куда пропал?

Я обернулся. В ресторан вошел огромный дядька, метра два в высоту и в полтора центнера весом. Он покрутил головой по сторонам, заметил-таки Жорика и направился к нам. По ходу подцепил ручищей стульчик, переставил к нашему столику, уселся, бросил сквозь зубы подскочившей официантке «как всегда», перевел взгляд на Жорика:

– Здравствуй.

– Привет, привет!

Я, не дожидаясь многозначительного взгляда «Давай, студент, отсаживайся», встал и пересел за столик у барной стойки. Хорошо, что успел все съесть. Осталось только сок допить, да между делом послушать какие общие дела у Жорки и великана. В злополучном вагоне метро его не было, в песках я с ним не встречался. Хм. На стадионе может быть… Точно, на арене! Я выходил биться против громил, один из которых вполне мог оказаться Илюхой…

– По рукам! – восклицание, переполненное оптимизмом, вернуло меня в реальность. Я перевел взгляд в угол. Там Жорик энергично тряс Илюхину ручищу, похоже, расставаясь. Точно. Илюха развернулся и ушел, так же внезапно, как появился.

Жорик подскочил ко мне и сразу похвастался:

– Ну, дела помаленьку двинулись. Свою службу безопасности нарисовали. От мелкой шушеры Карабас защитит. От наездов посерьезней Анатолий будет отмазывать. Эх, еще бы с Севой сегодня встретиться. Серьезный дядька. Антон кого попало рекомендовать не будет. Дай бог, на этой неделе все утрясется и начнем фонд мутить. Поехали!

– Куда?

– Ты домой, а я в пару мест заскочу. Надо кой-чего поспрашивать у знающих людей. Не расстраивайся. Если хочешь, можешь завтра к десяти сюда придти. Для тебя дело найдем, коробки ворочать и мусор выносить. – Жорик ухмыльнулся. – Ладно, расслабься. Посиди дома, пару деньков отдохни, кино посмотри. Потом будет не до этого. Чую, фонду быть. Осталось только с Севой перетереть. Все остальное на мази!

Я пожал плечами. Оказавшись на улице, проводил взглядом «Мерседес» с восторженным Жоркой за рулем, вздохнул и пошел к метро. Если делать нечего, то лучше ехать домой и смотреть видак. Фильмов на тумбочке скопилось – смотреть не пересмотреть.

41 - с кино было покончено

9 июля 1993г.
пятница
11-00

С кино было покончено в пятницу утром. Жорик безаппеляционно приказал двигаться в «Терем»:

– Все, завязывай с видаком. Сдавай кассеты и дуй на базу. Начинаем трудиться. Кирилл с Леной уже оффис нарисовали, там девочка сегодня c утра выходит на работу. Вадик вчера звонил, сказал, что часть документов готова. Я мотанусь к нему, а ты наряжайся в костюмчик и езжай к Кириллу. Жди меня там, оттуда поедем в «Точмех» с Юрием Анатольевичем договариваться. Будешь там сидеть.

Я отправился на кухню. Насыпал зерен в кофемолку, нажал кнопочку, пару минут слушал, как свербит аппарат, отпустил кнопку, задумался. Встряхнулся, сварил кофе. С дымящейся чашкой расположился в кресле. Отхлебнул. Хорошо.

Вынужденное трехдневное безделье, на которое наложился просмотр двадцати кассет с голливудскими комедиями, расслабило до состояния полного пофигизма. Апатия, анемия, атрофия и прочие как их там… тяжело сосредоточиться. Когда же кофеин начнет действовать? Бодрить, выдергивать из окопов лени и бросать на амбразуру дел. Ага, вроде прихватило. Что там Жорик говорил про костюмчик? Я с трудом выковырял туловище из кресла и направился к шкафу с одеждой. За полчаса сумел перевоплотиться из ленивого пожирателя видео в преуспевающего бизнесмена – белая рубашка, попугайской расцветки галстук, черные брюки, синий пиджак, сверкающие штиблеты. Стоп, галстук надо бы поменять. Не преуспевающий вид, нет. Депрессивно смотрится, как будто гопник на излете нацепил на пузо цветастую тряпочку. Вздохнул тяжко, пролистал галстуки в шкафу туда-обратно, поприкладывал к шее, с четырнадцатой попытки подобрал консервативную расцветку. Вспомнил Жорины уроки и с пятой попытки изобразил подобие щегольского узла. Радостно хмыкнул, собрал в кучу разбросанные по квартире видеокассеты, рассовал в три пакета и отправился по маршруту, указанному Жориком – салон видеопроката, станция метро, ресторан «Терем».

На подходе к ресторану, не доходя метров двадцать, я услышал за спиной:

– Ха-ха, студент! Кое-какие документы отпечатаны и подписаны. Не подвел пучеглазый! Купил конторку! Правда название дебильное. «Интербик» какой-то. Можно мчаться к Юрию Анатольевичу!

Это Жорик орал из окна «Мерседеса», подъехавшего к тротуару. Я понял, что обед отменяется, вздохнул и занял место в салоне. Мы помчались к Научному проезду.

Ехать оказалось совсем недалеко. К моему безмерному удивлению добрались до цели минут за десять. В обычном представлении «Третьяковская» и «Нагатинская» располагались хрен знает на каком расстоянии друг от друга. От одной станции метро до другой кататься надо не меньше получаса, плюс две пересадки. На машине же домчались, как на соседнюю улицу. Впрочем, обратный путь – от Научного проезда до «Терема» – в прошлый раз занимал минут пятнадцать. Парадокс.

Пока мы поднимались в директорский кабинет, я тщетно вспоминал карту Москвы. Тщета оказалась напрасной – ничего не вспомнил. Как только зашли к Юрию Анатольевичу, я выкинул пустые догадки из головы. Расположился за столом напротив директора и важно насупил брови. Жорик достал из портфеля папку, вытащил пачку бумаги, разложил стопками на директорском столе и начал пояснять:

– Вот смотрите. Схема сотрудничества будет простой. Мы зарегистрировали российское представительство, фирму «Интербик». Основным сделаем договор о совместной деятельности «Точмеха» и представительства. В каком-нибудь десятом параграфе пропишем возможность использования ваших площадей. Будут еще две фирмы, которые станут заказывать вам исследования. Темы исследований вы подскажете. Таким образом плату по аренде раскидаем на три части…

Юрий Анатольевич и я с интересом следили за Жоркиными манипуляциями с бумагами. Нить разговора я вскоре упустил. Понял лишь одно – двенадцатого июля, то есть в понедельник, специально для нас освободят первый этаж в правом крыле здания. Платить будем частями через три расчетных счета. Иные подробности упустил по причине непонимания сути происходящего. Юрий Анатольевич был осведомлен лучше, тем не менее прекратил Жоркино схемотворчество на третьей минуте:

– Детали с Рудаковым обсуждайте. Я в целом ничего против не имею. В понедельник можете заезжать. Только придется помочь с выносом нашей мебели. У нас грузчиков нет.

– Без проблем! Своих приведем, – Жорик собрал в стопку все бумаги и вернул их на исходное место, в портфель.

Мы обменялись рукопожатиями и покинули кабинет директора. Я сразу направился на выход, а Жорик, пересекая приемную, подмигнул Людочке:

– Ну так как?

– В шесть! У остановки.

– Будем. Ждите!

42 - ну что, девчонки, потанцуем?

9 июля 1993г.
пятница
18-00

– Ну что, девчонки, потанцуем? – вскричал Жорик, как только к нашему «Мерседесу», лихо подрулившему к автобусной остановке, подскочили Любочка и ее подружка, высокая приятная девчонка.

– А как же! – взвизгнули они и, восхищенно ахая-охая, уселись на заднее сиденье.

– В программе танцы до утра и коньяк с шампанским до упаду! Жжем! – Жора вдавил педаль газа в пол, и мы помчались мимо автозавода, мимо железнодорожных путей, мимо горнорудных отвалов и строительного мусора куда-то ко Дворцу Культуры, стоявшему посреди спального района на восточном отшибе Москвы. Дорогу указывала Любочкина подружка Надя, видимо местная жительница.

Сдав «Мерин» на платную стоянку, мы с Жориком направились прямиком к указанному Надей ДК. Прошли мимо тусовавшихся у входа пацанов с пивом и кучки старшеклассниц с сигаретками, миновали двух охранников перед стеклянными дверьми, кассиршу и контролершу в одном лице за дверьми и опять двух охранников в огромном безлюдном холле. Покрутили головой по сторонам – на танцпол идти отказались, не хотелось стенки подпирать – ага, заприметили бар на балкончике и лестницу, ведущую туда. Степенно поднялись, прошли к стойке и заказали скучающему бармену по стаканчику рома с колой на брата. Любочка с Наденькой еще в самом начале похода, от ворот автостоянки упорхнули в противоположном от ДК направлении, в сторону ближайшей пятиэтажки. Девчонки отправились переодеваться к Наденьке домой, пообещав вернуться в восемь, когда народ подтянется. Обещали прибыть в боевой раскраске и нарядах, от которых небу станет жарко. Мы с Жориком ничего против не имели. Запасшись коктейльчиками, разместились за столом на краю балкона и приступили к сканированию публики.

Ничего особенного. Люба с Надей могли номинироваться на звание королевы окрестностей даже в оффисной сбруе.

Через полтора часа, после трех коктейлей на каждого, мы совместными усилиями насчитали еще полдесятка номинанток. Потом Жорик глянул на часы, сказал, что четвертый раз бурду хлебать не будет, перебор! Уже восемь вечера. Если телки не нарисуются в ближайшие десять минут, то мы за себя не отвечаем. Сольемся в экстазе с туземными красавицами!

Спустившись вниз и пройдя на грохот, мы оказались в полыхавшем желтым, синим, красным, зеленым светом, утонувшем в канонаде басов зале. Ух! Жорик врезался в толпу, а я сразу занял привычное место у стенки. Во-первых, не умел танцевать. Не был способен выделывать руками и ногами всякие заверченные штучки, не имел смелости и наглости решиться на выход в круг танцующих. Во-вторых, я давно не был на дискотеках, с тех пор, как это стало стоить денег. Теперь не представлял, как нужно себя вести. Может, в моде был английский сплин и такому крутому мальчишу, как я, подобало хмурить брови, скептически взирать на танцующих и хандрить, грустить, печалиться. Отстал я от жизни. Надо присмотреться. В-третьих и в самых главных, мне просто не нравились дискотеки. Ни тогда, когда они были бесплатными общедоступными, ни теперь, когда стали валютными элитарными. Возбуждающие соло гитар, суггестирующая медитация басов, обжигающий ритм хай-хэта, компьютерная экстатическая пульсация, разноликий стробоскопический свет, оглушающая музыка неживого замкнутого пространства – царства бездушной технологии и декадентского духа – все было чужим. Я чувствовал себя инородной частицей посреди грохочущего многоцветья, дергавшего тела-призраки, тела-зомби. Упадок, одиночество, бездушие… и что здесь делаю я, живой человек Рома Песков?

«Я здесь чужой,» – вывод был неоспоримым. С твердым решением отправиться к бару, я развернулся и уткнулся в Жорика, прооравшего прямо в ухо:

– Ромка, кончай бычить. Я коньяковского зацепил, отхлебни. Давай-давай. Девчонки по глоточку накернили.

– Давай, Рома! – проорала радостная Люба, невесть откуда свалившаяся. Рядом Надя козленочком трепыхается под «No, no limits!», слова непонятные повизгивает.

Если женщины просят... Я мелкими, частыми глотками выдул из фляжки остатки – много, очень много, грамм сто, не меньше – и перехватил из Любиных рук банку «Фанты». Залив огонь в желудке шипящим напитком, ухнул, ахнул и повеселел. Хорошо!

Рядом вертелся возбужденный Жорик:

– Вот, что надо мутить в «Тереме». Отличная идея! Бриллиантовая!

Я не понимал его ажиотажа. Обычный дискач спального района, народ бухает прямо на танцполе, мы не отстаем.

– Давай, Рома, тряхни костьми, – толкнул меня Жорик в круг танцующих. Я взбрыкнул, сопротивляясь, но в мое плечо вцепилась Люба и подтащила к Наде, уже вскинувшей руки вверх и двигавшей телом в такт музыке. Я, дрыгая ногами, расположился рядом с ней и закрыл глаза. Попробовал получить немного удовольствия от пребывания здесь.

Коньяк в пару минут растекся по телу и уничтожил робость с застенчивостью, заселил сознание легким пьяным духом, затуманил взгляд, пустил тело в самозабвенный эйфорический пляс. Я слился с танцующим залом, стал его частицей, превратился в одного из многих. Алкоголь, лучший друг отдыхающих, раскрепостил, легко и быстро внушил: «Ромка, ты лучший! Зажигай!!!»

Я зажигал. Я такие коленца выкидывал, такие па с кандибобером выкаблучивал, такую цукахару скрючившись исполнял, что невозможно описать словами. Я забылся в танце, растворился в ритме, смутно представляя, что происходит вокруг. Единственное пятно воспоминаний, оставшееся в сознании – возбужденный Жорик, промчавшийся мимо со словами: «Любка чудеса творит! Отсасывает, как доильный агрегат”.

43 - мы, пьяные безбашенные камикадзе

10 июля 1993г.
суббота

Мы, пьяные безбашенные камикадзе, поехали на квартиру далеко заполночь, вместе с утренним рассветом. Поехали вместе с Любашей и Надюшей, истошно визжавшими при каждом вираже, лихо закладываемом нетрезвым Жориком. Доехали без потерь, весело и шумно. Я даже на каком-то крутом повороте умудрился уронить сиденье под собой и перелезть, хохоча, к Надежде, с которой уже сошелся – зря что ли мял ей бока в танце? На квартире я для поднятия духа приложился к вермуту, мерзшему в холодильнике – зря, зря, зачем пил еще? – и окосел окончательно. Пока Жорик, уединившись с Любашей, занимался известно чем – стоны и визги, вылетавшие из его комнаты, тому свидетельство – я как мог развлекал Надюшу. Как именно – не помню, но Жора рассказал потом, что они с Любкой чуть не уписались от смеха, когда в семь утра обнаружили Надю, одетой дремлющую в кресле, и меня, валявшегося в плавках и носках на полу и сквозь сон бормочущего что-то о тиристорах. Жора утверждал, что я всю ночь заливал Надины баки сказками о достойнейшем факультете электроники и тяжелейших науках, там изучавшихся. Может быть.

Любое употребление алкоголя – от умеренного до безудержного – влияло на мое сознание отрицательно. Не было случаев, чтобы повышение градуса в крови как-то помогало мне, улучшало окружающий мир, лишало робости и прочее. Всегда было одно и то же. Потеря человеческого вида, утрата реальности и туман, туман, туман, к утру рассеивающийся и показывающий поле боя, вдрызг проигранное – одни потери, никаких трофеев. Черт! Пока Жора выпроваживал Любовь с Надеждой восвояси, я с огромным трудом отрывал голову от подушки, добирался до кухни и припадал к бутылке пива. Между делом провожал взглядом из окна удалявшихся девчонок и думал, что вот так происходит со мной всегда. Друзья легко могли и на улице с девчонкой познакомиться, и домой под благовидным предлогом завлечь, и в койку невзначай уложить, и просто-напросто трахнуть. Один я оставался каким-то закомплексованным уродом. Не мог никого склонить к занятию интимными делами, даже если чувствовал, что сидящая, стоящая и даже лежащая напротив дама отнюдь не прочь. Э-эх.

– Не грусти, Рома. Организуем, – встал рядом со мной Жорик. – Тебе какие телки нравятся?

– Какие... Красивые, наверное.

– Красота – понятие растяжимое. Я думаю, тебе нужна подруга с ногами от подбородка, так?

– Не знаю...

– Сделаем. – Жора метнулся к телефону, по пути выуживая из кармана блокнот. Вернулся в комнату, набирая на ходу номер, развалился в кресле, послушал гудки. Набрал еще один номер из блокнотика, потом еще, еще и оп, дозвонился, заорал в трубку: – Але, салон? Двух девчонок на часик можно организовать? Да, прямо сейчас. Почем для трудящихся? А че так дорого? Для постоянных клиентов должна быть скидка. Да-да, именно так. Машка, привет! Не узнала, что ли? Богатым буду. Да, это я, Вольдемар! Ну, здорово еще раз. Че там у вас? Элька с Миленой на месте? А Лорка?.. И Анжелки нет? Ну, вы даете! Понятно, что суббота и рано еще. Да, знаю. Но все-равно бордак! Ладно, кто есть? Хм, этих я не видел. Значит так! Мне без разницы, кто будет, но одна должна быть с длинными ногами. Повторяю, прямыми длинными ногами. Слышишь, не кривыми и не короткими! У второй должны быть большие сиськи, как у Эльки, да, четвертый размер. Ну, да, для меня. Ах, ты моя сладкая! Давай соображай, кого можно высвистать. Мы через часик будем, идет?

Скинув сигнал, Жорик повернулся ко мне:

– Пока обезъянок готовят, достань шампанского из холодильника. Хряпнем для тонуса и сгоняем в один бордельчик. Тут недалеко.

– Не хочу я ни шампанского, ни проституток.

– Рома, ты чего? В монахи постригся? Харэ выпендриваться, бери шампанское. Щас встряхнемся. Давай, давай, не прикидывайся целочкой.

– Не хочу я с проституками трахаться.

– Да? Тогда как хочешь. Я же для тебя старался, – Жора с виноватым видом вышел из комнаты.

Ну вот, обидел человека. А дело не в проститутках. Дело во мне самом. Хотелось чего-то другого. Не оплаченного механического секса, а трепетного единения, ставшего следствием душевных переживаний, творящихся как внутри меня, так и внутри девушки. Хотелось, чтобы близость была не только телесной. Чтобы в девичьих глазах мерцали восхищение и восторг: «Ах, что за парень Рома Песков! Умный, славный, необыкновенный!» Хотелось, чтобы для девушки, которой я отдаюсь, мое имя не было пустым звуком. Чтобы целовала меня и ласкала не потому что «уплочено», а потому что ей так хочется наперекор всем и всему. Много чего хотелось, черт побери! Хотелось гоголем ходить по улицам и чтоб девчонки, завидев меня, визжа и чепчики бросая, сами падали в позицию номер раз. Любви хотелось, обожания! А тут какой-то магазин – завесьте путанку килограмм на шестьдесят. Спасибо. Пожалуйста. Трахайтесь на здоровье.

Я, слегка контуженный хаотичным набором размышлений о месте любви в жизни – раз, и о продажности вечного – два, уселся в кресло и включил телевизор. Ничего интересного там не было. Я потоптал кнопки на дистанционном пульте, ничего интересного не высмотрел, отключил телевизор и некоторое время сидел, бездвижно, бездумно. Пялился в окно.

Зашел к себе в комнату. Там за компьютером сидел Жорик, набивал какой-то файл. На меня внимания не обратил, обошелся комментарием: «Надо анкету посолидней придумать, чтобы сотрудников на работу нанимать. Не мешай!»

Я вернулся в гостиную, постоял, вспомнил, что планировал сходить в видеопрокат. Что там осталось неохваченным? Ужасы и триллеры?

Мысль показалась неплохой. Июльская суббота неотложных дел не сулила, Жорик пропал с глаз долой, пить не хотелось и не моглось. Я вышел на улицу, одолел сто метров пути и добрался до видеопрокатного подвальчика. Продавец, уже лично знакомый, ничего достойного порекомендовать не смог. Неопределенно пожимал плечами, когда я тыкал пальцем в кассеты, лежавшие на полках, и бурчал под нос, что это старье голимое, говно редкостное и вообще, по субботам ничего хорошего в прокате не остается, народ на дачи сваливает и затаривается на уикенд с запасом. Я не унывал. Взбодрившись прогулкой под ярким солнцем и сопутствующим обозреванием пешеходок, облаченных в легкое, летнее, я отказался от триллеров с ужасами в пользу жизнеутверждающего, оптимистического. После недолгих размышлений остановил выбор на десятке кассет с многообещающими названиями типа «Горячие трусики», «Переполох в женском лагере» и «Звезды Плейбоя сегодня ночью».

44 - ровно через сутки

11 июля 1993г.
воскресенье
14-10

Ровно через сутки я пребывал в легком замешательстве. Безуспешно вспоминал название кассеты, ходившей в общаге по рукам. Кассету я смотрел за компанию два раза и оба раза наблюдал, замерев и окостенев, непотребство в полный рост. Там квартет рифленых силачей терзал несметных дев во все возможности. Хваленый «Плейбой» со своими звездами оказался детским садом, штаны на лямке, по сравнению с той засмотренной до черно-белых полос суперкассетой. Где же, где бы давно просмотренные чудеса добыть? В какой видеопрокат обращаться? Кажется, я начал понимать разницу между высококачественной эротикой и низкопробной порнухой, склоняясь в предпочтениях ко второму, не уверенно, с оговорками, но…

Входная дверь, громко хлопнув, взорвала ход мыслей. В дверном проеме быстрее молнии мелькнул Жоркин силуэт. Дурашливый вопль «Кончай дрочить!» отвлек от искусствоведческих терзаний, вернул в реальность. Кто здесь? Что? Какой-такой «дрочить»? Сижу культурно в кресле, глазею на припомаженные жопки, ничего не трогаю.

– Бери доки. Изучай.

Жорик кинул мне увесистую пачку бумаг и скрылся на кухне, кажется. Чего-то проорал. Ага, понятно, хотел получить мои автографы. Куда? Зачем? Надо ознакомиться с бумагами.

Я выключил видак с телевизором, сходил на кухню, Жорика не застал. Хм. Отпил мультивитаминный сок из банки на столе, переместился в свою комнату. Сначала сел за стол, разложил бумаги, попытался сосредоточиться на важном, затосковал, пересел в кресло… неудобно, не рабочая атмосфера. Опытным путем пришел к заключению, что работать с документами лучше всего в позиции «возлегая на диване». Так.

Хорошо!

Что там? Читаем!

Решением большинства голосов участников собрания (единогласно) Роман Викторович Песков избран Генеральным директором Товарищества с Ограниченной Ответственностью «Прома Импэкс».

Я не понял!

Как бывший сторож в течение месяца может стать Генеральным директором? Это какой-то мистический трюк с криминальным душком! У меня все ходы расписаны заранее. Сначала, как основа основ и начало начал, получение диплома МИФИ. Потом недолго, лет пять, изнурительная работа на низших социальных ступенях – инженером в лаборатории, совместителем на овощебазе, радиомонтажником-надомником и прочее... потом десять лет активных телодвижений в направлении к кислороду, чуть-чуть, на сантиметр - на два, но выше уровня окружающего планктона… и в самом конце лет пятнадцать планирующих полетов над гладью окружающей среды, в итоге катапультирующих на дачную делянку в лесной массиве, с домиком в два этажа, клумбой и кучей заботливых внуков. Мечты-мечты, цветы-цветы...

Я даже в самом далеком хвастливом будущем не представлял себя Генеральным директором. Что это такое?

Выскочивший как из засады Жорик схватил документы, треснул пачкой по башке – увесистые, зараза! – и тут же вернул их с комментарием, что все только начинается, давай, не тяни, расписывайся везде, где надо. Стартуем. Времени нет! Дальше будет круче! Не отвлекаться! Потом отошел на шаг назад и встал в позу поэтического героя. Запрокинул голову к потолку, правую руку отвел в сторону, топнул ножкой.

– Так идут державным шагом, позади - голодный пес, впереди - с кровавым флагом, и за вьюгой невидим, и от пули невредим... – Жорик с выразительным актерским подвыванием продекламировал отрывок из школьной программы. Не закончив, дрыгнул ножкой, посучил ручками, закатил глазки к потолку, рухнул в кресло, развалился трупом…

…ожил, отхлебнул жидкости из бутылки то ли портвейна, то ли еще чего крепленного, почесал пузо, рыгнул, отставил бутылку в сторону, встал, треснул меня ладонью по затылку, отчетливо, ясно. Да он же пьян в стельку!

– Ты че? – вспыхнул я.

– Болт в очё, – Жорик был невозмутим. Пояснил, что слова в наше тяжкое время ничего не значат, обычный фуфел и развод. Настало время действий. Никаких уговоров, только подзатыльники и поджопники. Потом продолжил:

– Сегодня ты – Ромка, а завтра – Роман Викторыч. Ничего нового. Как говаривали в старину: вчера был блядин сын, а завтра батюшко! Это про нас с тобой, Ромка. Эх, сейчас, что директор, что дворник – все равны. Кто первый поймает жар-птицу за хвост, тот потом черной икрой тошнить будет. А судьба опоздавшего – слизывать с пола! Вот так! Поэтому, запоминай раз и навсегда – второе место не для нас. Мы должны быть жесткими, резкими и первыми. Сейчас не большие поедают маленьких, а быстрые – медленных. Усек? Как это в стишке? О, вспомнил. Слушай!

Стоит буржуй, как пес голодный,
Стоит безмолвный, как вопрос.
И старый мир, как пес безродный,
Стоит за ним, поджавши хвост.

Жорик громко расхохотался:

– Ты понял? Поджавши хвост! Ты понял, а! Наше время пришло!

Его повело в сторону – шаг вбок, два назад, оп! Жорик грохнулся о стол, чуть не упал, постоял, с трудом сделал два шажка в сторону, рухнул в кресло, ожил, нашарил бутылку, продолжил отхлебывать из горла. Я присмотрелся к этикетке, «Порто Круз». Надо попробовать! Отлично башню сносит, судя по всему.

Жорик продолжал наставления:

– Итак, запоминай! «Прома Импэкс» - контора белая, официальная и все такое прочее, без подстав. Документы настоящие, с гербовыми печатями. Счет в банке еще не открыт и на учет в налоговую инспекцию контора пока не поставлена. Этим на следующей неделе займешься. Сейчас тебе надо расписаться на банковских карточках, в уставах, договорах, протоколах собраний и на всех копиях. Кстати, там на тумбочке первая зарплата, потом обмоем, сейчас некогда.

Сыпал информацией, усваиваемой с огромным трудом.

Я расписался везде, где было указано. Жорик поднялся с кресла, забрал документы и, хлопнув дверью, исчез. Будто не было его, привиделся.

45 - я вспомнил

11 июля 1993г.
воскресенье
14-40

Я вспомнил, что давеча хотел вернуть кассеты в видеопрокат и заняться каким-нибудь полезным делом. Пол в квартире, например, пропылесосить, полочки протереть, посуду помыть. Хорошо бы! Я поднялся с дивана, прошел по квартире, обозревая место будущих домохозяйских подвигов, обнаружил на тумбочке банковскую упаковку тысячерублевых купюр.

Хм. Зарплата?

Зарплата! Сто тысяч!!! Такова оптовая цена моих автографов. Жить и радоваться жизни можно. Я потискал пачку и, не нарушая целостности банковской упаковки, попытался впихнуть в какой-нибудь из имевшихся на джинсах карманов. Не получилось. Изрядно растолстел, распух так, что швы лопались на штанах. Делать нечего. Пришлось дербанить пачку и частями утрамбовывать денежки по карманам. Восхитительное начало дня!

Распихав купюры, я встал у зеркала, глянул на лопоухое отражение и вмиг поскучнел. Наличие денег в оттопыренных карманах на мою судьбу ни сейчас, ни потом никак не влияло. Я все тот же неудачник, не способный ни на что самостоятельное – ни на подвиг, ни на труд. Мой удел – быть послушным телком на привязи. Скорбный удел, с которым не поспоришь. Или…

Да, или вот так – поменять разом жизнь и судьбу! Наплевать на распоряжения Жорика и… и…

Что же сделать такого, чтоб в полный рост и обязательно наперекор предписанному свыше? Ага! Придумал! Надо ехать к Верочке и спасать ее от верной смерти!

На меня навалился внезапный приступ ясновидения, краткий и болезненный. Приступ сначала ударил в затылок, обрушил на пол, тут же выкинул из квартиры в окно, чуть повертел в белой неопределенной пустоте и, неведомо как, сунул в троллейбус, на котором домчал в мгновение ока до прудика и выгрузил у какой-то скамейки. Я постоял недоуменно, всматриваясь в пейзаж, в неколебимую гладь пруда под сенью дерев и… опять оказался у себя в квартире.

«Хе, – ухмыльнулся я. – На троллейбусе не поеду. Поймаю тачку и съезжу к Вере. Денег хватит. Самый момент поступать так, как велит разум, а не кто-то потусторонний…”

Потирая ушибленный затылок, я спустился с шестого этажа по ступеням. Лифтом решил, на всякий случай, не пользоваться. Выйдя из дому, минуты две соображал, где искать Верочку. Если на квартире, которую впарили Сереге, то вопросов нет. Дом я помнил хорошо. Но вдруг настоящие хозяева объявились и турнули Веру назад в общагу? Как ее найти? Кажется, неделя, обещанная Жорой, не прошла. Или прошла? Неважно. Все равно делать нечего. Прокачусь до «Тургеневской»!

Я, переполняемый эмоциями, хлопнул по карманам и, довольный их выпуклым содержимым, прошелся двориками к Страстному бульвару. Пересек проезжую часть, встал у тротуара и поднял правую руку параллельно земле. В ту же секунду череп сдавило стальным обручем и ломота пронеслась по телу, почти скрутив дугой. Я наперекор боли продолжал голосовать, героически удерживая тело в околовертикальном положении. После минуты упорной борьбы с приключившейся напастью я добился своего. Рядом притормозила «восьмерка» кофейного цвета, грязная, пыльная, простая ровно на столько, на сколько должен быть простым автомобиль, лишенный праздных иллюзий – четыре колеса, движок, трансмиссия и водитель. Еле ворочая тяжелым онемевшим языком, я промычал в открытое окно:

– До «Тургеневской» две тысячи.

– Садись. Только ремень накинь. Милиция сегодня штрафует, – ответил молодой парнишка за рулем.

Я втиснул непослушное деревянное тело в салон, зафиксировался ремнями и полный тревог поехал к Верочке. Беспокоиться основания имелись. Паренек оказался безрассудным лихачом. Он мчался, как угорелый, обгонял всех подряд справа и слева, подрезал, вырезал и проскакивал на красный свет. Я что было мочи сражался с внезапными спазмами в низу живота и огромным усилием воли удерживался от того, чтобы не стошнить здесь и сейчас, прямо под себя. Необъяснимая противная сила толкала, гнала из машины, но я через не могу сдерживался и вдруг...бамс! ба-бах-бах-бах! бум! В головокружительном калейдоскопе вокруг меня прокрутились асфальт, небо, асфальт, небо, асфальт, небо. Покачавшись, они замерли вверх ногами: небо подо мной, асфальт – над. Я сам, резко дернувшись, завис вниз головой на ремнях безопасности, исколотый стекольной крошкой, бывшей мгновенье назад боковым окном.

Пока меня извлекали из покореженной машины, пока я, окруженный зеваками, непонятно по чьей указке дожидался прибытия гаишников, пока заполняли протокол, пока я, целый и невредимый, без единой царапины, ехал на троллейбусе до Почтамта, выходил, тащился дорожкой вдоль скамеек, облюбованных… не помню кем… пока, пока, пока… ничего не помню… я битых два часа не мог понять, не мог осознать – что же со мной произошло, что стряслось. И только, выйдя на Чистопрудный бульвар и присев на первую свободную скамейку, я понял – посетившее с утра видение сбылось. Вот она, гладь пруда под деревами, привидевшаяся пару часов назад. К чему это? К тому, что меня кто-то хранит? Или наставляет на путь истинный?

Я посидел с минуту, покрутил головой по сторонам, узнал дом, в котором впаривали чужую квартиру. Здание, возвышавшееся надменной громадой, напоминало, что построено не для решения утилитарных проблем, а наоборот. Предназначение дома – радовать изрядными просторами жилья и внушать чувство защищенности от невзгод. Для буржуинов городили при царе, хм…

Я встал, вспомнив слова Жорика, что Вера справила новоселье и дожидается следующей перемены в личной жизни – превращения в автолюбительницу. Потоптавшись в нерешительности около скамейки, я собрал волю в кулак и направился к дому, на ходу решая главный вопрос теперешней жизни: человек я или тварь дрожащая? Имею право предупредить дурочку о приближающейся опасности или не имею?

Надо рубить узел вопросов. Вперед.

46 - твердым шагом вошел

11 июля 1993г.
воскресенье
17-20

Твердым шагом вошел в парадный подъезд, поднялся на третий этаж, нажал кнопку звонка, услышал из-за двери девичий голос:
– Кто?
Оп! Кто я такой? Что говорить? Зачем? Кому?
В ту же секунду дверь распахнулась, и я был сражен радостным щебетанием:
– Ой, Ромочка! Заходи!
Верочка звякнула входной цепочкой, распахнула дверь, махнула рукой, приглашая вовнутрь:
– Извини, пока не прибрано. Ну давай, проходи. Че застрял?
Я с трудом подавил необъяснимое желание развернуться и кубарем скатиться по ступенькам прочь. Ожидал, что угодно, но только не встречу давних знакомых. Пребывая в состоянии напряженной нерешительности, бочком проник в квартиру, сделал движение ножкой, но был остановлен: «Не разуваться!» Вздохнул тяжко, поплелся вслед за Верой на кухню.
Она с ходу предложила стульчик, поставила на стол большую бутылку «Мартини Бьянко», два стакана, простых граненых, тарелку с яблоками, скомандовала «Разливай», вышла из кухни, вернулась, села на второй стульчик, глянула на меня синими глазами с блеском смешинок в уголках:
– Ну?
Что я мог ответить? Чем мог объясниться?
Изобразил сосредоточенный вид, будто занят вскрытием бутылки, ковыряюсь с пробкой, не получается, не идет, зараза. Эх! С небольшой задержкой отвинтил пробку, разлил по двести грамм вермута, просипел: «С новосельем!» и махнул залпом половину.
Вера пожала плечами, отхлебнула мелкими глотками четверть, хихикнула:
– Че молчишь?
– Да так… – Я не знал, что говорить, о чем предупреждать, как рубить узел вопросов, никому не нужных, никого не волновавших. Что я имел сказать девчонке, которая сидела напротив, попивала «Мартини» и разглядывала меня, как неведомую зверушку, забредшую на огонек? Ничего умного, только глупость какую-нибудь несусветную. – Это, как жизнь? Жорика давно видела?
Верочка пожала плечами, то ли жизнь так себе, то ли не знала, кто такой Жорик. Потом вдруг прыснула от смеха, чуть не захлебнулась, закашлялась, ответила наконец:
– Нормально все.
Я важно кивнул головой, доливая по-новой до краев, себе и Верочке. Не знал куда деваться, вот и хватал бутылку каждый раз, как возникала пауза. Делал вид, что важным делом занят. Это хорошо, когда есть дело. Еще лучше, когда дел много и все идут нормально, когда ничто не тревожит, не пугает. Хорошо, когда события, происходящие вокруг, соответствуют тому, что называется «норма». Вот моя норма – это в общаге пулю расписывать, да раз в трое суток спать где-нибудь за деньги, исполняя во сне функции сторожа. Ой! Забыл! Меня же выперли с работы! Выпить бы...
Я с досады махнул стакан до дна, взял с тарелки яблоко, похрустел, расслабился. Вспомнил, что взамен получил должность Генерального директора. Денег в карманах – вагон. Жизнь складывается замечательно, пусть и не похоже на нормальную. За такую житуху можно пить.
Я опять налил себе стакан, добавил Верочке, подумал над тостом.
– Ну, давай за квартиру! – в два захода с небольшим перерывчиком осушил стакан, закусывать не стал.
– Давай, – Верочка солидарно выпила до дна, закусывать тоже не стала.
– Эх. Классная квартира. А с тачкой как дела?
– Ты что, не видел? Пойдем покажу, – Вера схватила меня за руку и повлекла из кухни в дальнюю комнату. Там встала к окну, сплющила нос о стекло, заглядывая куда-то вниз и вбок, продолжая сжимать мою ладонь. – Вон видишь, синенькая.
Я прижался лбом к холодному стеклу, глянул вниз и увидел на углу синий «Гольф», отражающий лаковой поверхностью часть дома и огромный кусок неба. Ах. Повезло Верочке. Алкоголь уже начал движение по закоулкам моего сознания, бодря, радуя, заряжая эйфорией, суля надежду, что у меня тоже все будет хорошо.
Моя ладонь помимо воли переместилась на Верочкину талию. Верочка прижалась ко мне телом. Я оторвался от стекла, развернулся и обнял ее обеими руками. Она по-прежнему сжимала мою ладонь своей. Обниматься не очень удобно, зато все ясно – она первой начала сближение! Я ткнулся губами в ее губы, и мы начали целоваться как оголтелые, срывая друг с дружки одежду. Через десять секунд голые, пьяные, восторженные оказались на кровати, так кстати оказавшейся рядом.
Я с размаха окунулся в любовь и через пару минут кончил. Верочка, распаленная, раздосадованная прогнала меня в ванную. Водным процедурам я предавался недолго. Прошелся с головы до ног тугой струей из-под душа, сосредоточился на происшедшем, пришел в относительно спокойное состояние. Оценил свое поведение как неудовле-творительное, но с хорошими шансами на пересдачу. Стало совсем хорошо, потому что эрекция проявила себя. Стоп. Намылился, смыл, вышел, сдал ванный пост Верочке. Пока она размывалась, развлекся остатками «Мартини». Получилось неплохо – пустая бутылка переместилась в мусорное ведро, а я вслед за Верой – в спальню, где мы продолжили суматошное занятие сексом. На этот раз длилось соитие больше пяти минут. Показалось, что минут десять точно. Не знаю. За временем не следил. Долбил неистово Верочкино тело своим, теряя разум и чувство реальности, сбивал и восстанавливал дыхание… в итоге, взлетел на вершину блаженства и кубарем с нее скатился, получив наказ «в душ, шагом марш!»
После душа я зашел на кухню, обнаружил еще одну бутылку «Мартини» на столе, задумался. Пить не хотел категорически. Секса не хотел условно. А вот поваляться расслабленно, помечтать о… О чем же еще мечтать? Я отправился в спальню, повалился на кровать, приладил многочисленные подушки под бока и плечи, задумался. Верочка была мелкой, тощей и, вообще, не девушкой моей мечты. Я бы… А вот и она.
Мы в третий раз занялись сексом, который от начала до конца прошел под ее диктовку, по ее желаниям, не самым разнообразным, но весьма познавательным. До сего дня мои занятия сексом больше подходили под определение «случка», а не «занятие любовью». Верочка расширила кругозор. Оказывается, можно еще так, так и вот так. Забавно.

47 - полчаса пролетели как две минуты

11 июля 1993г.
воскресенье
18-10

Полчаса пролетели как две минуты. Мы пьяные, утомленные лежали в кровати, смотрели на потолок и вздыхали. Вера то курила, то рассматривала выпуклости на моем фасаде ниже шеи, я молчал. Потом придумал безобидный вопрос:

– А где Сергей?

– В Тюмени. В конце месяца обещал приехать, – отозвалась Вера откуда-то из области паха.

– Машину водить умеешь?

– Катаюсь потихоньку вокруг дома, – она вернулась на исходную позицию, то есть сверху, глаза в глаза.

– Права есть?

– Сергей обещал привезти, – Вера сползла с меня и прижалась всем телом, обвив как плющ.

– Не страшно?

– Что? – она опять поползла куда-то вниз.

– Не умея водить, выезжать на дорогу. Под грузовик можно влететь.

– С чего ты решил, что я влечу под грузовик? – она взяла мой член в руку, отвлекая от самой главной мысли.

– Ну, это?

– Я что, на дуру похожа? – Вера оторвалась от занятия, обещавшего новые краски дня.

– Не похожа, – ответил я честно. – Совсем не похожа!

– А чего спрашиваешь?

– Да так. Если не секрет, чего в договоре было?

– Не секрет. Квартира в центре, иномарка.

– Все?

– Все.

– Получила?

– Получила.

– За руль не боишься садиться?

– А чего бояться? – Верочка уселась на меня верхом.

– Ну, по договору ты все получила. Теперь можешь запросто помереть. Может, лучше не садиться за руль?

– Не сяду за руль, тогда кирпич на голову упадет, да? Ты какой-то странный. Что, мне теперь всего бояться? Все нужное для начала я получила, а остального сама добьюсь.

– Смерти не боишься?

– Вот ты заладил. Не боюсь я ничего. Мне общаги поперек горла уже. Надоело, тридцать лет одно и то же! Пусть один год, но поживу по-человечески. Чего мне бояться? – Верочка аккуратно чуть-чуть сползла вниз и уперлась своим лобком в мой эрегированный член, чуть-чуть поерзала, ох! я вошел в нее, она впилась губами в мои, ее тазобедренные суставы начало исполнять ритмическую пляску – шаг налево, шаг направо, два вперед и три назад. Я забыл обо всем, опять погрузился в безумие первобытного секса ради секса. Кончил с трудом.

Кое-как встал.

Без напоминаний направился в душ.

Вернулся не в спальню, а на кухню. Целее буду.

Сел на стул, вскочил. Холодно! Огляделся, ничего путного не обнаружил, сходил в спальную, подобрал с пола футболку, вернулся, подложил под задницу.

Хорошо.

Через пять минут Верочка села напротив. Без всяких проблем. Легко. Надо же.

Я, отбросив легкое недоумение, вспомнил все услышанное и спросил в лоб:

– Тридцать лет в общаге?

– Ну да, а что такого? Сначала с предками по гарнизонам. У меня папа – прапорщик. Потом четыре года в технаре, пять лет в тряпке и три года на фабрике. Надоело.

– В какой тряпке?

– В текстильном институте.

– Ты институт закончила?

– А что, непохоже?

Хм, Верочке на вид было не больше шестнадцати лет. Ну, ладно, взгляд взрослый, осмысленный. Максимум, на что тянула – двадцать два, не больше.

– А ты чего-то другого не хотела пожелать?

– Нет. Зачем? Мне квартиры с машиной для счастья вполне достаточно. Сергей обещал деньжат подкинуть в долг. Возьму в Лужниках контейнер в аренду, налажу швейный цех, прорвусь. А если не прорвусь – так тому и быть. Шанс один раз дается, второго не будет, поэтому надо за него цепляться. А если рассуждать, что будет, да стоит ли – ничего хорошего не выдет. Так и просидишь всю жизнь на жопе ровно. Ну что, одеваемся?

– Одеваемся.

Мы встали, собрали разбросанные по полу одежды, привели себя в порядок, вернулись на кухню. Выпили чаю. Верочка спросила номер моего домашнего телефона. Я, с большим трудом вспомнив, продиктовал второй раз в жизни семизначную комбинацию цифр,. Первый раз в общаге хвастался, рассказывал пацанам, как меня можно найти без проблем. Никто почему-то не позвонил, ни разу.

Верочка надиктовала свой номер и тут же, без остановки, заняла пятьдесят тысяч на бензин. Пришлось пару минут выковыривать бумажки из карманов, пока она крутилась у зеркала. Вызвалась подвезти меня до дома и теперь примеривала снаряжение автолюбительницы – огромные солнцезащитные очки и топик с открытыми плечами. Я отказался.

Перестраховался.

Решил вспомнить недавнее и пешком дойти до дома. По дороге хотелось основательно обдумать свое и Верочкино житье-бытье. Обдумывалось плохо. С Верочкой по прошествии половины пути все стало ясно. Она получила шанс, который выпадает раз в жизни и решила им воспользоваться. А я? Вот закончу институт, что потом? Идти инженером на предприятие, работать с утра до вечера пять дней в неделю… стоп, эти худые мысли обсосаны мной от и до. Теперь все не так. Я – руководитель товарищества с ограниченной ответственностью. Жизненные обстоятельства изменились радикально. Теперь бы понять и осознать, сколько времени требуется нормальному человеку, чтобы достичь всего, полученного мною за последние три недели.

Живу в квартире в центре Москвы, одет, обут, накормлен. Есть видак, телевизор и прочее. Денежки в карманах. Девчонки, правда, на шею не вешаются. Стоп, а с Верочкой как же? Набросилась, затащила в койку и трахнула. Могло ли случиться такое три недели назад? Нет. А если отпахать научным сотрудником тридцать лет в НИИ – получится? Вряд ли. Придется очень сильно уповать на везение, на то, что звезды сложатся каким-то хитрым образом и лет десять понадобится, чтоб пробиться в руководители среднего звена, потом лет двадцать, чтоб втереться в первые ряды. Хм, сомнительно. А тут – никаких стараний и астрологических фокусов. Пришел Жорик, скомандовал: оп-ля! квартира, деньги и девчонки явитесь перед Ромкой! Явились.

Хотя Наденька мне нравится больше Верочки. Когда же я ее увижу и исправлюсь за свое позавчерашнее поведение?

Вместо размышлений о прошлом и будущем меня охватили мечты о грядущей встрече с Наденькой.

Я пришел домой в самом романтическом приподнятом настроении, глянул на видеокассеты – все пересмотрены, надо возвращать в прокат. Что потом? Брать новые и пялиться овощем на экран, завидуя гражданам далеких заморских штатов, чья жизнь полна разнообразных коллизий и аллюзий? Надоело! Когда начнем работать? Жорик последнюю неделю только стращает – вот сейчас начнем работать, вот сейчас начнем пахать, готовься студент, придется вкалывать! Где? Когда?

Права Верочка. Если выпал шанс, надо в него вгрызаться. Лучше того, что получил на данный момент – не будет. Отказываться от свалившегося на голову счастья – глупость. Нечего сопли распускать. Надо зарабатывать деньги! Окунаться с головой в новый мир, обозревать новые горизонты и перспективы, двигаться к новым свершениям, еще вчера неясным, непохвальным и абсолютно незаконным. Черт! Меня точно ждет сияющее будущее, обещанное всеми предыдущими снами.

Так тому и быть!

Грохнула входная дверь. В квартиру ввалился упитый в муку Жорик, прилип к стенке, размазался, отдышался, ткнул в мою сторону указательным пальцем, помахал им:

– Молодец, Ромка. Сработаемся! Будет непросто. Придется пахать, как папа Карло. Но это того стоит. Восемьсот квадратов и вид на речку, уф, обмывать устали. Да...

Жорик пробулькал что-то нечленораздельное, оторвался от стены, побрел к себе в комнату, продолжая бурчать:

– У тебя потом покруче будет, конечно. Да, главное, не ссать и не лениться. Хватит бухать! Надоело! В общем, завтра едем на Научный. Разберемся, что там с мебелью, прикинем, где и как размещаться. И, это, сотрудников пора набирать. Так что, кассеты сдавай, новых не бери. Забудь. У нас теперь рабочий день четырнадцать часов и шестидневная рабочая неделя. Понял? А теперь спать.

Неуверенно переставяя ноги, но очень четко выдерживая курс, Жорик переместился в комнату. Я кивнул: – Понятно лишь в общих чертах, но все равно неплохо.

48 - кипучий, могучий, никем непобедимый Жорик

12 июля 1993г.
понедельник

Кипучий, могучий, никем не победимый Жорик сдержал слово. С девяти утра понедельника я бесповоротно погрузился в водоворот дел.

Сначала мы примчались на Научный проспект, в НИИТочмех. Попрепирались минут пять с охраной, не желавшей допускать посторонних на режимный объект без разрешительных документов. Компания «Интербик» ни в каких списках не числилась. Парой звонков с мобильного Жорик вопрос решил, и мы проникли вовнутрь еще до приезда руководства. Рысью домчались до административной части, где поскучали на скамеечке у пристенка, изучили вдоль и поперек плакаты по технике безопасности, еще раз сделали пару звонков с мобильного и в десять ноль пять получили под роспись увесистую связку ключей. На обратном пути, возле контрольно-пропускного пункта, к нам присоединился какой-то дядечка изрядных лет, похоже, один из местных начальников. Передвигался плавно, говорил медленно, однозначно претендуя на величавость, несмотря на рост ниже среднего. Пока мы расписывались в журнале прихода, журнале регистрации и книге выдачи пропусков, Жорик пояснил, что на самом деле так и есть, как показалось. Этот снурый дедок никто иной, как заместитель директора по хозчасти Иван Тимофеевич, третий после Бога и Директора на территории. Я проникся уважением и передвинулся на пару шагов назад. Жорик тоже сделал вид, что преисполнен почтением, отодвинувшись на те же два шага. В итоге наши дальнейшие передвижения происходили свиньей. Впереди – Тимофеич, за ним Жорик и я.

Мы поднялись на второй этаж, потом спустились в подвал, оттуда вернулись к вахте и тут же, без промедления, прошлись по местам будущей трудовой славы. Места занимали первый этаж правого крыла, шесть кабинетов справа, десять – слева, на входе – просторный холл с полдюжиной фикусов в кадках и двумя туалетными комнатами, мужской и женской.

Осмотрев кабинеты, похожие на пеналы – узкие и длинные, Жорик тут же поинтересовался возможностью их перепланировки. Тимофеич неопределенно рассудил, что, конечно же стены ломать нельзя, но в принципе, чисто теоретически, такое возможно, однако делать этого он бы не рекомендовал, но если очень нужно, то почему бы и нет, впрочем, не факт. Жорик, удовлетворившись общей канвой рассуждений, пообещал зайти попозже и обсудить тему конкретно. На этих словах Иван Тимофеевич благосклонно кивнул головой и походкой ведущего солиста из ансамбля народного танца убыл по административным делам. Мы постояли посреди коридора, потом переместились в дальний угловой кабинет. Я померил его шагами – десять на четыре, пропорции как в общаге. Жорик повозился с ключами, выцепил из связки нужный и сунул в карман с комментарием: – Эту комнату я себе забираю, а тебе чего-нибудь приличнее нарисуем.

Я кивнул. Жорик подошел к окну, глянул на внутренний дворик:

– В курилке никого. Хм. Ну, ладно. Я строителей сейчас организую, тут недалеко, на Хлебозаводском должны тусоваться. А ты давай разбирайся с местной мебелью. Сходи к Тимофеичу, пусть покажет, куда выносить. Ясно? – он кинул мне связку ключей и банковскую упаковку тысячерублевых купюр, продолжил: – Найди грузчиков, мужичков каких-нибудь бодрых и тверезых, чтоб управились до вечера. Ну, давай!

Я вышел из кабинета, потоптался в нерешительности посреди коридора. Не мог взять в толк, где искать бодрых трезвенников. Здание института казалось безжизненным, только неясные тени шарахались по дальним углам, похожим на… Я задержал дыхание, почувствовав укол в затылок, что, опять? нет, то есть, да… стою посреди общажного коридора, вон комната моя, сорок четвертая… нет, не моя, кабинет какой-то…

Что это было? В любом случае, я нашел решение проблемы. Выскочил на улицу, добежал до автобусной остановки, таксанул частника и поехал в общагу. Через двадцать минут шарахался по этажам в поисках богатырей, не чуравшихся интенсивного физического труда за адекватные деньги. Еще через полчаса азартно управлял переноской мебели и всякой научно-технической утвари из кабинетов в подвал. К девяти вечера пятерка нанятых сокурсников лихо, споро, пыль столбом вынесла из кабинетов всю рухлядь подчистую, от рейсфедеров до несгораемых шкафов. Фронт работ расчищен, можно начинать ремонт. Жорик с бригадой субтильных дядек неславянской наружности уже надоел распросами, как скоро мы закончим. Мое предложение присоединиться и ускорить процесс, они дружно игнорировали. Мотивировали тем, что строитель – это вам не грузчик с почасовой оплатой. Это богоизбранный исполнитель оформленной чертежом воли заказчика. Жорик при этом ссылался на Фридриха Шеллинга и Артура Шопенгауэра, но я не слушал. Был занят делом. Лишь в десятом часу усталый, но довольный прошедшим днем отдал Жорке ключи и поехал с ребятами в общагу. Они предложили дернуть по пивку, обмыть шабашку. Отказывать не хотелось.

Наутро, в десять ноль-ноль я топтался в коридорчике, не решаясь куда-либо зайти. В воздухе носилась пыль, противоположная стена скрывалась в сером мареве, везде валялся строительный мусор. Похоже, Жорик сумел договориться с Тимофеичем об улучшении планировки. Где-то громыхал отбойный молоток, рушились стены, тут и там в обрамлении русских матюков звенела нерусская речь. Жорик под руку с седым дядечкой, похоже бригадиром, метался из одного кабинета в другой, держа в руках план-схему формата А-0. Раз в минуту сверлил бумагу взглядом и резюмировал: «Так, тут несущая стена. Не трогать! Здесь крушим на хрен, а тут оставляем. Понятно?»

Минут за десять Жорик разобрался с межкабинетными перегородками и переместился в холл, чтобы высказать пожелания колеровщику – светловолосому парню, похоже местному, не гастарбайтеру. У парня Жорик не задержался. Рванул на транспортный КПП, бормоча под нос «гипсокартон», «тигикнауф», «волоколамка» и прочую абракадабру. Я расстроился, вздохнул, побрел во внутренний двор, размышляя, как бы поудобнее подступиться к теме «Лишний человек». Не получилось.

Пробегавший мимо Жорик бросил указание, чтоб Базаров кончал звездой страдать и мчался к Любочке выцыганивать ключи от актового зала. Это он ко мне обращался, требовал, чтоб к одиннадцати часам, кровь из носу, там стоял какой-нибудь канцелярский стол собеседования проводить

– Ясно, Печорин?

– Ясно.

– «Фаталиста» читал?

– Читал.

– Тогда чего сидишь? В путь!

– Попробую…

Сначала неловко, потом уверенно, а в конце легко и непринужденно я выполнил задание на все сто. Ключи получил с третьего захода: от Любочки к замдиректора по науке Сергею Константиновичу и потом к заведующей библиотекой Римме Витальевные. Поднялся на третий этаж, вскрыл актовый зал и ахнул. Со времен, единогласно одобрявших решения партии, там ничего не изменилось. На сцене – стол президиума при котором, как положено, трибуна с графином и стаканами. За сценой – бархатный занавес цвета спекшейся крови. Справа вверху – желтозеленая аппликация из лавровых листьев, увенчанная ярко-желтыми серпом и молотом. Стоп. Не хватает ленинского барельефа. Сняли. Лишь пятно темное осталось. Значит, кипели здесь страсти по межрегиональной депутатской группе, демократическим фронтам с координационными советами и обществу «Мемориал». Возможно, тут самоличной персоной Сергей душечка Станкевич держал речь перед мечтателями перемен, а потом шла отсюда воодушевленная интеллигенция на баррикады к Белому дому, чтобы сразиться за светлое будущее, за свободную Россию. Я с трудом согнал наваждение.

Хватит мечтать и благодушествовать. Надо действовать. Времени в обрез.

В момент поднялся на сцену и в раз-два-три отодвинул трибуну за кулисы, скинул кумачовое покрывало со стола президиума, оценил.

Убого. Криво. Пять обшарпанных столов и десяток стульев. Для собеседования потянет.

Римма Витальевна, заглянувшая в актовый зал, всплеснула ручками... Нет, показалось, примерещилось. Ничего не сказав, никаких чувств не проявив, дама постояла, развернулась и покинула помещение. Я последовал ее примеру. Пошел отчитываться о проделанной работе и получать новое задание.

Выяснил, что Жора, не бросая руководство строительными работами, взвалил на себя функции отдела кадров, а на меня – функции секретариата. Я по его указке сбегал к Любе, уже составившей список кандидатов на теплые места, и под монотонную диктовку записал данные – ФИО и номера контактных телефонов. Потом вернулся в библиотеку, где в закутке за стеллажами с позволения Риммы Витальевны устроил рабочее место, принялся терзать телефонный аппарат. Вызывал кандидатов по внутриинститутскому номеру в актовый зал прямо сейчас, либо договаривался по городскому о встрече на проходной часа через два. Треть предполагаемых сотрудников нашей конторы трудилась в Точмехе, другие две трети, не имевшие с институтом трудовых отношений, готовы были подъехать в течении дня. Люба, как выяснилось, заранее предупредила всех алкающих трудоустроиться в американское СП, чтоб готовились выдвинуться на собеседование в любой момент. Молодец!

Я тоже старался не ударить в грязь лицом. Пулей мчался в актовый зал, выдавал бланки анкет, следил за правильностью заполнения, потом скатывался по ступеням вниз, вырывал Жорика из строительной кутерьмы первого этажа и тащил на третий – для тихой, проникновенной беседы с очередным соискателем. Оттуда несся в библиотеку, к телефону…

Уф!!! В семь вечера суета прекратилась. День хоть и прошел в изрядной суматохе, но результативно. Наша контора пополнилась десятью сотрудниками, готовыми заступить на рабочие места со следующей недели. Я закрыл актовый зал, вернул ключ в библиотеку. Потрепался о верхних сферах с Риммой Витальевной, выслушал ее глубокоумные рассуждения о природе человеческих поступков. Тираду невпопад завернул, замолчал. Сообразил, что очень устал, не физически, а ментально. Голова переполнялась информацией, кровь в венах бурлила от адреналина. Попрощался неуклюже, только улыбнуться смог да выдавить «До завтра!». Спустился на первый этаж, прошел через распахнутую дверь и обомлел, обнаружив руины.

Cтроители сокрушили все стены, какие можно, полученный таким образом мусор оставили потомкам в назидание, а сами скрылись во глубине веков. Нет, из дальнего угла донеслась зычное: «а потом выносить на улицу». Тут же застучал отбойный молоток. Жизнь на первом этаже кипела, строительные работы не прекращались. Я потоптался в нерешительности, развернулся и, плотно закрыв за собой двери, направился во внутренный дворик, в курилку. Там скамейки стояли. Можно посидеть, мысли в порядок привести. Через минуту туда же подтянулись Жорик и бригадир. Они сосредоточенно, с бумагами в руках обсуждали входную группу, мраморные плитки, плитки под мрамор, гранит, сланец и другие горные породы. Где-то между лабрадоритом и долеритом Жорик улучил момент, назвал меня монстром и приказал дожидаться его. Как только бригадир отправил окурок в урну, они, не прекращая обсуждений, отправились обратно на стройку.

Минут через пять Жорик опять нарисовался в зоне видимости – выскочил из проходной, пробежал мимо курилки за угол здания, потом обратно. То ли погоню изображал, то ли поиски, а может имитировал бурную деятельность. Вот достал фляжку, отхлебнул, вернул в карман, скрылся. Во время погони и поисков не бухают. Я вспомнил, как на дискотеке хлебал из этой фляжки коньяк. Оп! Жорик опять появился, подхватил меня под ручку, повел на выход мимо проходной, усадил в «Мерин». Сам сел за руль, завел машину. Поехали.

Как только выехали на Варшавку, Жорик протянул мне фляжку: «Отхлебни, расслабься, а то не уснешь. Я уже принял.»

Фу! Нет!!! Коньяк – это не для меня. Знаю точно, с крепких напитков дураком становлюсь! Хотя сегодня особенный день. Я первый раз в жизни выполнил поручение, которое касалось не только меня, но и посторонних людей. Всю предшествовавшую жизнь я правильно мог сделать только то, что относилось ко мне и никому более. Отвечал в пределах, отведенных моему телу и моему сознанию. Сегодня же сделал уверенный шаг за границы, очерченные собственной нерешительностью. Я проявил волю и обеспечил работу по набору персонала. Лично.

Нежась в хвастливых размышлениях, я выдул все содержимое фляжки. Домой приехал изрядно косым. С трудом вспомнил, что не обедал и не ужинал. Завернул на кухню, слопал пару бутербродов, запил соком и рухнул спать. Засыпая, удовлетворялся соображением: – Наконец, начал вкалывать как взрослый. Не до режима.

49 - следующие три дня

13 – 15 июля 1993г.

Следующие три дня я на пару с Вадимом мотался по юрфирмам, коммерческим банкам, нотариальным конторам, налоговым инспекциям и прочим учреждениям. Собирал подписи, ставил печати, сдавал документы и получал справки. Под это хлопотное дело Жорик к десяти утра среды пригнал в Точмех изрядно запыленный «Форд-Торус». Напутствовал: «Рассекайте, пацаны. Колымага ваша!» и отправился по своим делам. Впрочем, недалеко. Я и Вадим синхронно обеспокоились, схватили Жорика за локотки, попросили не удаляться, ибо водительские права отсутствуют у обоих. Рассекать не получится.

Жорик отцепился от меня, махнув высвободившейся рукой: «Чтоб до завтра сдал мне фотки на права», потом отцепился от Вадима со словами «Ты тоже» и скрылся на проходной. Мы остались стоять у «Форда», радуясь и печалясь одновременно.

Впрочем, печаль была недолгой. Жорик в пять минут нанял в институтских дебрях персонального водителя и вернулся назад. Пришедший с ним лысоватый мужчина представился Александром Федотовичем, автолюбителем с двадцатилетним стажем, знающим Москву как свои пять пальцев. Жорик пообещал сейчас же оформить доверенность до конца месяца, а там видно будет, и умчался обратно в интитут.

Нам с Вадимом похорошело. Мы перекинулись с Федотычем парой фраз и разошлись по своим делам. Какие были дела у Вадима, не знаю. Я отправился к Римме Витальевне, обещавшей дать почитать какую-то книжку. Она накануне плешь проела причитаниями: «Как? Вы не читали? Не может быть!»

Получая толстенный фолиант, отметил, что Римма Витальевна фантастическим образом скинула за ночь десять лет, очень даже ничего женщиной представилась, лет тридцати, не больше. Впрочем, в женских возрастах я никогда не был специалистом. Надо к машине возвращаться, уже одиннадцать. Время не ждет!

Я, проникшись собственной значимостью, пообещал Римме Витальевне скорое прочтение книжки и поспешил назад, во двор. Там Вадим с Федотычем сосредоточенно пинали колеса «Торуса» и делились возникающими при этом соображениями. Мое появление восприняли как сигнал к действию. Федотыч тут же сел за руль. Вадим отправился к проходной, мне махнул рукой, чтоб следовал за ним. Ага, надо отметиться в журнале регистрации транспортных средств и получить документ, подтверждающий, что имеем право въезжать на территорию института посредством автомобиля марки «Форд-Торус» государственный регистрационный знак номер…

Пока Вадим объяснял вохру что-то утомительное для понимания, я показал паспорт, расписался в получении пропуска, сходил к машине, закинул книжку на заднее сидение, постоял… развернулся, добрел до проходной, посмотрел на Вадима, по второму кругу объяснявшего, что мы – арендаторы, компания «Интербик», нам принадлежит автомобиль марки «Форд-Торус», государственный регистрационный знак… Тьфу на них. Я сплюнул, опять вернулся к машине, обошел, попинал для проформы колеса. Остановился у правого заднего крыла. Вполголоса напел кусочек песенки: «эх, Бугурусланская тачанка, все четыре колеса». Улетел воспоминаниями на февральскую встречу одноклассников. Приезжал домой на зимние каникулы, пил пиво в шумной компании, и кто-то, захлебываясь слюной восторга, рассказывал про дивный город Бугуруслан, где пацаны легко поднимают штуку баксов в месяц, то ли на нефтянке, то ли на контрабанде из Казахастана. Одноклассник точно не знал, но уверял, что главное – не бояться «пойти на успех».

Подошел Вадим, вернул в реальность. Обсудив в недолгом разговоре наши способности, мы распределили обязанности – я стою в очередях, Вадим готовит бумажки, Федотыч возит. Никто не возражал. В итоге, на протяжении двух с половиной дней я с утра до вечера подпирал стенки в нескончаемых учрежденческих коридорах и почитывал тягомотину, выданную Риммой Витальевной. Занимался важным делом и одновременно просвещался.

По вечерам, часов в семь-восемь я запирался с Жориком в кабинете и под строительный грохот из-за стены отчитывался о проделанной работе. Громко сказано... Жорик доставал бутылочку «Отарда», мы рассаживались по креслам друг напротив друга и я подробно, в деталях рассказывал, что вот, с утра тусовался в пенсионном фонде на Варшавке, потом меня перевезли в фонд медицинского страхования совсем рядом, оттуда поперлись в фонд, название которого не запомнил, на Кунцевской где-то, а там…

Акыном пел обо всем увиденном.

Жорик кивал головой и подливал коньяк, мне и себе. В течение получаса я успевал изложить все до малейших подробностей. Жорик молча кивал головой. Потом задавал риторические вопросы из серии «Нравится? Силы есть? Устал? Будем дальше двигаться?». Я отвечал: «да-да-нет-да» и залпом допивал остатки коньяка в рюмке. Мы переходили ко второй части посиделок. Теперь рассказывал Жорик. Про то, как встретил одного кекса, который раньше компьютерами занимался, а теперь чешским хрусталем барыжит, есть тема. Также пообщался с другим кексом, который раньше компьютеры перепродавал, а теперь из Венгрии запчасти для «икарусов» поставляет, тоже тема. Еще договорился встретиться с кексом, который раньше компьютеры собирал, теперь из Румынии обувь тащит, надо подумать над темой. Мы выпивали по маленькой за страны бывшего соцблока, за желанное сотрудничество с ними и неясные перспективы, которые грозили обернуться сказочной реальностью. Все упомянутые Жорой кексы катались как сыр в масле. Нам следовало не зевать. За это выпивали по последней, двигали пустую бутылку под стол, запирали все оставшиеся в распоряжении двери и выходили на улицу через пробитый в стене проем, предварительно удостоверившись, что рядом на матрасике ночует один из строителей, по типу «ночной сторож».

Мы садились в «Мерин». Жорик хоть и выпивал наравне со мной, но оставался огурцом. Никаких признаков опьянения, в отличие от меня, не выказывал, транспортным средством управлял аккуратно. По дороге бурчал под нос что-то нелицеприятное про Любку-проститутку и Федотыча-обормотыча. Александр Федотович, наемный водитель «Торуса», работал строго до восемнадцати ноль-ноль. Перерабатывать отказывался категорически, даже за дополнительные деньги. Ровно в шесть вечера парковал машину во дворе института рядом с директорской «Волгой» и уезжал на автобусе домой. Жорику это не нравилось. Весь путь до дома он сопровождал экспрессивным монологом о том, что Любка подсунула какого-то хрыча лысого, хрыч обленился в корягу, потому что старпер, а все старперы работают не за бабки, а за идею, однако идей в наше время нет, только деньги, которые хрыча не интересуют, поэтому «Торус» стоит без дела, надо искать молодого, но молодежь нынче наглая, тот же самый Ромка распоясался и рад до жопы, завел себе таксиста, чтоб домой кататься на «Мерседесе», а это – непорядок. Надо действовать... Приехали! Эй, студент, не спи! Твоя остановка!

Я высаживался, Жорик ехал дальше. Он как-то незаметно нашел другое место жительства. В последний раз ночевал в квартире в ночь на понедельник, когда приперся пьяным и невменяемым. Я только потом сообразил, что он новое место жительства обмывал и в квартиру приезжал за вещами. Заглянул как-то в его комнату в поисках чистой дискеты и ничего из вещей не обнаружил, только мебель. Впрочем, мне было все равно. Я сам бывал дома набегами в качестве незаметного постояльца – приезжал после девяти вечера, забивал желудок парой бутербродов, щелкал каналами телевизора в поиске новостей, в полночь валился на диван, вскакивал удивленно: «как? уже утро…», уезжал. Мотался по Москве, стараясь отобедать и отужинать в «Тереме». Впрочем, старался Вадим. У него все само собой сложилось правильным распорядком. Наш рабочий день начинался в «Тереме» с чашечки кофе, ровно в десять утра. В четверть одиннадцатого, приезжал из Точмеха Федотыч на «Торусе». Я и Вадим поднимались на второй этаж.

Там все было распрекрасно. Вадим развил буйную предпринимательскую деятельность. За телефон-факс усадил девочку-брюнеточку Оленьку, за компьютер – Андрея, очкарика лет восемнадцати, за большой канцелярский двухтумбовый стол – Галину Сергеевну, статную даму неопределенного возраста. Факс свиристел, принтер печатал, ксерокс озонировал. Это функционировала контора по регистрации частных фирм, открытая Вадимом с Жориной подсказки. Все ходы-выходы Вадим успел наработать за неделю работы над своим первым заданием. Потом разместил через Кирилла рекламку с незатейливым содержимым: «Регистрация юридических лиц под ключ. Дешево, быстро, гарантия» и теперь зарабатывал деньги. Хвастал, что скоро конец один нароет и сможет частные банки с чековыми фондами регистрировать, вот тогда деньги рекой хлынут. Я внимания не обращал, своих забот было выше крыши.

Мы поднимались в оффис, разбирались с бумагами на предстоящий день, и в половине одиннадцатого я, груженый очередной порцией макулатуры, отбывал с Федотычем в турне по учреждениям.

50 - проявив чудеса смекалки и предприимчивости

16 июля 1993г.
пятница

Проявив чудеса смекалки и предприимчивости, мы зарегистрировали обе наши конторы везде, где требовалось, к полдню пятницы. Почувствовали себя героями, заскочили в «Терем» отобедать. Вознамерились вдогон обеда отметить событие, но, поразмыслив, передумали. Отправились в Точмех рапортовать Жорику о свершениях.

Жорик рапорт не принял. Когда мы показали все подписанные, отштемпелеванные бумаги, он пробурчал, что зачин неплох, но дело простаивает. Готовые к работе компании – это хорошо, но пока нет никаких идей, куда их приспособить. Лучше вернуться к нашим баранам, то есть к ремонту оффиса. Оказывается, ремонт помещения близок к завершению, пора мебель затаскивать, а грузчиков все нет. Непорядок. Я сразу понял намек. Пока Жорик о чем-то шушукался с Вадимом у себя в кабинете, я вернулся во двор, сел в «Торус» и дал Федотычу команду двигать на улицу Москворечье, дом девятнадцать, корпус один.

В полчаса смотался в общагу, организовал и привез ребят, на этот раз четверых. Чтобы расставить мебель, большего числа не надо, да и не влезло бы в машину.

Ровно в четыре часа дня мы впятером стояли перед Точмехом и получали от Жорика наказ аккуратно и очень быстро, до шести вечера, перенести и расставить по кабинетам мебель, которую закупили на неделе и которая временно размещается в соседнем с Точмехом здании. Тут недалеко, метров сто, вон там ворота, за воротами сразу направо ангар, охрана в курсе, пропустит. Я посовещался с ребятами и отправил Федотыча с Юриком в общагу за подмогой. Жорик тем временем передал мне план нашей конторы с пояснениями на двух листах, куда чего ставить. Ничего сложного. Очень грамотно все составлено и расписано. Жорик потыкал пальцем в квадраты будущих кабинетов, потом в перечень мебели. В заключение похвастал, что мебель стоит не просто в ангаре, а в ангаре «Металлснаба». Контора солидная, площадей пустующих – куча, потом пригодятся обязательно. Надо было с самого начала с ними бизнес мутить. Там во дворе фура может развернуться запросто, не то, что здесь. Если импортом заниматься, то исключительно у них. Директор «Металлснаба» деловой мужик, просто душка. Договориться обо всем на свете можно запросто, хотя с Анатоличем тоже вопросы решаются с полпинка...

Жоркин треп о замечательных соседях меня не интересовал. Я согласно кивал головой, но как только из ангара выволокли первый предмет мебели, а именно огромный письменный стол, тут же помчался в оффис и там, сверяясь с планом, начал руководить. Бегал по кабинетам с бумагами в руках и указывал ребятам, что куда ставить. Помещение номер один, ага, директорский кабинет. Значит так! Сюда тащим этот огромадный стол, стол поменьше, два кресла, четыре стула, шкаф, диван и сейф. На всем должно быть мелом написано «#1». Видите! Ставим. Расставлять позже будем. Теперь помещение номер два. Сюда тащим из ангара все, на чем написано мелом «#2». Ребята сразу уяснили принципы переноски и размещения. Мне оставалось только ходить за ними с рекомендациями, что ставить у окна, а что ближе к выходу, сообразуясь с собственными представлениями, как должен выглядеть оффис в общих чертах

Жорик проследил за тем, как расставляется мебель. Махнул гривой, мол, хорошо получается, главное чтоб без ошибок, так держать. И был таков, умчался куда-то на «Мерседесе».

Закончили в десятом часу вечера. Сначала охрана Точмеха была крайне раздражена фактом, что к восемнадцати ноль-ноль, времени закрытия института, мы перенесли чуть больше половины. Выдвинула ультиматум, что в девятнадцать ноль-ноль помещение будет закрыто и опечатано. Вот так! С Юриной подсказки я тут же сгонял до ларька у остановки, купил две бутылки спирта «Рояль» и проставился за беспокойство. Следующие три часа мы спокойно занимались обустройством оффиса, аккуратно расставляли мебель по кабинетам. Потом я отзвонил Жорику с докладом «Процесс меблирования закончен, пострадавших нет!» Жорик назвал нас молодцами и приказал дожидаться его появления. Ребята, выполнившие работу на отлично, получили причитавшиеся деньги и своим ходом отправились в общагу. Я поехал домой с Жориком, решившим переночевать в квартире.

51 - плотно позавтракали

17 июля 1993г.
суббота

Плотно позавтракали. Нет, не так. С утра Жорик сходил в магазин, накупил там кучу продуктов и сварганил роскошный завтрак – омлет, салат из сыра и ветчины, каприччо, вишневый и клубничный джемы, тосты, кофе. Давненько мы так не пиршествовали.

В нарядном настроении покатили в оффис. Зашли не через вахту, как делали всю неделю, а через отдельный вход, собственный, выдолбленный в стене и облагороженный стеклянной дверью. Пара маляров работу еще не закончила, выносила мусор и что-то подкрашивала. В целом сомнений не было – красота. Зайдя вовнутрь, я оказался в фойе с кабинками по периметру. Вспомнил, как вчера мебель расставляли. Шесть столов, двенадцать стульев – для менеджеров и клиентов, согласно списка, а также диван для ожидающих. Я прошелся вдоль кабинок, пару стульев поправил.

Жорик уселся на диван, достал листок из кармана, развернул его в простыню форматом А-2 и вдумчиво ознакомился с содержимым. Потом встал и подошел к стеклянному вольеру у входа, подозвал меня. Я подошел, глянул на листок в Жориных руках, заметил, что вольер обозначен на плане словом «рецепция», рядом написано «круглосуточно». Что затеял Жорик? Он с объяснениями тянуть не стал. Распорядился, чтоб я вспомнил сторожевую юность и организовал к понедельнику четверых толковых ребят. Ребята будут сидеть перед монитором и рассматривать в видеофон входящих. График простой – день, ночь, отсыпной, выходной, двенадцать часов смена. Работа круглосуточная. Зарплата пятьдесят баксов в месяц. Я пообещал попробовать, но заметил, что с бандитами студенты не справятся. Самое большое, на что способны – позвонить на «ноль два». «Все нормально, – махнул рукой Жорик. – Я с ментами уже договорился. Взял на работу племяша начальника местного отделения. Вон за той дверью мент с автоматом будет дежурить. Им куковать на входе западло, пусть там тусуются. А в рецепцию кого-нибудь из твоих посадим, пусть рожу умную корчит. Не для ментов занятие.»

Жорик от «рецепции» пошел к двери, за которой, с его слов, будет дежурить милиция. Я помнил, что за дверью располагался коридор с вереницей кабинетов. Вчера полтыщи раз бегал из конца в конец, запарился совсем, сейчас ничего не мог вспомнить. Где там могла сидеть милиция? Там же кабинеты и холл.

Так и есть. Мы с Жориком оказались в светлом коридоре, прошлись до конца и остановились у последней двери. Я в легком недоумении покрутил головой по сторонам. Вспоминал, что где-то здесь холл с фикусами располагался. Странно. Туалеты напротив холла оставались в наличии. Двери с мужской и женской фигурками тому свидетельство. А здесь что такое? Жорик наконец подобрал нужный ключ, открыл дверь и впустил меня в просторную комнату с огромным столом посередине. «Зал для переговоров,» – объяснил он. Прошелся вдоль стола, сел на стул, указал жестом на соседний – давай, присаживайся. Достал из кармана блокнот, начал что-то туда вписывать.

Я остался стоять в порядочном изумлении. Когда таскали стол и стулья, никакой стены с дверью не было. Я точно помнил, как мебель затаскивали в холл. На плане, выданном мне, место значилось как «чипок». Я еще подумал, почему холл иностранным словом обозвали, переспросить хотел, но забыл за суматохой. Строители, помнится, все уши прожужжали, чтоб быстрее стол заносили и не мешались. Хм, я не заметил, как они поставили стенку. Вот она, отзывается на постукивание глухим стуком. «Гипсокартон, осторожней будь», – тут же пояснил Жорик. Через пару минут он закончил черкать, захлопнул блокнотик и громко возрадовался:

– Эх, хорошо! Просто замечательно! Месяц не прошел, а мы к низкому старту готовы. Правда, сорокет как корова языком слизнула. Остался четвертак. Зато оффис отгрохали. Можно работать. Кстати, завтра у нас тоже рабочий день. Будем оргтехнику расставлять.

Я согласно кивнул головой. Да, месяца не прошло. Да, есть с чего начинать. Хотя мне казалось, что происшедшее в последние три недели было самой настоящей сердцевиной моей жизни, ее корнем и основой. Теперь выясняется, что это были приготовления. А дальше что будет?

– Дальше будет лучше, – подбодрил меня Жорик и в подтверждение кинул на стол пачку рублей. – Держи зарплату, заработал.

Я разорвал банковскую упаковку и рассовал деньги по карманам. Жорик положил на стол лист с планом помещения, расправил, покрутил перед собой, скомандовал:

– А теперь самое главное. Давай разберемся, что у нас имеется и где находится.

Мы вернулись в коридор, встали к последней двери, которая отделяла наше крыло от основного корпуса института. Жорик подергал ручку, пояснил:

– Ключи находятся один на проходной, второй – у меня. Дверью без дела не пользоваться. Только в случае пожара или еще какой канители. Для прохода в оффис у нас есть отдельный вход. А местным сюда соваться не нужно. Ясно?

Потом оборотился к двери тылом, к коридору передом, развернул перед собой план и, сверяясь с нарисованным, начал объяснять:

– Так, по правую руку у нас находятся: первая дверь – это бывший холл, теперь переговорная комната. Вторая – твой личный кабинет, последняя – операционный зал.

– Какой зал? – я не четко расслышал, как теперь называлось фойе. Ушам не поверил, но точно вспомнил: через ту, последнюю по правой стороне коридора дверь, мы зашли сюда три минуты назад. Значит, за той дверью находилось фойе с кабинками и «рецепцией».

– Ну да, операционный зал, – повторил Жорик и продолжил: – Значит так. По левую руку у нас два туалета, вот они. Далее кухня, она же комната отдыха, она же чайная и кофейня, она же обеденный зал. Потом идет склад. Дальше кабинет непонятного назначения, кабинет главного бухгалтера, бухгалтерия, комната охраны и касса. Последним идет мой кабинет. Все ясно?

Я кивнул головой

– Ну, пойдем твое место работы оценим. Открывай, – Жорик протянул мне связку ключей. Я с первого раза выбрал нужный, открыл дверь и ахнул. Вчера, задерганный грузчицкими хлопотами, не смог как следует рассмотреть обстановку. Теперь млел и сам себе завидовал. Стол буквой «Т». Кресло, четыре стула, шкаф, сейф, тумба и еще два кресла у столика возле окна. Ух ты! Здорово. Хорошо получилось! Почти как у Антона, только триколора и грамоты в рамке не хватало. Уселся в кресло, поскрипел. Важно! Солидно! Настоящий генеральный директор. Состроил деловое выражение лица, глянул за окно, на окна, посчитал – три штуки. Прикинул, что нынешний кабинет образовался из трех комнатушек. Просторно.

Жорик тем временем запросто взгромоздился на край директорского стола, кинул на столешницу бумаги, придвинул ко мне лист с ровным столбцом фамилий:

– Списочек должен быть только у тебя, никому не показывай. Смотри и запоминай, кто есть кто. Буква «О» напротив фамилии значит, что пупс будет работать в операционном зале. В общем, там одни тупенькие. Только Натаха чего-то соображает. Буква «Т» значит, что человечек приписан к техническому отделу и в голове имеет что-то помимо опилок. Потом придумаем отделам более звучные названия. А пока поименно изучай, кто откуда. Любка пристроила к нам только блатных, никого с улицы. Ксюша – от начальника налоговой, сноха, кажется. Ей штуку платим. От администрации района – Костик, племянник чей-то. Тысяча двести…

И так далее.

Ни одного простого сотрудника в нашем фонде не было. Все были либо отпрыски либо ближайшие родственники важных персон, все претендовали на зарплату от тысячи долларов в месяц и выше.

У меня челюсть чуть не вывихнулась от удивления. Где мы возьмем такие деньжища? Это раз. Будет ли золотая молодежь трудиться на благо фонда так же, как и я? Позабыв про все на свете, кипя в трудовом порыве? Это два.

Вопросы.

Жорик не заморачивался. Расписав, кто на какой должности будет трудиться, распорядился: «Через час компьютеры будем ставить. Надо на них программки разные записать и отладить, чтоб все работало. Поэтому будет хорошо, если сегодня-завтра найдешь грамотного компьютерщика. Пусть работает баксов за триста. Громкая фамилия не нужна. Поэтому переплачивать не будем.»

Перехватив мой удивленный взгляд, Жорик пояснил:

– Компьютеры будем ставить на рабочие места. Через час подъедет сын Юрия Анатольевича. Зовут Дима, такой же шпет, как и ты. Четвертый курс МИРЭА. Вот только ему с родителем повезло. Открыл здесь свою контору, на третьем этаже. Называется «Димком», что переводится как «Димины компьютеры». Он еще пять лет назад «Атари» торговал, но ты не слышал об этом, потому что чайник. А Дима фишку со школы сечет, поэтому катается сейчас на «Шевролете». Продал нам все, что надо, дал гарантию на полгода и, вообще, обещал всяческую помощь в компьютеризации и автоматизации. Но советую не расслабляться. Сдается мне, что он лыжи мылит, чтобы в Штаты свалить. Надеюсь, не раньше зимы. Ему еще диплом получать. В общем, до осени отовариваемся в «Диминых компьютерах», а потом видно будет. Помнишь мой принцип? Напоминаю: «Не меняй продавца, пока тот не обосрался». Так что я буду Диму дожидаться, а ты сгоняй в общагу. Может, найдешь кого в помощь.

Я не сомневался, что найду. По приезду в общежитие, сразу поднялся на четвертый этаж к Сереге, компьютерному гению, подрабатывавшему в какой-то конторке за сто пятьдесять долларов в месяц. Солидные деньги для студента, бешеные, но я с легкостью перебил их. В пять минут нанял Сергея на постоянную работу специалистом по компьютерным технологиям и тут же потащил его в Точмех.

Через час мы носили с третьего этажа на первый нескончаемые коробки с техникой. Весь день разбирались с системными блоками, мониторами и периферией, расставляли по рабочим местам, тянули сеть, подключали, тестировали, громко ругались и прочее. Закончили в одиннадцать вечера.

52 - утро выдалось солнечным

18 июля 1993г.
воскресенье

Утро выдалось солнечным, сулящим жару и духоту. Я по укоренившейся за неделю привычке проснулся ровно в девять. Поворочался на диване в меланхолических размышлениях о том, что сна ни в одном глазу, а в Точмех ехать к часу. Накануне с Серегой и Жориком договорились, что сначала следует выспаться, а уж потом заступать на ударную вахту.

Усилием воли сдерживал себя в горизонтальном положении до десяти утра, потом поднялся, сварил кофе, послонялся по квартире, не представляя, чем заняться. Понимал, что надо в магазин сходить. Вон лежат сто тысяч зарплаты на тумбочке, надо бы потратить. На что? Лень прикидывать и высчитывать, какие продукты покупать. Холодильник после вчерашней пирушки забит под завязку колбасами, сырами и прочими ингредиентами хорошего питательного бутерброда. Джемы с плюшками тоже по полкам ломятся. Ничего не надо.

Единственным делом, которым пришло на ум заняться, оказалась стирка. Я загрузил носки и джинсы в стиральную машину, нажал кнопку «Пуск» и с огромным удивлением услышал телефонный звонок.

Кто-то звонил в квартиру. Первый раз на моей памяти. Кого искали? Меня?

Я взял трубку, осторожно спросил: «Але?»

Женский голос на том конце провода радостно защебетал:

– Ромка, ты? Наконец-то. Куда подевался? Запарилась дозваниваться! Давай в гости приглашай! У меня куча новостей! Алло! Рома! Рома?

– Да, я слушаю.

– Не узнаешь, что ли? Это Вера!

– Да, – я облегченно выдохнул в трубку: - Привет!

– Ну так что, в гости приглашаешь?

Я, не успев сообразить: «Зачем, когда, какие гости?», продиктовал адрес и услышал в ответ радостное: «Через полчаса буду! Чмоки!»

Обрывки мыслей, с утра дрейфовавших по извилинам, вмиг исчезли. Я засуетился, забегал по квартире в уборщицкой лихорадке. Наводил марафет везде и сразу, стремясь в полчаса вывести следы безалаберного холостяцкого проживания, накопившиеся за три недели. С большим трудом, но получилось. Закончил расставлять вымытую посуду со звонком в дверь.

Бормоча: «Проходи, не разувайся, у меня не прибрано, ну, если разулась, вот тапочки», впустил Верочку. Она чмокнула меня в щечку, передала бутылку «Мартини», переобулась и тут же прошлась по комнатам, внимательно осматривая планировку, интерьер и даже экстерьер – в каждой комнате выглядывала в окно, изучала окрестности. Будто инспекцию проводила. Я сопровождать ее не стал. Занимался сервировкой стола в гостиной. Двигал столик к дивану, расставлял бокалы, тарелки с бутербродиками.

– Открывай, – Верочка с ногами залезла на диван. Лицо довольное. Что ее радовало – результаты осмотра квартиры или предчувствие пьянки?

Я открыл бутылку, разлил по бокалам двести грамм, сел в кресло напротив дивана, глянул на гостью.

– А я контейнер взяла в аренду. Со среды начну работать, – похвасталась Верочка.

– За контейнер! – выдал я незатейливый тост и отпил немножко из бокала. Помнил, что мне через пару часов выдвигаться в Точмех. Я тоже не сторож на бахче, серьезным делом занимаюсь.

Верочка медленно допила «мартини» до дна, поставила бокал на стол и откинулась на диван. Поспать захотелось?

Она поманила меня рукой к себе. Я повиновался с неким сомнением, с застрявшим в горле предложением: «Мне на работу через час выходить». Лег на Верочку сверху, впился губами в ее губы, начал срывать с себя футболку, джинсы, что-то приговаривая, забываясь, теряя разум в лихорадке предчувствия скорого соития. Вера, стаскивая с себя платье, тоже что-то шептала мне в ухо… Я не слышал.

Слух, зрение и обоняние вернулись через пять минут. Верочка пискнула, я кончил. Прижал ее к себе, перевел дыхание, ух-ххххх… откинулся на спину.. ух-хххх-ххххорошо.

Спроецировал на потолок две мысли, морочившие меня, вернее, проецировал то, что от них осталось – «презерватив» и «Точмех». Додумать не получалось.

Сходил в душ, вернулся в кресло, допил остававшееся в стакане, еще раз разлил, посмотрел на Верочку. Она вернулась из ванной и теперь лежала напротив, обернувшись в полотенце. Чокнулся, выпил. Уф, отпустило. Надо вспомнить мысли.

Первая мысль простая – презерватив. Неделю назад мы тоже трахались как кролики без резинки. Получается, что переходить на безопасный секс поздно. Или не поздно? Хотя, ничего страшного с мочеполовой системой за неделю не случилось, симптомы нехороших болезней не проявились.

Вторая мысль сложная – Точмех. Мне через час выходить, ехать в оффис компьютеры налаживать. Очевидно, что пить больше не стоит. Пока хмель выпитого не ударил в голову, надо рассказать Вере, что намечаются более важные дела на сегодня, поэтому без обид, потихоньку сворачиваем посиделки и разбегаемся.

Я встал с кресла:

– Пойду, кофе сварю.

– Мне с молоком, без сахара.

– «Мартини» еще будешь?

– Нет. Мне с девчонками встречаться через час.

Я подумал, что все складывается хорошо. Чересчур хорошо. Сварил кофе, похвастал между делом, что варю по специальной системе на очень медленном огне, почти как от зажигалки и зерна не абы какие, настоящий «Полиг»… Верочка не слушала. Махнула кофе в два глотка, набросилась на меня. Мы продолжили занятия сексом. На этот раз с переменой позиций и перемещениями по комнате. Получилось замечательно и, так же как неделю назад, познавательно. Утомившись сверх меры, мы дружно кончили, повалялись просто так тюленями на диване. Потом Верочка вскочила, быстро оделась, заняла на бензин пятьдесят тысяч и была такова.

Я только успел спросить, насколько хорошо она водит машину. «Хорошо,» – ответ раздался с лестничной клетки.

Я пожал плечами.

53 - ровно в десять

19 июля 1993г.
понедельник
10-00

Ровно в десять Жорик, наряженный в красный пиджак, стоял у дверей оффиса и сверяясь с бумажкой, распределял сотрудников по рабочим местам. При этом сыпал дельными указаниями и замечаниями:

– Так, Марина Игоревна. Вам надо получить ключик на рецепции. Ваш кабинет номер четыре. Занимайте смело. Полностью в вашем распоряжении. Так, Олег Викторович. Ваш кабинет пятый. Ключи уже выданы. Там Костик сидит, вас дожидается. Так, девочки, яхонтовые наши, можете пока на диванчике потомиться…

Трудовый коллектив из двенадцати наемных работников разместился на рабочих местах в четверть часа. Самые молодые – Настя, Полина, Ксения и Глеб – поделили меж собой кабинки в операционном зале. Туда же отрядили элегантную блондинку постарше, Наталью Игоревну, их начальницу. В отличие от девочек и мальчика, получивших кабинки за полутораметровыми перегородками, Наталье выделили отдельный кабинет с огромным окном в общий зал. Оттуда открывался прекрасный вид на кабинки, рецепцию и входную дверь. Я лично проверил, покрутил туда-сюда жалюзи, позавидовал Наталье – как в американском кино про полицию или редакцию большой газеты, про лос-анджелесских счастливчиков в общем, в этом, как его. Предаться воспоминаниям не получилось. Пришлось по Жориной указке следовать в техчасть вслед за технарями.

Там все было геометрически просто и понятно. Серега-программист занял второй кабинет, который по плану назывался складом. Третий – кабинет инвестиционного отдела – оказался незанятым. В четвертом миниатюрная – полтора метра, сорок кило – брюнетка размещала личные вещи на плоскости стола и полках двух шкафов. Вещей было много, видимо из Точмеха перенесла. Жорик подтвердил мое предположение. Сначала представил нас друг другу: меня как Романа Викторовича, ИО Гендира, брюнетку – как Марину Игоревну, ИО Главбуха. Потом добавил, что Марина пять лет отпахала в точмеховской бухгалтерии. Знает дело туго, все налоговые инспекции схвачены. Папа ее, вообще, герой и просто замечательный человек. Марина засмущалась и совсем отчетливо стало ясно, что облик ее ничего бухгалтерского не имел. Моложавая улыбчивая дама, истинный возраст которой можно определить лишь пристально вглядевшись в лицо с сеточкой морщин вокруг глаз и уголков рта. Если же отойти метра на три – девчонка. Воистину: маленькая собачка – до старости щенок. Жорик тут же остановил полет моей шкодливой мысли, предложил:

– Давайте работать, как заведено у нас в «Сайентифик Симметри». Называем друг друга по именам. Роман, Марина, Георгий. По имени-отчеству обзываемся только в присутствии контролирующих органов, типа милиции и налоговиков. Ну, чтоб солидно было.

Мы согласно кивнули головами. Потом я и Жора последовали в следущий кабинет, за номером пять. Там за столами в один ряд разместились Константин, Андрей, Олег Викторович и Елена Петровна. Мрачного вида дядька, представившийся Всеволодом Гавриловичем – тот самый Сева от Антона, окучиваемый Жориком в течение недели – был спроважен прочь от коллектива. Жорик указал, чтобы тот двигался пока на институтскую проходную и оформлял постоянный пропуск на проход в НИИТочмех. Всеволоду Гавриловичу выделили персональный кабинет, отдельный во всех смыслах – на втором этаже здания. Оказывается, согласно договора аренды, нам предоставили дополнительную комнату для проведения исследований, и Севе предписывалось там денно и нощно заниматься операциями типа «инвестментс», «банкинг» и «маркетинг». Так Жора объяснил присутствущим. Присутствующие прониклись Севиной важностью и благоговейно проследили, как тот убывает к месту работы. В шестой, седьмой и прочие кабинеты не пошли. Ни к чему. Список работников закончился.

Когда суета с рассадкой и расстановкой канцелярских прибамбасиков стихла и народ разместился на местах в ожидании дальнейших указаний, мы с Жориком прошлись по оффису. Сначала заскочили к Марине, которой Жорик объяснил, что в первый месяц конторская бухгалтерия будет висеть на ней и на Олеге. Все документы оформляются исключительно на компанию «Интербик», с руководством которой познакомим позже. Директор и главбух в данный момент находятся в Америке. Исполняющим обязанности директора назначен Роман Викторович Песков, или просто Рома. Марина в свою очередь назначается старшим бухгалтером, временно исполняющим обязанности Главного бухгалтера. К ней в подчинение поступают сотрудники из пятого кабинета. Причем Андрей и Костя будут заниматься своими особыми делами, но их бумаги должны быть в ажуре. Поэтому глаз с них не спускать! Это очень важно на первых порах. Пусть учатся документообороту. Потом пересадим их в третий кабинет. Марина по любому будет отвечать за все на правах главбуха, поэтому вакханалия и волюнтаризм в работе с бумагами не пройдут. Ответственный, точнее, ответственная за любой косяк назначена, спрашивать будем по всей строгости. Марина кивнула головой, и мы втроем переместились в соседний кабинет, в бухгалтерию.

Жорик тут же назначил Андрея старшим аналитиком, а Костю – старшим маркетологом. Олегу Викторовичу приказал сей момент занимать должность специалиста по финансам и поступать в полное и безоговорочное распоряжение Марины Игоревны. Затем, подхватив Елену Петровну под ручку, Жорик выскочил в коридор. Я за ними. Мы переместились в кабинет номер семь – в кассу, оборудованную пуленепробиваемым окном, зеркалом в полный рост и дверью с видеофоном. «Даже в Центральном банке такого нет!» – похвастался Жорик и тут же принялся окучивать Елену, на которую возложил обязанность бухгалтера-кассира.

Сначала Жорик постучал кулаком по окну, потыкал ботинком в стенку, потом пояснил, что стена тоже бронированная, и негодяи никогда ни в жисть не вломятся в кассу. Круто!!! Хорошее место работы. Можно жить – не тужить!

Мы согласились, что можно. Правда, я на секунду задумался, а как кассир будет попадать на рабочее место. Елена не задумывалась. Спросила сразу: – А я как туда пройду?

Жорик воспроизвел рукой какой-то престижитаторский пасс, словно фокусник с заготовленным подвохом, и выскочил из кассы в коридор. Я и Лена вслед за ним оказались в комнате охраны, кабинете номер шесть. Там ахнули в голос. То, что было зеркалом в кассе, в комнате охраны оказалось окошком. Посетитель был как на ладони. Жорик, не обращая на нас внимания, дошел до конца комнаты, встал у окна и показал на две двери – справа и слева от себя.

«Одна ведет в кассу, другая – в бухгалтерию» - пояснил он. Потом добавил, что кассир может сидеть в бухгалтерии, однако по сигналу от охраны, следует пулей мчаться на рабочее место. Причем, не по коридору, а через указанные Жориком двери, мимо охраны, которая будет следить за порядком, соблюдая при этом маскировку. Потом Жорик постучал по обеим дверям кулаком и пояснил, что установлены простые металлические, но видеокамеры присутствуют. Будут записывать все передвижения на магнитную пленку с целью проследить в последствии, кто куда зачем и с чем. Тут же он открыл ключом обе двери. Елена Петровна отправилась на свое рабочее место, а я вслед за Жориком проследовал через потайную дверь в бухгалтерию.

Там Жорик повторил слово в слово все то же самое:

– Ребята! Запоминаем главное правило при работе с кассой – никаких признаков работы! Проходить и выходить в кассу можно только через эту запасную дверь. Из общего коридора в кассу доступа нет. Ясно? И вообще, все шагом марш в переговорную комнату, сейчас речь держать буду.

Мы переместились в переговорную комнату. Минут через пять там же оказались работники операционного зала. Все столпились вокруг стола. Жорик тут же начал раздавать поздравления и наставления:

– Значит так! Всех поздравляю с первым днем работы нашей компании. Но праздновать времени нет. За дело! Включаем компьютеры, набиваем в «Лексиконе» какой-нибудь документ, распечатываем и проверяем, все ли работает. Если что-то непонятно, обращаемся к Сергею. Вот он, ваш компьютерный поводырь. Его кабинет номер два. При возникновении вопросов, смело ломимся к нему лосями. Ясно? И это, работоспособность телефонов тоже проверяем. Администрация института передала нам три городских номера, которые заведены на мини-АТС. Чтобы к вечеру принцип работы с мини-АТС у всех от зубов отскакивал. Уразумели? С завтрашнего дня, когда начнем трудиться, никаких проблем быть не должно. Все узкие места надо расшить сегодня. Сергей, понял? Все всё поняли? Приступайте. Знаю, что половина сотрудников компьютер первый раз в жизни видит. Поэтому, давайте без промедления обучаться самым главным кнопкам. Их немного, всего сто четыре. Опять же, спрашивайте Сергея об этой дикой сотне не стесняясь. Мы ему зарплату платим не за красивые глазки. Понятно? Всем все понятно?

Нестройный хор согласных звуков порадовал Жорика.

Он кивнул мне и мы уединились в его кабинете.

– В общем, бизнес пока простой. Кидалово в чистом виде. Поэтому все вешаем на «Интербик». Когда придут наказывать, сможем валить тихо, без последствий. Других вариантов нет. Значит так. У меня знакомые участвуют в одном чековом аукционе. Им надо добраться до заводика, чтобы продать его оборудование. Наша задача собрать к концу августа двадцать тысяч ваучеров и скрыться от вкладчиков. Если справимся, будем названы молодцами, поднимем соточку грин и получим в распоряжение целый завод, правда пустой. В общем, начинаем сбор ваучеров. Концепция для посторонних такова – у американского консорциума есть желание выкупить долю в заводе под Москвой. Чековый аукцион назначен на сентябрь. Нужны ваучеры. За наличные деньги ваучеры покупать бессмысленно. Покупаем только при условии, что цена будет на уровне тридцати-сорока процентов от рынка. Это такая официальная версия. Понятно?

– Понятно. Пусть даже официальная, но кто их продаст на таких условиях?

– Э, Рома. Да ты ничего в экономике не смыслишь. Просто так никто не продаст, а под обещание трехсот процентов в валюте после сделки – с радостью отдадут за бесплатно. В общем, в этом разрезе делаем так. У частников ваучеры собирать – та еще морока. Частниками займутся девчонки из оперзала. Основной удар сделаем на скупку оптом с рассрочкой платежа. Костя и Андрей будут сидеть на закупке, ориентироваться по ценам биржи и ломать оптовых продавцов под обещание премии с приватизации завода. Мол, когда завод американцам сдадим, с каждого ваучера тридцать баксов поднимем. Гарантированно! Канва ясна? Теперь по делу дальше. Оптовикам деньги за ваучеры выдает Елена Петровна. С частниками другая петрушка. Им никаких денег выдавать не будем, только акции чекового фонда, который на днях будет зарегистрирован. Вадим тянет что-то, но фонд зарегистрируем по-любому, хоть чучелом, хоть тушкой. Частниками, то есть акционерами, занимается оперзал – Настя, Поля, Ксюша и Глеб. Твой Сергей будет отвечать за компьютерный учет всех, кто несет нам ваучеры. Олег Викторович замутит бумажную отчетность для проверяющих органов, больше он ни на что не способен. Пятнадцать лет отработал в какой-то инспекции. Думаю, держать ответ перед контролирующими организациями сможет. Должно получиться. Дальше, самое главное. Сева – начальник охраны, сидит наверху и следит за тем, чтобы на нас никто не наезжал без особых на то причин. Ни бандосы, ни менты, ни санэпидемстанция с пожарниками. Антон рекомендовал дядьку как большого специалиста в разруливании ситуаций, но я что-то сомневаюсь. Вареный он какой-то, не орел. Сдается мне, что бумажки в органах перекладывал. Ну да ладно, разберемся. Так, что еще? Ах, да. Деньги из кассы выдаются только после того, как бумажку на их выдачу завизируют сначала Марина, потом ты. Все цифры, которые визируешь, записывай в отдельную тетрадь. Все понятно?

– Да.

– А теперь самое главное. Акцию фонда можно получить сдав в кассу один ваучер или десять баксов. Мы гарантируем раз в четыре месяца выплаты дивидендов по каждой акции. Ну, например, в размере тех же самых десяти долларов. То есть, человек вложившийся штукой баксов в наши акции, будет гарантированно получать по штуке баксов каждые четыре месяца.

– Ух, ты! Круто! А где мы деньги возьмем на дивиденды?

– Не знаю, – Жорик пожал плечами. – Я так далеко не заглядываю. У меня план попроще – купить завод и сотку грин намыть при этом. А там видно будет, что делать. То ли дивиденды раздавать, то ли когти рвать. Понятно?

– Да. Только меня что-то ломает руководить такой шарагой.

– Не боись. Раздавать будем не акции, а липовые шняжки, чтоб никаких потом ни каких вопросов к нам не было.

– Какие шняжки?

– Ну, не знаю. Давай назовем их сертификатом на внеочередное получение акции фонда по истечении периода регистрации.

– Какого периода?

– Да хрен его знает! У нас задача – бабок намыть, чтоб побольше, и свалить, куда подальше. А через месяц в твоем кабинете будет восседать какой-нибудь румяный пенсионер и щеки раздувать. Прорвемся, не впервой. Лучше принимайся за работу. Собирай коллектив и объясняй, чего и как, исходя из того, что я тебе нарисовал. Скажи, пусть готовятся к наплыву граждан на днях. Документы для работы Вадик сбацает сегодня-завтра. И еще. Чтоб вкладчики не учуяли подвох, надо гарантировать обратный прием сертификатов в любое время, по номиналу. Типа, чтоб лошара праздный всегда мог вернуть денежки обратно. Мы солидная контора. Только тебе надо заморочить правильный принцип возврата.

– Как это?

– Элементарно! Если человек покупает сертификат, то есть приносит деньги, он должен обслужиться за пару минут. Если возвращает, то есть забирает деньги – это должно занять полдня минимум. Лучше, растянуть на пару-тройку дней. Идея ясна?

– Ну да, в принципе. А как реализовать?

– Не знаю. Ну, давай кошмарить в таком ракурсе. – Жорик положил перед собой чистый лист бумаги, нарисовал квадратики и стрелки от одного к другому: – Вот, смотри. Приходит человечек. Заполняет анкету простенькую и заявку на выкуп сертификата. На основе этих цидулек мы открываем ему персональный счет, принимаем денежки или ваучер без очереди. В кассе взамен денег человечек получает штук пять-шесть разных бумажек. Чем больше, тем лучше. Наверняка, потом что-то потеряется. А когда припрется сертификат сдавать или дивиденды получать, то сначала пусть подаст письменную заявку на съем денег, потом предъявит все выданные ему бумажки, потом пусть заполнит форму, потом еще какое-нибудь письмишко наваляет. В общем, чем сильнее мы его загрузим бумажной волокитой, тем меньше будет желания забирать деньги.

– Понятно.

– И еще. Чтоб у них не было совсем никакого желания бабки возвращать, создай очереди и прочий геморрой. Ну, назначь для возврата денег строго определенный день. Например, понедельник с десяти до двух. А для тех, кто не снимает деньги, пропиши шоколадные условия капитализации. Типа, сегодня у тебя сто баксов в сертификатах, а через четыре месяца – двести. Не забрал деньги? Получай через год восемьсот баксов и бонус.

– Какой бонус?

– Ну, хрен его знает. Придумай там свиристелку серебрянную в подарок или какой-нибудь золотой аккредитив. В общем, чтоб халява была и называлась торжественно. Народу нравится.

– Понятно.

– Ну, вот в таком разрезе организуй работу. Общая идея проста. Кто несет деньги – тому почет, уважение и всякие красивые слова. Кто хочет забрать – тот негодяй, подлец и мерзавец; поступать с ним соответствующим образом. В общем, помусоль тему. И на будущее. Везде используй слово «акционер», но с маленькой снососчокой – «приобретатель сертификата на получение акции». Где-то так, чтоб потом проблем меньше было. Я поеду Вадима потороплю. Что-то он завозился с документами.

54 - Вадим дело завалил

21 июля 1993г.
среда

Вадим дело завалил. Позвонил Жорику на мобильный и сообщил, что документы будут готовы не раньше, чем через неделю. Об этом я узнал за чашкой чая, в семь вечера среды.

Три дня прошли в попытках стабилизировать работу конторы. Кое-что получилось. Сам собой установился следующий распорядок дня: с десяти до двух я сочинял бумажки, с двух до трех разглядывал их в компании с Мариной, с трех до шести вносил изменения, сверяясь со списком полученных замечаний, потом пересаживался c чаем-печенюшками за маленький столик, подтягивался Жорик и мы обсуждали текущие дела. Сидели, чай попивали, вдумчиво уясняли ход подготовки к открытию чекового фонда. В рабочее время сделать это возможным не представлялось. Постоянно возникали какие-то проблемы, на которые приходилось отвлекаться: то локальная сеть не работала, то в оперзале компьютер зависал, то АТС глючила, то Марина не могла понять, зачем нужно «Приложение номер три» к договору-купли продажи сертификата, если ваучер по всем остальным документам передавался в управление. Ни в одной из возникавших проблем я не разбирался совершенно, но волею обстоятельств вынужден был принимать решения. Верные или неверные – никто не мог подсказать. Пришлось полагаться на себя, точне, на смутные предчувствия – «все будет хорошо! Валяй…»

Жорик в делах фонда не участвовал. Лишь козырнул знанием мудреного словечка «Ауфтрагстактик» и объяснил, что это значит действовать по ситуации немедленно и без колебаний, руководствуясь собственным видением ситуации. Потом исчез. Мотался с утра до вечера по Москве в заморочках, никак не связанных с нашим бизнесом. Похоже, его занимали строчки из блокнота, которые он множил каждый вечер на чайных посиделках. Что бы ни случилось, каждый вечер он появлялся около семи, садился напротив меня и делал записи в блокноте, живо их комментируя.

В среду было то же самое.

Он рухнул в кресло весь из себя злой, взвинченный, краснорожий от возмущения. Сверкая глазами и осыпая Вадима ругательствами, самое мягкое из которых звучало как «тварь пучеглазая», почеркал с остервенением пару страниц. Через минуту, кажется, успокоился.

Я улыбнулся. Жорик тут же набросился на меня, мол, чего лыбишься? Тут проблем невпроворот! Денег нет, документов нет, ничего нет, а он чаек гоняет! На мое резонное замечание не кипятиться, а подумать как можно решить обозначенные вопросы, Жорик хмыкнул и сказал, что в принципе наклюнулась одна идея. На следующей неделе произойдет обмен денег, есть возможность озолотиться. Но с документами на открытие фонда полный швах. Можем не успеть. Придется с утречка к одним проверенным ребятам сгонять, но это будет стоить кучи денег. А денег уже в обрез.

– Сколько в обрез? – поинтересовался я.

– Десятка, но если выгорит с обменом, через неделю будет сотня.

– С каким обменом?

– Рома, ты что, газет не читаешь? Советские деньги будут менять на новые, российские. Лимит тридцать баксов. Остальные кладут на счет в сберкассе. Поэтому надо срочно акции печатать и впаривать за советские рубли без ограничений. С обещанием, что вернем потом российскими деньгами.

– Какие акции? Мы сертификаты продаем.

– Вот ты зудишь, как мандавохин укус. Ты же знаешь, что это – те же яйца, только в профиль. Акции-херакции, сертификаты-хрентификаты. Вопросы есть?

– Где мы возьмем новые деньги? И куда денем старые?

– Ну, до осени по российским купюрам что-нибудь придумаем. А по поводу старых сейчас валю к одному банкиру. Буду договариваться, что сдадим ему десяток-другой лямов советскими дензнаками. А ты продумай систему, как можно продавать наши бумажки за рубли советского образца. С какой-нибудь поэтапной системой выплаты дивидендов. И это, не зуди. Сказал – акции, значит акции. Но про «сертификат мелким шрифтом» не забывай. В бизнесе мелочей не бывает. Понял?

– Понял.

Жорик умчался в ночь. Я допил чай и пошел к Сереге. Тот возился с мудреной программой, позволявшей в режиме реального времени отслеживать движение денег в кассе, чтобы никаких бумаг не плодить и при этом быть в курсе происходящего. Я засучил рукава и в меру возможностей принялся помогать Сергею, скорее морально, чем по делу. Проблема крылась в сервере, не желавшем считывать данные с компьютеров. Поэтому я уселся за рабочее место кассира и принялся набивать в компьютер всякие разные слова и цифры. Раз в пять минут нажимал на кнопку «сохранить и отправить», после чего орал: «Готово!» В ответ Серега еле слышно матерился из своей каптерки.

Мы не заметили, как из радиоприемника звуками Российского гимна на мотив Глинки грянула полночь. Серега махнул рукой, сказал, что остается до утра, будет разбираться до победного. Я в пугливом замешательстве, усугубленном отсутствием освещения, пробрался темными мрачными окрестностями до Варшавского шоссе. Там поймал тачку и поехал домой, переполняясь мыслью, что надо решать вопрос с личным транспортом. Федотыч – это хорошо, но почему приходится в двенадцать ночи шастать по промзоне? Я точно решил обсудить эту тему с Жорой.

55 - на утро в моем кабинете

22 июля 1993г.

На утро в моем кабинете восседал довольный лоснящийся Жорик. Перед ним лежала кипа бумаг.
– Все необходимые для старта документы, – пояснил Жора. – С этого дня бомж Мамыкин Иван Сергеевич назначен председателем правления, а бомж Фирсова Наталья Юрьевна – управляющим директором чекового инвестиционного фонда «Русский Горизонт». Эх, придется заказывать красивые таблички для Сергеича с Юрьевной. Повесим на третий кабинет, все-равно пустует.
– Чего-чего? Что за конторы? Какие-такие бомжи?
– Простые бомжи, с трех вокзалов. Не забудь их ФИО. Они каждую неделю за зарплатой приходить будут. Ладно, ладно, успокойся. Никакие это не бомжи, а нормальные бирюлевские синяки. На них оформили инвестиционный фонд. Мы с тобой сидим здесь официально от имени компании «Сайентифик Симметри», российскую науку двигаем через компанию «Интербик». Официальные договоры есть, комар носа не подточит. А этот фонд случайно рядом оказался. Мы с ним договор подписали о совместной инвестиционной деятельности. Мол, хотели в российскую науку американские деньги инвестировать, бла-бла-бла, все дела, как всегда, обосрались. Если что-то незаконное всплывет, на допросы будут тягать Ивана Сергеича с Натальей Юрьевной. Потом, через полгодика, начнут искать бомжей, на которых «Интербик» зарегистрирован. А мы не при делах. Типа, кто ж знал, что кругом одни проходимцы. Ну, это так, между нами. Никаких официальных бумаг кроме договора субаренды с «Интербиком» чековый фонд не подписывает. Понял?
Я честно ответил:
– Нет.
– Потом поймешь. Ну, давай, доставай коньячишко из сейфа. Обмоем фонд.
Я взял в руки документы и, зная характер Жорика, поинтересовался:
– Настоящие?
– Очень сильно похожи на настоящие, – честно признался он. – На пучеглазого лучше не надеяться. Закопался с документами. Пока все согласует и подпишет, полгода пройдет. А нам край, пора бабки косить. Время уходит. В понедельник движуха начнется. В общем, начнем пока с левыми бумагами.
– Ты же обещал работать честно.
– А твоего папу выбрали мэром?
– Причем тут это?
– При том, что пока твой папа инженер, наши бумаги будут утверждать неизвестно сколько времени. Если мы решили работать честно, значит взятки давать не будем. Логично? Получается, что будем ждать у моря погоды. А работать надо сейчас. Теперь подумай, разве это справедливо, что кому-то оказывают всемерную поддержку, а другим вставляют палки в колеса.
– Несправедливо. Но это не повод, чтобы работать по левым документам.
– Будем работать временно, пока Вадик не сделает настоящие. Иначе будем полгода или год тратиться на аренду и зарплату ни за что. Готов нести убытки из-за того, что какой-то Иван Иваныч месяцами ставит свою подпись?
– Не готов.
– Вот молодец. Пока Иван Иваныч рожает, мы будем работать по тем документам, которые есть. Согласен?
Соглашаться я не спешил, полагая, что все временное в итоге становится постоянным. С другой стороны, пора работать, а бумажки будут утверждать неизвестно сколько. Наверное, Жорка был прав.

Мы хлопнули по пятьдесят грамм «Отарда» и обсудили принцип работы фонда, а также цифры и сроки выплат. Жорик предложил произвести первую выплату дивидендов через месяц из расчета шестисот процентов годовых. Я согласился.
Жорик скрылся в своем кабинете. Я собрал сотрудников в переговорной комнате и объявил задачу. Сотрудникам вменялось пройтись по институту и между делом предложить работникам НИИТочмеха акции новоявленного фонда «Русский горизонт» в обмен на ваучеры. При этом пообещать выплату дивидендов в валюте через месяц. Шестьсот процентов годовых.
– Гарантируется фирмой «Сайентифик Симметри», – солидно надул я щеки.
На пытливые вопросы интересующихся: «Зачем американцам ваучеры? Подвох? Насмешка?», я честно ответил, что на ваучеры мы собираемся купить заводик в Подмосковье. Название и профиль заводика по причине коммерческой тайны не раскрывались.
Девчонки и мальчишки воспрянули духом после трех дней безделья. Кинулись претворять в жизнь указания. Уже через пару часов начали вносить паспортные данные в заготовленные бланки. Дела закрутились. Фонд стартовал. Двадцать акционеров – хороший итог первого дня работы.

56 - в полдень пятницы

23 июля 1993г.

В полдень пятницы мы получили шестьдесят акционеров фонда. Сотрудники постарались, подключили своих родственников. Ваучеры я сложил в сейф и напомнил, что на тех же условиях – шестьсот процентов годовых – фонд «Русский горизонт» готов принимать у населения денежные средства без ограничений, даже советские рубли. Потом я заперся в кабинете с Мариной, и мы разработали громоздкую схему получения дивидендов. По прикидкам получалось, что на получение денег обратно акционер должен заполнить пять разных формуляров и предоставить семь разных документов, которые надо получить у трех разных сотрудников – Натальи, Олега и Константина.
Жора тоже время не терял. Весь день водил в офис директоров, банкиров и прочих коммерсантов, с которыми вел долгие переговоры. Где он их находил – ума не приложу. Жорик меня к переговорам не привлекал. Я понятия не имел, о чем он с ними беседует и какие райские кущи обещает. Знал с Жориных слов, что расчетный счет фонда на следующей неделе пополнится тридцатью тысячами долларов. Так он похвастал, когда принимал от меня отчет о проделанной работе. К четырем часам мы собрали с шестидесяти сотрудников института и их знакомых один миллион двести тысяч рублей и двести десять ваучеров.
– Что будем делать с полученными средствами это понятно. А вот как будем выплачивать дивиденды? – поинтересовался я, закончив победные реляции. Жорик неопределенно хмыкнул. Похоже, выплачивать ничего не собирался. Или собирался? На вопрос в лоб Жорик ответил коротко:
– Еще не ясно. Пока надо раскрутить маховик. Не переживай. Если не лениться, прибыль обязательно будет. Дивиденды выплатим. И ты не ленись. Иди скажи сотрудникам, чтоб не разбегались и были готовы собраться в переговорной комнате. Есть дело.

Через полчаса Жорик вошел в операционный зал и дал команду – «Кончай работу!». Потом кивнул Глебу, и они вдвоем исчезли на улице. Через пару минут, уже с Федотычем, вернулись назад, все трое с кучей пакетов. Девчонок отрядили на кухню готовить закуску. Мужская часть коллектива переместилась в переговорную комнату. Извлекли из пакетов шесть бутылок «Мартини», четыре бутылки водки и ящик какого-то вина. Очень быстро, в один момент, все расставили, сервировали и разлили по стаканам. Девчонки разложили по тарелкам нарезку, сыры, хлеб, консервы и прочую закуску. Банкет начался с Жориного тоста:
– Поднимая этот бокал, я вижу перед собой не трудовой коллектив, а банду! Банду, которая может своими руками нарисовать себе красивую жизнь. Банду, которая ни от кого и ни от чего не зависит! Только от себя, от своих мозгов и от своего желания работать! Работать и зарабатывать! Неважно чем зарабатывать, неважно как зарабатывать! В наше время важно одно слово – «сколько»! Так выпьем же за то, чтоб это «сколько» всегда было большим, намного больше, чем мы можем сейчас представить!
Витиеватый тост был встречен радостными хлопками в ладоши, и дружным звяканьем посуды.
Выпили.
Сели. Закусили.
Жорик поводил взглядом по сторонам, сказал тихо в мою сторону: «К следующей пьянке надо бы музыкальный центр прикупить, если не разоримся к тому времени».
Я кивнул головой: «Обязательно прикупим!» В худшее верить не хотелось. Так хорошо сидели.

В девять вечера сотрудники разошлись по домам.

Жорик повез меня домой. Дорогой пояснил, что коллективные пьянки – это неотъемлемая часть современного бизнеса. Устраняются проблемы в общении, неформальным порядком расшиваются узкие места в работе, люди заряжаются общей целью. В общем, отлично посидели, но расслабляться нельзя, завтра – рабочий день, подваливай к двенадцати.
– Как? Выходной же! Суббота.
– Нет, Рома. Я тебя предупреждал, теперь отмазываться поздно. У нас с тобой суббота всегда рабочий день. Надо иметь возможность посидеть на трезвую голову и, не отвлекаясь на текучку, спокойно все обдумать. Чего наворотили за неделю и чего еще наворотим. Надо подвести итоги, прикинуть, чем будем заниматься на следующей неделе. Там совсем непросто будет. Читай газеты с утра.

57 - прибыв в офис

24 июля 1993г.
суббота

Прибыв в офис, я минут двадцать потрепался с Генкой, взятым на должность «ресепшиониста» или, как говорил Жорик, «привратника». Разговор ни о чем. Отличник, эрудит и просто самый умный студент группы Гена бухтел о перспективных технологиях. Я поддакивал, помимо воли завидуя ему. По причине субботнего безделья, Гена по привычке занимался самообразованием, почитывал научно-технические журналы. Я подобной красоты был лишен, так как времени ни на что не хватало. Мог только, томясь ожиданием Жорика, выслушивать подробности из жизни американских ученых, да в непонятных местах переспрашивать. С трудом укладывалось в голове, что занятия наукой могут приносить прибыль. Многомиллионную! Жорик задерживался, и я выслушивал Генкин пересказ о каком-то «стартапе», который начал с нуля и за год заработал полтора миллиона долларов.
– Ну, это в Америке, – пожал я плечами недоверчиво.
– У нас будет круче! – радостно скалясь, ворвался в офис Жорик. – Давайте по коньяковскому тяпнем за пацанские перспективы!
Я отказался, мотивируя тем, что день только начался, непорядок. Гена поддержал, доложив, что на рабочем месте не употребляет. Жорик хмыкнул и исчез у себя в кабинете. Я отметил начало рабочего дня – двенадцать пятнадцать – и отправился за инструкциями, чем занимать выходной день. Жорик был немногословен:
– Вчера постановление вышло по обмену денег. Подготовь бумажки, что фонд принимает советские рубли в обмен на акции. Без ограничений. Чтоб вечером объявление было готово.
Я пошел к себе, разложил на столе формы, бланки заявлений и прочие бюрократические примочки, придуманные за неделю. Погрузился в размышления, как бы поудачней ввинтить в словоблудия всякие разные фразы, типа: «на основании указа правительства РФ», «советские рубли» и «без ограничений».
Заработался.
Пару раз выходил на кухню, перекусывал на скорую руку и возвращался к бюрократической рутине, на удивление утомительной и тягомотной. Раз пять в кабинет заскакивал Жорик, рассматривал результаты моей работы, громко подбадривал и убегал.

Ровно в девять вечера Жорик ворвался в кабинет, кинул на стол пачку денег и скомандовал:
– А теперь кончай работу! Получай зарплату и собирайся. Выдвигаемся на праздничное окончание первой недели работы!
– Мы же вчера праздновали, – напомнил я, распихивая по карманам сто тысяч, третью зарплату за месяц. Хорошо!
– Это сотрудники праздновали, а мы общались с коллективом. Теперь наша очередь бухать и веселиться. Едем в «Терем», туда Любка с Надькой обещали заскочить.
Я встрепенулся, потеплел воспоминаниями о замечательной девушке Наде, проведшей со мной вечер. Только бы сегодня не напиться сдуру!
Мы поехали в «Терем».

58 - музыкальный коллектив удалился на перерыв

24 июля 1993г.
суббота
21-30

Музыкальный коллектив удалился на перерыв, но пьяные гвалт и гомон продолжали долбить по голове. Каждый человек за каждым из двух десятков столов пытался перекричать соседа. Шум-гам стоял невообразимый. Я вспомнил, как утром Генка цитировал результаты эксперимента, проведенного английскими учеными. Экспериментаторы поставили в небольшом зале столик и посадили двух подопытных студентов с указанием поговорить за жизнь. Студенты, как было велено, поговорили о том, о сем, о третьем. Самописцы записали уровень речи в шестьдесят шесть децибелл. Когда в зал поставили четыре стола, восемь студентов разговаривали чуть тише, стараясь никому не мешать. Приборы показали шестьдесят децибелл. Когда столов стало восемь, поднялся невообразимый шум. Студенты орали как могли, лишь бы докричаться до собеседника, не обращая при этом никакого внимания на окружающих. Аппаратуру зашкалило. «Такое вот животное человек. Ко всему приспосабливается и не нарушает чужие права до тех пор, пока не посчитает, что его собственные нарушены,» – заключил Геннадий. Я не понял, то ли он самостоятельно пришел к такому выводу, то ли вычитал в заключении к эксперименту. В любом случае, я был согласен.

Эх.

Отмотать бы пять лет назад и посмотреть на граждан, перекрикивающих сейчас друг друга в «Тереме». Кем они были раньше, эти бросившиеся на амбразуры перемен смельчаки, эти приспособившиеся к новым веяниям мордастые хозяева жизни? Наверняка, были простыми советскими людьми. Ходили по звонку на работу, отмечали с друзьями и соседями праздники под оливье и заливную рыбу, на дачах вскапывали грядки с помидорами и клубникой, гуляли с детишками по парку культуры, эскимо на палочке кушали... Все были одинаковы. На всю страну одна биография – родился, учился, работал. Народ казался монолитом, разве что сверху бантиком болталась партийная элита, а сбоку – плесень в виде антисоциальных элементов, типа Чичи. Прошло пять лет и разворотило монолит, покрошило в щебень, в гальку, почти в песок. Ни страны, ни народа, каждый сам по себе и выживает в одиночку. Нет никакого смысла ходить на службу, если жернова истории перемалывают тебя в труху. Успеть бы в сторону соскочить, к новой ситуации приспособиться, не превратиться в шлак.

Сами собой вспомнились пустые коридоры Точмеха. Наукой там никто не занимался. Шастали по зданию лишь арендаторы. Кажется, еще десяток фирм помимо нашей занималось коммерцией, и никого не интересовало, куда ученый люд подевался. Кто-то деньги делал, кто-то вопросы решал, а остальные куда переместились? На паперти сидели? Металлолом с пустой посудой собирали? Во что превратились не сумевшие или не захотевшие оковбоиться? Не могли же они испариться? Или могли? Аннигилировались, оставив жилкий пшик. Вчера ты кандидат наук, а завтра – частный извозчик, бомбишь на старом «москвиче», как мой отец. Нет, я так не хочу. Надо напяливать шляпу-стетсон, чтоб до бровей, обвешиваться патронташами и кобурой, чтоб «Кольт Кловерлиф» всегда под рукой, а потом выходить на улочку, пока старый мир стоит в сторонке, поджавши хвост. Уф!

Я выпил рюмку водки, пожевал салат, уперся взглядом во входной проем. Там стояли Жорик и Тимофей, давешний копатель, торговавший парабеллумом. Они препирались с хостесс, не давая той закрыть дверь. Похоже, их здесь не ждали. Или ждали? В любом случае Жорик с Тимофеем отодвинули хостесс в сторону и отправились прямиком к Чиче. Там они просидели недолго. Тимофей покинул ресторан, а Жорик переместился ко мне. Как раз горячее принесли. Мы чокнулись, выпили, принялись мясо ковырять. Жорик пожевал кусочек, проглотил и пришел к выводу, что кухня с наплывом гостей не справляется. Мясо приготовлено кое-как, подошва, а не стейк. Надо с Настей обсудить, непорядок.

Жорины заботы меня не трогали. Груз выпитой водки превращался в туман, окутывавший сознание. Мог только с интересом наблюдать, как выкаблучиваются на танцполе дамы. Хм, даже не заметил, что ресторан на треть заполнен женщинами, приятными на вид, задорными, гибкими. Танцуют, хохочут, глазки строят.

– Эй, студент. Ты сколько выпил?

Я пожал плечами, перевел взгляд на Жорика, трясшим перед моим носом пустым на две трети графином. Ну да, точно. Пока сидел, его дожидаясь, время зря не терял. Прикладывался со страха к графинчику. Рюмок пять накатил точно. Жорик покачал головой, пробурчал что-то про закуску, про молодняк, еще что-то…

Похоже, я поставил рекорд, напившись до овощеобразного состояния за четверть часа. Буквально тут же к нашему столику подошел Вадим. Извинился за опоздание, что-то сказал мне, девчонку рядом посадил. К сожалению, не Надю.

Я опять напился до беспамятства…

59 - голова гудела

25 июля 1993г.
воскресенье

Голова гудела, тело сопротивлялось, но ровно в двенадцать дня я заставил себя встать и навести небольшой порядок в квартире. Ровно в тринадцать приехала Верочка. Ровно в четырнадцать она уехала. Ровно в пятнадцать я сидел в кресле.

Смотрел на небо за окном, переводил взгляд на кассету «Парк Юрского периода», лежавшую на тумбочке рядом с деньгами. Вспоминал с трудом, что Верочка просила передать кассету Жоре, который забыл ее позавчера. Еще что-то говорила, я не мог вспомнить что именно. Переводил взгляд с кассеты на деньги и обратно. С трудом переваривал беспощадную жестокость наших с Верочкой отношений. Никаких иллюзий. Прагматизм на грани скотства. Случка кобеля и суки.

Я не мог сообразить, каким определениям соответствуют наши отношения, какие подобрать слова под описание происходящего?

В голову совершенно ничего не лезло, кроме воспоминаний о Владе из двадцать первой комнаты. Тот познакомился где-то с тридцатипятилетней кооператоршей, и теперь по выходным она заезжала за ним на «девятке» цвета «сухой асфальт», чтобы увезти на дачу. Привозила Влада в понедельник утром и тот, покуривая сигаретку, с видом бывалого ловеласа рассказывал друзьям, про палку перед обедом, палку перед ужином, палку перед сном, палку ночью, палку… Этих палок было как на заборе, а Влад все рассказывал, рассказывал, рассказывал. Хотя самой неоспоримой особенностью, выделявшей Влада на фоне всех нас, было не количество палок, а факт, что за ним приезжали на автомобиле. За кем попало не приедут – понимали мы. Вот он, настоящий мачо, сидит среди сокурсников, задумчиво смолит сигарету, живописует, как в мужья зовут.

Прогнав наваждение, вызванное Владом, я задумался. Может ли называться героем парень, к которому приезжает девушка на иномарке? То есть я. Жениться меня пока не зовут, но цель, с которой приезжают, та же, что у кооператорши, а именно – удовлетворение потребностей организма. При этом, девушка каждый раз просит полтинник на бензин. Мне не жалко, но прямая и постоянная просьба денег заставляла смотреть на отношения под другим углом. При чуть измененном ракурсе, я оказывался супергероем, могущим купить женщину на иномарке. Но это был неправильный угол зрения. Абсолютная фантазия. Правда жизни заключалась в том, что Верочка пользовалась мною за мои же деньги. Парадокс.

Еще большим парадоксом было то, что с ее слов контейнер начал приносить прибыль в полный рост. Собиралась арендовать еще один контейнер на ЦСКА. А завтра намеревалась ехать на свою бывшую фабрику. С директором уже договорилась. Будет заказы размещать. Пришлось, правда, директорскую жену взять в учредители, зато два цеха вскоре приступят к шитью американских джинсов. Материал закуплен. Серега деньжат подкинул на первую партию. За лейблами и фурнитурой успела в Брест смотаться на днях... Черт! Она проделывала за день больше, чем я за месяц. Шустрая девка, прыть неуемная. Вот только абсолютно непонятно – какой ей толк от моих пятидесяти тысяч рублей?

Голова пухла, просто раскалывалась от подобных размышлений.

Хорошо, что примчался Жорик. Ворвался в квартиру, сразу забежал к себе в комнату, потом ко мне:

– Студент, ты че? Давай вызывай грузчиков, мебель двигай. Теперь ты здесь один живешь. Советую в моей комнате кабинет устроить. Так, а это что?

– Вера просила передать.

Жорик покрутил в руке кассету «Юрского парка», привлекшую его внимание сразу, как в комнате появился, потом перевел взгляд на меня:

– Что? Была здесь? Или ты в гостечки заскакивал?

– Была час назад.

– Ох, оторва, – ухмыльнулся Жорик, кинул кассету в небольшую кожаную сумку через плечо. Пошел на кухню, прокричал оттуда:

– Тебе варить кофе?

– Да.

Через пять минут мы попивали бодрый напиток, а Жорик инструктировал:

– Щас смотаемся в одно место. Будешь все время сидеть в машине, что бы ни произошло. Типа, назначаешься сторожем. Дело очень важное. Если менты схватят за жопу, говори, что не при делах. Никого не знаешь. Голова разболелась, проголосовал, попросил в больницу подвезти…

А? Что? Что он говорил?

Кофе почему-то не бодрил, ясности мыслям не придавал, только обжигал язык и нёбо. Я половину сказанного Жорой не запомнил, отметил лишь то, что про больную голову правильно помянуто. В самом деле раскалывалась. Поставил недопитую чашку на стол, пошел собираться.

Через полчаса спустились вниз, сели в «Торус» и поехали куда-то в область. Всю дорогу Жорик против обыкновения был молчалив. Хорошо. Ничто не мешало легкой дреме.

Через полтора часа мы добрались до каких-то свинарников, огороженных колючей проволокой. Там нас поджидал смутно знакомый «Ниссан-патрол». Я из машины выходить не стал. Выполнял Жоркину инструкцию в той части, где назначался сторожем. Крутил головой по сторонам, отмечал пустынность и заброшенность сельского пейзажа, а также его безлюдность и беззвучность. Было слышно как тикает «Брейтлинг»

Жорик покидать машину не спешил. Огляделся и, наверное, тоже отметил окружающее безмолвие. Рывком открыл дверцу, запустил в салон свежий прохладный воздух. С большой задержкой вышел, потоптался у капота, покрутил головой по сторонам. Минуты через две направился к «Ниссану», к водительской двери. Постоял. Сквозь приоткрытое окно обменялся парой фраз с водителем. Напряжение звенело в воздухе. Казалось, сейчас подъедут беспощадные гангстеры и будут менять миллион долларов на чемодан двумя миллионами.

Ух! Я тут же пришел в норму, возможно, с испуга. Голова болеть перестала, зато обострились слух и зрение. До меня донеслось слабенькое жужжание далекого транспортного средства. Жорик тут же кинулся к «Торусу», завел двигатель, перевел рычаг АКПП на букву «Д». Через минуту у «Ниссана» притормозил и поехал дальше за свинарники темно-синий «Москвич-Алеко», мечта моего папы. Он на четыреста двенадцатом лет двадцать отъездил и теперь мечтал о новой, продвинутой модели. До недавних пор сорок первый «москвич» казался мне приемлемым выбором. Теперь езда на «Торусе» вызывала удивленный вопрос: «Почему на «Мерине» не поехали?»

«Ниссан» урча вырулил с бугристой обочины на дорогу и поехал за «москвичом». Мы покатили вслед за ними петляющей проселочной дорогой. Я, ничего интересного не обнаружив, против воли опять задремал.

Проснулся от того, что Жорик хлопнул меня по плечу:

– Большое дело сделали! Эх, стоять-бояться!

Я покрутил головой по сторонам, глянул на часы. Прошло пятнадцать минут. Что можно сделать за такое время? Тем более, нигде не останавливались, кажется. Перед нами маячил пыльный зад «Ниссана». Похоже, продолжаем ехать конвоем. Куда, зачем? Непонятно. Я опять задремал.

60 - Жорик в ожиданиях обманулся

26 – 31 июля 1993 года

Жорик в ожиданиях обманулся. Изъятие советских денег, в отличие от случившегося двумя годами ранее, никакого ажиотажа не вызвало. Вопреки Жоркиным мечтам, частные инвесторы в фонде не толпились и мешки с деньгами в кассу не сдавали. В первый день обмена пришло полсотни человек, во второй и последующие – по тридцать-сорок. Тем не менее в пятницу, ровно в шестнадцать тридцать Жора по устанавливающейся традиции собрал всех в переговорной комнате и сообщил, что все – молодчики. Время никто не терял, все дружно работали. Американские учредители очень довольны набранными темпами. Поэтому, печалям места нет, начинаем праздновать.

Девчонок отрядили на кухню готовить закуску. Ребят озадачили переноской алкоголя, привезенного Жориком. Как и неделю назад, шесть бутылок «Мартини», четыре бутылки водки «Распутин» и ящик мозельского вина. Очень быстро в двадцать рук всю снедь расставили, выпивку – разлили. Банкет начался с Жориного тоста, на этот раз простого, емкого:

– Дела идут хорошо. Нет повода не выпить!

Коллектив дружно его поддержал – употребил, закусил, кто-то пошутил, посмеялись, опять разлили, повторили. В шесть вечера включили музыку, чтоб лились фоном из приобретенного накануне «Панасоника» Кенни Джи и «Тэйк Зэт».

Прекрасно посидели, лучше чем неделю назад. Разошлись на этот раз попозже, около десяти. Я наконец запомнил всех сотрудников по именам, поболтал с ними обо всем на свете, узнал много интересного про Точмех. Оказалось, что институтом на самом деле рулит не Юрий Анатольевич, а Иван Тимофеевич, племянницей которому, быть не может! приходилась Любочка-секретарша, с которой Жорка крутил напропалую третью неделю.

Домой я поехал на такси. Жорик куда-то умчался в середине застолья. Только бросил на ходу: «Завтра к десяти как штык!»

Ни свет ни заря – в десять утра субботы – я перелопачивал ворох бумаг в своем кабинете. Проводил переучет ценностей. За вторую неделю работы мы поимели с новоиспеченных акционеров две тысячи четыреста долларов, семь миллионов наличных и сорок миллионов безналичных рублей, а также три тысячи сто ваучеров. С наличными и безналичными средствами документооборот оказался в полном порядке, баланс сходился тютелька в тютельку по всем позициям. С ваучерами произошла какая-то путаница, неведомо откуда всплыли две сотни, не учтенных ни в одном документе. Костик с Андрюшей, наверное, намудрили при оформлении сделки по схеме, в которой я не до конца разобрался. В общем, ваучеры никто толком не считал. Их складировали сначала у меня в сейфе, потом, когда не стало места от наличных денег, штабелировали в шкафу.

В четыре часа приехал Жорик, и мы начали редактировать схему, по которой оформлялись поступаемые денежные средства. Надо было не нарушить закон – это раз. Не засветиться перед органами – это два. Угодить акционерам – это три. Не забыть про себя – это четыре. Особый упор делался на пункте номер четыре.

Жорик принес с собой распечатки законов и постановлений по приватизации и проведению ваучерных аукционов. Я в параграфах, цитируемых Жориком, совершенно не разбирался, но по его указке вносил правки в хитромудрые договора и приложения.

Напоследок Жора перенес всю наличность в свой кабинет, оставив мне лишь две пятидесятидолларовых купюры, очередную зарплату.

В восемь вечера мы отправились в «Терем».

Жорик шушукался с Николаем и Тимофеем. Я в отличие от прошлого раза, рассчетливо, одна рюмка в полчаса, выпивал с Вадимом. Чинно беседовал на разные темы, больше слушал, чем говорил. Вадим имел очень важный напыщенный вид, перекладывал из кармана в карман пейджер фирмы «НЕК» и перьевую ручку «Паркер». После первой выпитой рюмки он громко похвастал, что пять лямов уже поднял. Правда, добавил потише, пять лямов в рублях. Я перевел сумму в доллары и все равно чуток позавидовал. Пять тысяч – не шутка. Можно машину новую купить, «шестерку» или «пятерку», или тот же самый «сорок первый Москвич». Вадим, рисуясь, продолжил, что сейчас еще один бизнес открывает, будет переводить деньги из безналичного состояния в наличные купюры. Я не понял суть бизнеса, но сделал вид, что идею уважаю. Предложил за это выпить.

Когда мы выпили по третьей, Вадим, страшно вращая выпученными глазами, сообщил по большому секрету, что будет свой банк учреждать, в настоящий момент готовит документацию и прочее. Я обзавидовался, но напиваться не стал. Остановился на третьей рюмке. За наш стол как раз пересел Жорик в компании с Любой, только что пришедшей. Нади не было, хотя со слов Жорика, обещала приехать. Расстроиться я не успел. Вадим отошел куда-то и минут через пять привел двух девушек, одетых броско, с небрежным шиком. Люба поморщилась от сильного запаха парфюма, исходившего от девиц, переглянулась с Жориком, встала из-за стола и переместилась к перетаптывавшимся на танцполе парочкам. Жорик тут же устремился за ней, поймал в охапку, бережно прижал как драгоценную вазу к себе и под исполняемое Вероникой «Смут оператор» изобразил медленный танец. Мы с Вадимом и девушками на танцульки не отвлекались – выпили, закусили, еще выпили, поели. Вадим предложил поехать в клуб «Манхэттэн-Экспресс», потому что здесь шалман и никакого драйва. Все присутствующие за столом поддержали его. Впрочем я, оказавшись на свежем воздухе, решил отколоться от компании. Нестерпимо хотелось спать. Так и сказал Вадиму. Тот пожал плечами, подхватил девчонок под руки и был таков, исчез в ночи. Я отправился домой.

61 - утром Жорик поднял меня

1 августа 1993г.
воскресенье
8-40

Утром Жорик поднял меня ни свет ни заря.

– Студент, подъем. Первое число.

– Ну и что?

– А за квартиру кто платить будет? Пушкин? Поехали к хозяевам квартиры. Отвезем денег. Заодно провентилируем, чем они дышат.

Я встал, умылся, оделся, спустился вниз. Усаживаясь в «Мерседес» подумал, что свидание с Верочкой сегодня отменяется. Зато можно проведать хозяев квартиры, посмотреть, как они там поживают.

Двухэтажные хоромы, занимаемые бабушкой с внуком близ Калчуги, впечатлили. Если б Жорик не предупредил заранее, подумал бы, что это тихий санаторий для ответственных работников аппарата президента. Но нет, в особняке посреди лесочка поживали молодой мажор и тихая старушка. Жорик по дороге поведал нравоучительную историю успешной советской семьи. Дедушка, ветеран НКВД-МГБ, пристроил сыночка в МИД и почил в бозе. Сыночек превратился в папочку. Два десятка лет с небольшими перерывами бороздил зарубежные просторы, а потом, пару лет назад, провернул махинацию с контрабандой, поимел чемоданчик зеленой наличности и тут же оставил дипломатическую службу, исчез в Америках с концами. В России не показывался и ничуть об этом не тужил. Раз в месяц отсылал отпрыску штуку баксов, иногда покупал приятные мелочи вроде джипа. На этом воспитание единственного чада считал законченным.

А мама?

А мама, в стародавние послебрежневские, предгорбачевские времена разругалась в пух и прах со свекровью-наушницей, сказала дружной семейке «аревуар» и была такова. Укатила к любовнику в Париж, открыла там бутик, не бедствовала и слала сыночку каждый месяц горячий привет с парой тысяч франков в придачу.

Сынок тоже был не промах. Три года назад закончил школу и поехал обучаться в Гарвард. Однако год спустя вернулся к родным корням. Сообразил, что стократ приятней быть упакованным разгильдяем в Москве, чем грызуном научного гранита на далекой массачуссетщине. Все присылавшиеся родителями денежные знаки сынок спускал на пьянки-гулянки. На жизнь оставались только пятьсот долларов, выручаемые от сдачи семейной квартиры внаем.

Историей успешной советской семьи, прошедшей путь от дедушки комиссара-аскета до внука оболтуса-сибарита Жорик поделился в пути – cначала по Кутузовскому, потом по Рублево-Успенскому шоссе.

Я задумался: а как бы себя чувствовал, окажись у меня дедушка, красный палач-питекантроп с руками по колено в крови, и папа дипломат-контрабандист? Как бы я в этом случае отнесся к сытой житухе, возникшей по праву рождения? Наверное, тоже не стал бы ломать голову над проблемами нравственности, а счел бы свалившуюся на меня благодать суровой реальностью, данную кем-то свыше в ощущениях, и все. Отказаться не смог бы совершенно точно.

Жорика подобные мысли не занимали. Он был настроен революционно – отнять и поделить. Но это я понял позже. А пока по приезду на место, Жорик оставил меня в машине, быстро сбегал к хозяевам, потом вернулся. Сел за руль, мрачно сплюнул в окно:

– Робик совсем заелся. Надо раскулачивать.

– Кто заелся?

– Роберт, хозяин квартиры. Всего месяц прошел, а он хочет получать шесть сотен в месяц. То ли «Мерина» в окно разглядел, то ли соседи стуканули, что мы ремонт сделали и мебель завезли.

– Что будем делать?

– Пока ничего. Поехали в «Терем».

Через час наблюдали Чичу, сидевшего там же и так же – за угловым столиком. Похоже, никуда не отлучался со вчерашнего вечера. Хотя я знал, что это не так. Жорик как-то секретничал, что с его подачи Чича взялся за ум. Собрал бригаду из бывших атлетов Красного и теперь мотается по Москве, собирая дань с уличных торговцев. Доходы, правда, незначительны, поэтому не все атлеты попали в Чичину бригаду. Большинство пребывало на подхвате, ожидая очереди, когда их запишут в бандиты – вручат пейджер, выделят одну тачку на двоих и поставят на довольствие, сто долларов в неделю. Двое из них сегодня дождались. Сидели за столом с Чичей и Карабасом, молча хмурились, проникались важностью момента.

Я сразу прошел мимо, сел за столик возле бара. Решил не мешать выдаче бандитской спецтехники и соответствующих инструкций. Задумался: может пейджером завестись, повесить на брючный ремень, дабы вид иметь деловой и важный? Махнул рукой. Ни к чему. Достаточно визитки с указанием должности «ИО Генерального директора» и трех телефонных номеров. Тоже неплохо.

Жорик, усевшись рядом с Чичей, начал что-то увлеченно рассказывать, размахивая руками и давая зуб. Минут через пять он переместился ко мне, попросил бармена налить пива и организовать какой-нибудь еды. Чича тем временем распределил специальное имущество и специфические обязанности, встал и вместе с компанией покинул ресторан.

Я, изнемогая от нетерпения, тут же кинулся терзать Жорика расспросами. Хотел узнать, с какой целью он так заботливо опекает уголовников. Жора не стал меня томить. Хлебнул пива и просветил:

– Карабаса подписали быть водилой у Чичи. Катаются по точкам, с которые Красный держал. Ничего хорошего не накатали. Надо было сразу суетиться, а не быковать попусту. Точки теперь под другими. Более шустрые бандосы прикрутили. Забивать с ними стрелки – геморрой тот еще. Чича, конечно, в авторитете, но теперь такие вопросы без мордобоя не решить. А для мордобитиев у Чичи атлетов маловато. С серьезной бригадой не справятся. Надо новые точки искать. В общем, волка ноги кормят.

Я вспомнил, как неделю назад катались то ли к коровникам, то ли к свинарникам. Спросил:

– А в колхоз зачем ездили? Свинопасов с доярками крышевать?

– Смеешься что ли? Чиче стволы подгоняли. Они ж как пионеры с битами и кастетами катались. Мишка Квакин и балбесы. На Бронной ларьки из автоматов расстреливают, в Крылатском по автостоянкам из гранатометов шарашат. Скоро бомбы с самолетов сбрасывать начнут. Так что надо идти в ногу со временем. С волками жить – по волчьи выть. Хорошо, Тимоха подсобил с оружием. У него прапор знакомый есть, торгует списанными стволами.

– А нам какое дело до этого? У нас и так милиционер вооруженный сидит.

– Да никакого, собственно. Но спокойней будет. Не все же на милицию надеяться. Чича тоже сгодится, особенно если его вооружить да мозги чуток поправить.

Мне стало неуютно от того, что в прошлое воскресенье вот так запросто участвовал в покупке оружия. Задумался, что Жорик неспроста туда ездил. Однозачно имел какой-то интерес к бандитской гонке вооружений. Вот только какой? Морочиться дальше не стал, переключил внимание на принесенный салат.

Через полчаса в ресторан опять ввалились Чича сотоварищи.

Мы сдвинули два стола и совместно расположились – я, Жорик, Николай, Карабас и два бритоголовых персонажа, назвавшихся Максом и Бобом. Общество не самое приятное, но из вежливости следовало посидеть немного за компанию. Тем более стейк поднесли.

Разговор начал Жорик:

– Ну так, че? Как съездили?

– По нулям. И «патруль» этот запарил. Трактор хуже «Волги». Другие колеса надо, – доложил Чича. Карабас и товарищи согласно кивнули головой.

– Чирок устроит? – спросил Жорик.

– А то. Широкий – это конкретно для братков.

Я заскучал, загрустил. Понял, что стейк в горло не лезет. Отложил в сторону вилку с ножиком, переместил взгляд в сторону окон, заскучал. Жорик, заметив смену моего настроения, тут же дал совет закругляться с трапезой и катить отсюда потихоньку.

Распрощавшись со всеми присутствовавшими, я вышел на улицу, глянул на часы, вздохнул. Шестнадцать двадцать. Поздновато. Верочка, скорее всего, сегодня не приедет. Как там у нее? Интересно. Я втянулся в Верочкины доклады о проделанной работе, как в телевизионный сериал, и жаждал новой дозы информации о том, как становятся успешными россиянками.

Впрочем, все сомнения пропали, как только я переступил порог дома. Телефон трезвонил вовсю. Я без всяких сомнений – Верочка, а кто же еще? – снял трубку и покорно выслушал кучу претензий. Первая – если уезжаю, надо предупреждать. Номер ее телефона мне известен. Вторая – надо понимать, что при одном выходном в неделю, ее ломает сидеть дома курицей. Третья, четвертая, пятая... Я не вслушивался, лишь принял к сведению, что Верочка выезжает ко мне сей момент.

Надо подготовиться.

Пожал плечами, поразившись тому, что командует Верочка покруче Жоры, и побрел на кухню. Достал из шкапчика бутылку «Мартини», два конусообразных бокальчика, отнес в гостиную. Там постоял, подумал, положил пятьдесят долларов на тумбочку, в своей комнате разложил постель.

62 - вторая неделя обмена денег

3 августа 1993г.
вторник

Вторая неделя обмена денег стартовала неудачно. В понедельник пришло десять человек. Я извелся на рабочем месте, не представляя, каким образом будем перепродавать в сентябре заводик и где возьмем средства для выплаты дивидендов. В обед поделился терзаниями с Жориком, напирая на то, что работать и зарабатывать хочу по закону. Тот успокоил. Рассказал, что все идет по плану, денежки прибывают без всякого геморроя и вообще! По закону можно только банкротиться, а прибыль наращивается всякими разными хитрыми путями. Хитрых путей осталось хожено-не-перехожено. Вот выйдет реклама в «Московском комсомольце», и заиграет музыка не та!

Слабо верилось.

Попив чая, послонявшись по маршруту «мой кабинет – кабинет Жорика» и обратно, не представляя чем себя занять, я вышел в операционный зал и столкнулся с Робертом. Мажорный мальчик, сдававший нам квартиру, радикально сменил имидж. Холеный вид, импортированный из Западной Европы, уступил место российскому повседневному, на экспорт не предназначенному. Теперь он был похож не на Игоря Костолевского, а на артиста Ивана Бортника в роли Промокашки. Сутулый, шарнирообразный паренек с щетиной клоками. Хочет стать акционером? Вряд ли. Ага, вот и Жорик поспешил к нему навстречу с приглашением пройти для беседы, и мне кивнул головой, мол, не отставай.

Странно, но Жорик повел Роберта не к себе в кабинет, как прочих посетителей, а в переговорную комнату. Обычно он туда банкиров и важных инвесторов водил. Какие у него дела с квартиросдатчиком? Сомнительно, что тот решил доверить накопления нашей шарашке.

Чутье меня не подвело. Роберт сразу приступил к делу. Попросил Жорика оплатить квартиру на три года вперед, так как очень нужны деньги. Двадцать тысяч долларов.

Жорик хмыкнул:

– Зачем столько? В Америку валить собрался? Все равно не хватит.

– Нет-нет, – поморщился Роберт. – Вчера в «Ниссан» въехал. C Кутузы на Минку выруливал, не заметил. Так, повреждения на три копейки. Поцарапал крыло и дверь багажника. Но там бандиты в Ниссане ехали. Сказали, что я конкретно попал. В общем, отобрали паспорт, документы на машину и на моем джипе уехали. Мне ключи от «Ниссана» кинули. Сказали, чтоб поправил за три дня. Тогда документы и джип вернут. Телефон для связи не оставили. Сказали, сами найдут.

Жорик засомневался :

– Двадцать тысяч, чтобы крыло и багажник отрихтовать?

– Да нет. Пока таксофон искал, чтоб знакомым позвонить, какие-то уроды скрутили с Ниссана колеса. Пока туда-сюда дергался, полностью раздербанили. Тачка не на ходу. Дешевле купить такой же. По газетам посмотрел: за двадцать тысяч аналогичную можно найти. Надо квартплату за три года.

Жорик хмыкнул:

– С квартплатой ничего не выйдет. Двадцать тысяч мы можем дать, но не в счет арендной платы, а просто так, в долг.

– Почему?

– Учись считать. Я сейчас изымаю из оборота двадцать тысяч и через три года опять начинаю платить за квартиру пятьсот долларов в месяц. Так?

– Ну да.

– А теперь такой вариант. Я оставляю двадцатку в обороте. При десяти процентах прибыли в месяц, а это минимум, я буду иметь через три года поллимона. За такие деньги я куплю пять квартир, как у тебя. Какой смысл сейчас платить за три года вперед?

– И что мне делать? Может посоветуешь? Мне не к кому обратиться. Предки через месяц пришлют в лучшем случае.

– Могу посоветовать одно – забудь про «Чирок».

Роберт совсем скукожился, посерел, пробормотал, что без машины вешалка, в институт не попадешь, на электричках ездить никак нельзя.

Жорик ухмыльнулся:

– Ну, могу дать двадцатку в долг. Если отвечаешь, что предки через месяц пришлют, могу кредитовать на месяц. Процент приемлемый – пятнадцать.

– Ты же говорил десять.

– Мало ли, что я говорил. Мне тоже надо что-то поиметь. Я же время трачу и нервы. Рискую, вдруг ты деньги не вернешь.

– Да куда я денусь?

– Не знаю, не знаю. Пойдешь не туда, снег башка попадет. Пятнадцать процентов в месяц и точка. Лучших условий за два дня не найдешь. Только это. Пиши расписку. Все дела, как полагается, под залог квартиры или еще чего-нибудь стоящего. Расписка будет на имя Пескова Романа Викторовича. Запомнил?

– Да.

Жорик вытащил из сейфа две пачки стодолларовых купюр и передал Роберту.

Пачки были мне знакомы. Не далее как утром приезжал Вадим с фантастическим предложением купить за полцены пятьдесят тысяч супердолларов. После подробного расспроса, выяснилось, что его кореш приятельствует с чеченами, которые печатают в предгорьях Кавказа американские деньги. Жорик хмыкнул, сказал, что с чеченами связываться не стоит, но попробовать можно. Взял у Вадима на пробу двадцать тысяч с условием, что если не получится с фальшивками расстаться – вернет до среды.

Теперь он всучивал псевдодоллары Роберту. Тот, не заметив подвоха, торопливо раздербанил пачки, пересчитал, разложив кучками на столе, и уехал покупать «Ниссан».

Вечером Жорка сообщил, что Робик получил от продавца монтировкой по кумполу и остался без всего – без денег, без джипа, без документов. Из всех бумаг – только долговая расписка на двадцать тысяч долларов под залог квартиры, в которой я жил.

63 - в четверг Жорик глянул на календарь

5 августа 1993г.
четверг

В четверг Жорик глянул на календарь, нахмурился, заключил:

– Хреново! За две недели собрали только ерунды на зарплату. Хм, скоро дивиденды выплачивать, а мы кроме аферы с фальшивыми долларами ничего реального не замутили. Кирилл опять бухает где-то, у пучеглазого проблема с пионерами. Вот контингент подобрался…

– Какими пионерами?

– Пэтэушников помнишь?

– Ну.

– Подписали их чеченобаксы на рынках скидывать. Пацаны за день управились, а потом половину денег просрали с телками по кабакам. Мы с пучеглазым еле-еле свое вернули. Ладно. Пора в бизнес с головой погружаться и конкретно рисковать. Но сначала, надо хорошенько подумать и просчитать на три шага вперед. В общем, бросай свои дела и пиши рапорт об акционерах, кто сколько ваучеров принес. Сможешь?

Проще пареной репы. Мы с Серегой в начале недели запустили компьютерную программу, выполнявшую статистические расчеты. Решение задачи, только что озвученной Жориком, реализовали в первую очередь. Уже через десять минут он держал в руках распечатку на пяти листах.

– Молодчага! – похвалил Жорик, основательно изучив отчет. – Есть с чем работать. Теперь можно вносить в жизнь немного ярких красок. Выписывай сотрудникам зарплату за июль согласно штатного расписания. Каждому накинь по соточке баксов премиальных. Работали хорошо. Они не виноваты, что у них руководство валенок на валенке.

Похоже, нас имел в виду. Недалеко от истины ушел. Две недели прошло, а мы до сих пор не уразумели в какой прибыльный бизнес вкладывать деньги, текшие в кассу тонким ручейком.

Я расписал зарплату согласно выданного Жорой штатного расписания. Себя вписывать не стал – валенок потому что. Потом вспомнил последнее указание и накинул всем по сотке премиальных, после чего отправился к Жорику в кабинет. Он повертел в сомнениях расходный ордер на сумму семь тысяч четыреста долларов, вздохнул, подмахнул и отправил к кассиру с указанием выдавать зарплату завтра с утра.

Я еще раз пять заходил к Жорику, чтобы забрать нужные бумаги. Все это время он сидел, не меняя положения: облокотившись о стол и подпирая голову руками. Изображал мыслетворчество, не совсем по Родену, но похоже. Около семи вечера Жорик перехватил мой вопросительный взгляд: «Ну и что?» и многозначительно улыбнулся:

– Есть одна идея рискованная. Только непонятно, как к ней подступиться. Никаких зацепок нет. Обирать по мелочи население, а потом фонд банкротить и сваливать – не хочется. Надо рисковать. Сейчас смотаюсь в одно местечко, а с утра начнем дейстововать. Эх, прикипел я к Точмеху, уж больно место классное! Бросать жалко.

Хм, знаю я, к чему прикипел Жорик, вернее, к кому. Каждый вечер сажал Любочку в «мерседес» и укатывал прочь.

64 - после выдачи зарплаты

6 августа 1993г.
пятница

После выдачи зарплаты в помещениях фонда воцарились идиллия с благолепием. Клиенты отстутствовали, оперзал пустовал, сотрудники развлекались как могли. Девочки пили чай c печеньками. Мальчики резались на компьютерах в «тетрис» и «линии». Жорик бесцельно слонялся по фонду. Впрочем, после обеда Жорик объявил строевой смотр и собрал в переговорной комнате весь персонал. Прокашлялся и громким командным голосом подытожил впечатления от увиденного:

– Все неудовлетворительно. Это не работа, а какая-то суходрочка. С понедельника будем работать по-новому. – Он обошел сотрудников, вогнав всех в краску пристальным взглядом. Смотрел, как будто раздевал перед случкой, цинично и грубо.

– Значит так. Зарплату получили?

Недружное «да» было ожидаемым ответом.

– Кажется, зря ее выдавали. В общем, так. За опоздание, перекуры в рабочее время и бестолковую трепотню по телефону вводятся штрафы – пять долларов с носа. Отсутствие в течение пятнадцати минут на рабочем месте – десять долларов. Если надо куда отлучиться, отпрашивайтесь у этого молодого человека, – он показал на меня. – Далее. Все компьютерные игрушки отныне под тотальным запретом. Сотрудник, который бьет баклуши на рабочем месте, будет расценен, как личный враг конторы. Враги платят штраф сто долларов. Все мужчины с завтрашнего дня на работу приходят в костюмах и галстуках. Дамы – как получится, но чтобы сверкали нарядами, которые называются деловыми. Никаких топиков, маечек и кофточек с декольте. Ясно? Работник, чей внешний вид порочит наш славный фонд, будет расцениваться как дважды враг. Штраф считайте сами. А чтоб не было вам так скучно и грустно жить, введем систему премиальных. Их точные размеры сообщу попозже, но навскидку могу сказать –приблизительно половина вашей зарплаты. А теперь вольно, разойдись.

Недовольные, хмурые сотрудники фонда, шушукаясь, разошлись по местам, а Жорик отозвал меня в сторону и сказал:

– Работничков мы еще раз в понедельник пошугаем, чтобы зареклись лоботрясничать. Думаю, с ними справишься. У меня идея выкристаллизовалась. Вчера обсуждал с кем надо. Предварительно дали добро. Теперь либо пан, либо пропал. Будем рисковать, вследствие чего имею к тебе вопрос. Ты нужен тут позарез на пару месяцев, поэтому с поездкой домой можешь пролететь. Тебе очень надо предков повидать?

– Не очень, – признался я с сомнением в голосе. Хм, последние пару недель только и представлял, как прибываю разнаряженный в пух и прах на родину, пускаю пыль в глаза, глубокоумствую о бизнесе в кругу друзей-подруг, все тихолепствуют…

– Ну и славно! Месячишко-другой поишачим, а потом – гуляй, рванина! Я с Любкой в Эмираты махну, а ты – к родокам, сопли пузырями, пальцы веером, – прервал поток фантазий Жорик. – А сейчас, смотри. Федотыч приедет с бухлом. Организуй вечеринку, чтоб все прошло прилично. Корпоративная пьянка – дело святое, такое же, как субботник. Отменять нельзя. Поэтому веселитесь, жгите, а мне надо отчалить по делу. Завтра здесь в двенадцать встретимся.

65 - дома не сиделось

7 августа 1993г.
суббота

Дома не сиделось, не спалось. Я приперся в оффис к одиннадцати и обомлел, обнаружив Жорика. Он на работе раньше двенадцати не появлялся, ни в будни, ни тем более в выходные. Сегодня стряслось нечто чрезвычайное. Жорик ерзал на диванчике в операционном зале, теребил листки, раз в минуту вылезавшие из принтера. По рабочим дням принтер выдавал клиентам «Договора передачи-приема в доверительное управление». Сегодня же…

Я поздоровался с Жориком, взял со стола свежеотпечатанный листок, пробежался глазами, потом внимательно перечитал, поперхнулся... Держал в руке объявление, извещавшее о небывалых успехах фонда «Русский Горизонт», в результате которых принято решение о досрочной выплате дивидендов. По итогам июля выплачивалось пять долларов на одну акцию.

– Чего-чего? – недопонял я.

– Ничего! То есть ничего хорошего у нас не получается. Здесь осталось сидеть от силы месяц. Потом либо вон погонят сцаными тряпками, либо сами свалим подобру-поздорову. Надо действовать. Скоро завод приватизируется, а ваучеров не хватает. Будем устраивать ажиотаж, чтоб понесли. Если сложится удачно, заводик выкупим, оборудование продадим подчистую, прибыли с кем надо попилим и начнем новую жизнь. Поставим швейные машинки, наладим производство какой-нибудь шняги. Есть тема – шить джинсы «Версаче», ну, или трусы «Калвин Кляйн». Надо прикинуть, где выхлоп больше. Фонд к тому времени спалим, а сами на завод переедем. Представимся новыми хозяевами, Лелеком и Болеком. Хрен кто нас там найдет по старым фамилиям. Вчера с директором завода бухал. Завтра приглашен к нему на дачу вместе с Любанькой. Будем оговаривать детали, вертеть новый бизнес. Твоя задача проста – с понедельника нагнетать ажиотаж вокруг фонда, – доложил Жорик и добавил: – Обрати внимание на приписку.

Приписка мелким шрифтом сообщала, что дивиденды будут выплачиваться в течение трех дней, с девятого по одиннадцатое августа. В первую очередь обслуживаются обладатели золотых акций. Чтоб получить золотую акцию, следует внести в фонд не меньше двадцати ваучеров.

– Это для создания ажиотажа. Рыбку надо ловить в мутной воде, – пояснил комбинатор Жора.

Я потряс головой в полном непонимании. Что за ажиотаж, какая рыбка? Зачем выплачивать дивиденды, если мы валим в Подмосковье? И вообще, не хочу я быть ни Леликом, ни Болеком.

Жорик сунул под нос бумагу с расчетами, произведенными мною позавчера:

– Эх, ты, барвинок горечавковый. Смотри, у нас пятьсот акционеров. На одного акционера в среднем приходится четыре акции. Выплачиваем каждому по двадцать баксов. Итого десять тысяч к выплате.

– Ну?

– При этом создаем ажиотаж и кутерьму, чтобы к кассе не протолкнуться. Денежки получат только те, кто сдал двадцать ваучеров. Как ты думаешь, сколько ваучеров соберем?

– Не знаю, может, тысячу.

– Я думаю, что побольше раза в два-три. В любом случае, ваучеры обойдутся дешевле пяти долларов за штуку.

– Сомневаюсь.

Жорик набрал воздуха в легкие, чтобы развернуть очередную экономико-психологическую теорию, но, посмотрел на меня, в окно... шумно выдохнул, махнул рукой, устроился поудобней на диване:

– Иди готовь постановления, что чековым фондом вводятся три вида акций – золотая, серебряная и бронзовая. Золотая акция выдается акционерам, внесшим в фонд двадцать ваучеров или двести долларов. Серебряная – за десять ваучеров или сто долларов. Бронзовая – за пять и пятьдесят. Выплаты дивидендов по золотой ежемесячно, по серебряной – раз в два месяца, по бронзовой – раз в четыре. Всем прочим акционерам выплаты производятся раз в году. Либо по особым случаям, как сейчас, но в последнюю очередь. Ясно?

– Ясно.

– Действуй, я подскочу.

66 - получилось лучше лучшего

9 – 20 августа 1993г.

Получилось лучше лучшего. Пока Жорик катался с приватизационными делами в область и обратно пару раз на дню, народ валил за дивидендами с пачками ваучеров в руках. Суета и давка поселились в оперзале. Сотрудники не справлялись. Вкладчики нервничали. Кассир выдавала, выдавала, выдавала наличность. Я складировал получаемые ваучеры За три дня мы расстались с девятью тысячами долларов. Предыдущие две недели Жорик конвертировал в доллары все поступавшие безналичные рубли, как объяснялось, про запас. Теперь запасам настал конец. Пришлось через Вадима обналичивать валюту под грабительские двенадцать процентов. Вот такие бизнес-идеи посещают Жорика! На утро четвертого дня я подсчитал убытки и понял, что завтра-послезавтра придется все бросать и исчезать под шорохи Подмосковных вечеров. Чтоб не суетиться потом со сборами, я поехал в оффис за вещами и обомлел.

Коридоры все так же ломились от посетителей. Акционеры фонда, не получившие дивиденд? Нет! Это толпились, суетились, писались в очереди желающие ими стать. Финансовая пирамида в действии!

Цифры приема ваучеров резко увеличились. Народ повалил семьями и трудовыми коллективами. Я устал пересчитывать и складывать ваучеры. В Жоркином кабинете с утра до вечера толпилась публика. На этот раз не компаньоны с инвесторами, а шустрые посредники, предлагавшие приватизировать то или иное госимущество. Я в Жорины дела не влезал.

Зачем нам заводы, фабрики и прочие предприятия? Жорик решил записаться в капиталисты? Не знаю.

Мне пришлось решать другую проблему. Вкладчики помимо ваучеров понесли деньги чуть ли не пакетами и коробками. Пришлось вносить очередные поправки в договора, сверяться с законодательством, придумывать с Мариной новые, законные способы ведения бумагооборота. Кабинет номер четыре забился макулатурой на треть. Пришлось поднапрячь Сергея, нанять помощника и перевести все делопроизводство в электронный вид. Также два-три раза в день приходилось общаться с должностными лицами, потянувшимися с проверками в «Русский горизонт» сразу, как вышла реклама в прессе.

План их встречи Жорик разработал досконально, попунктно, поминутно. Как правило, контролеры поначалу маршировали в кабинет к Наталье, которая в течение трех минут очаровывала их, знакомилась и отзванивала Марине с сообщением, представители какой контролирующей организации прибыли на этот раз. Марина сразу, без промедления оповещала меня, Севу и Любочку о приключившейся напасти. Мы получали шесть минут на подготовку. Люба докладывала Севе, кто из сотрудников нашего фонда имеет родственников либо связи в проверяющей нас организации. Сева спускался из своей берлоги в фонд, там выцеплял нужного сотрудника и проводил краткую беседу на предмет «Кто из родственников и чем в данной проверяющей организации занимается, какие верхние связи имеются?».

Когда Наталья завершала приятное десятиминутное (строго по часам! не меньше!) знакомство с контролерами, основная работа по противодействию была произведена. Я выходил навстречу господам проверяющим и предлагал встретиться с нашим юристом, главным специалистом по работе с корпоративными клиентами и госструктурами. Через одиннадцать минут после начала проверки все как один проверяющие закрывались с Севой в переговорной комнате и покидали нас спустя четверть часа. Некоторые становились акционерами.

Чем там занимался Сева, как отбрыкивался и что сулил – непонятно. Со мной он на эту тему не разговаривал. Впрочем, Сева ни с кем в фонде не разговаривал, даже с Жориком. Любопытство сжигало меня дотла, но единственное, что я вызнал от Жорика, что Севан дело знает туго, а Любка – молодчина! Список нанятых сотрудников она составила таким образом, что дюжина наших работников легко перекрывала два десятка министерств, ведомств, учреждений и администраций. Первое время можно экономить на взятках, хотя на этом лучше не экономить. Деньги есть.

Деньги действительно были, складывались в Жорин сейф аккуратными брикетиками. Когда сейф наполнился под завязку, Жорик глянул на распечатки прихода, на пачки рублей и сказал:

– Денег выше крыши. Можно валить без приватизации завода. На хрен он не нужен. Но лучше посидеть-подумать, как грамотно распорядиться барабульками. Надо с пучеглазым связаться и слить наличман ему, раз дела так поперли.

Заметив мое непонимание, Жорик пояснил, что Вадим занялся обналичкой по взрослому. Ставки средние по рынку – от десяти до пятнадцати процентов. Мы можем скидывать ему наличность под божеские семь процентов. К тому же не дело хранить деньги в сейфе. Не дай бог Чича узнает. С него станется. Устроит налет, дебил.

Я Жорину речь про обналичку не понял, но в целом с Жорой согласился. Не нравились мне Чича с Карабасом. Против того, что деньги должны работать, тоже не возражал.

На следующий день я встретился с Вадимом в «Тереме». Под чашечку эспрессо обсудили схему совместной работы. Все оказалось очень просто. Жаждущие получить наличку будут перечислять безнал на его расчетный счет. Выдаваться наличман будет в Вадимовском оффисе на втором этаже «Терема». Фонд обеспечит их перевозку следующим образом: с утра Галина Сергеевна, Вадимовский бухгалтер, отзванивает Марине и заказывает нужную для расчетов сумму. В полдень Всеволод Гаврилович в сопровождении милиционера, подрабатывавшего в фонде охранником, везет деньги Вадиму. Заодно покушают в «Тереме» за счет заведения. В этом месте мы подключили к нашему бизнес-плану Анастасию Игоревну. Оказывается, обитатели второго этажа уже столовались в «Тереме» за безналичный расчет со скидкой двадцать процентов от цен в меню. Причину подобного человеколюбия Настя объяснила просто: «Пусть кушают. Днем в ресторане вообще никого не бывает, только вечером. А так с обедов чего-то поимеем. Безнал по-любому нужен, чтоб коммуналку оплачивать». Потом она заключила: «Да хоть сто человек приводите. Только заранее меню составьте, чтоб на кухне готовы были». Вадим махнул рукой, мол, не баре. Первое, второе, салат и компот. Настя с ходу скалькулировала – три тысячи за столующегося, чтоб не возиться с пересчетом, кто чего и как наел.

Мы с Вадимом не противились. Довели схему до логического конца. Решили, что выдача налика будет происходить вечером, а на следующий день Вадик будет конвертировать безналичные рубли в доллары, чтобы аккумулировать их на корсчете банка под какой-нибудь контракт, который придумаем позже. Ударили по рукам и разошлись делать новый бизнес.

Первым делом, я обрадовал Федотыча и Севу, что появилась возможность питаться задарма в ресторане. Потом в двух словах обрисовал их новую обязанность – в сопровождении милиционера возить опечатанную сумку на Калязинский, там обедать и возвращаться назад. Все.

Обязанность им понравилась.

Потом я провел инструктаж Марины с Леной и немного изменил состав мобильной группы. Число отъезжающих на Калязинский увеличил до трех человек, чтобы сумку не опечатывать и с документами не морочиться. Лена будет лично передавать деньги Вадиму взамен долгового обязательства под выданную сумму. Обязательства Лена будет отдавать Марине, которой тут же поручили сочинить под это дело какой-нибудь договорчик о чем-то таком эдаком, еще не придуманном.

Появилась тема для мозгового штурма.

Я опять погряз в бумаготворчестве и где-то через неделю смотрел на мир ошалелыми глазами. В голове крутились пункты и параграфы постановлений и подзаконных актов правительства, а на плечи давило беспокойство, что вдруг поймают и накажут. Законы в открытую нигде нами не нарушались. Я использовал все возможности не подпадать под их прямое действие, а лишь под косвенное, балансировал на грани, там, где процедуры не были прописаны явным порядком. Впрочем, на свежую голову с утра понимал, что в общем и целом обольщаюсь. Юридического образования не имел, поэтому при первой же серьезной проверке мои предположения могут рассыпаться в прах. Посадят и пальчиком помашут: «Не воруй!»

Уф!!!

67 - бизнес оказался в тупике

21 августа 1993г.
суббота

Бизнес оказался в тупике очень скоро. Народ исправно, как зомбированный, нес деньги в фонд. Мы приняли за две недели семьдесят миллионов рублей. Все деньги отвозились к Вадиму, который за неделю превратился в воротилу обналички. При очередной нашей встрече он популярно объяснил, зачем и кому нужны махинации с наличными деньгами. Взял бумажку в руки, нарисовал два квадрата с пояснением – это контора «пупсики», а это контора «кексики». Пупсики покупают у кексиков бусы за триста тысяч, а продают за миллион. Весь бизнес безналичный, и у пупсиков на расчетном счету скапливается семьсот тысяч чистой прибыли. Понятно?

– Угум.

– Если заплатить с семисот тысяч все налоги, то в кассе на зарплату останется сто тысяч.

– Гонишь!

– Считай. НДС – двадцать восемь процентов, налог на прибыль – тридцать пять процентов, в медицинский, страховой и пенсионный фонды – еще столько же, плюс дорожный фонд. Поллимона вынь да положь по минимуму.

Я пожал плечами, не представляя, как можно заниматься бизнесом при таких драконовских налогах. Вадим продолжил пояснения. Нарисовал снизу еще один квадрат, ткнул в него пальцем.

– Тут появляемся мы, контора «красавчики». Цикл удлиняется. Пупсики по-прежнему платят кексикам триста тысяч за бусы и по-прежнему продают их за лимон, но в конце цикла отсылают красавчикам шестьсот тысяч за «консалтинг и маркетинг».

– Это что такое?

– А, так, – Вадим неопределенно махнул рукой. – Пупсы шлют деньги красавчикам за любую шнягу, которая входит в себестоимость их бизнеса.

– Зачем?

– Чтоб по бумагам бусы обошлись им в девятьсот тысяч. Все по закону. Кексам триста тысяч за бусы, красавчикам – шестьсот тысяч за хрен знает что, включаемое в себестоимость. В итоге пупсы имеют сто тысяч официальной прибыли, с которых платят все на свете налоги и даже голодающим африканским детям отсылают немножко. Потом пупсы едут к нам с чемоданчиком и получают наличными шестьсот тысяч… э-ээ, стоять! Получают пятьсот тысяч с копейками, потому что наша комиссия за маленькую помощь – пятнадцать процентов.

– Здорово! – восхитился я. – А что происходит с безналичными деньгами, попавшими на счет красавчиков?

– С вашими ничего не происходит, – пожал плечами Вадим. – Как договаривались, конвертирую в баксы на бирже. Что делать с ними дальше – непонятно. Жора ничего не говорит.

На самом деле Жора говорил и очень экспрессивно. В субботу при очередном обсуждении житья-бытья и изучении распечаток по итогам недели, Жорик крепко выразился, что вся наша деятельность будет полной ерундой до тех пор, пока не откроем собственный коммерческий банк. Пучеглазый второй месяц ковыряется с документами, а воз и ныне там. Если не получается решить вопрос в лоб, надо ускорять делопроизводство взятками. Нет мочи терпеть, когда же подпишут все бумаги. Трам-пам-пам пам-пам-пам-пам и так далее залихватским матерком на три минуты.

Жорик в целом был прав. На расчетных счетах обеих контор, открытых Вадимом, застряло около ста тысяч долларов, собранных чековым фондом. Причем сумма росла ежедневно. Жорик места не находил, извертелся, переживая, что деньги находятся под чужим контролем, возможно под контролем таких же аферистов, как он сам.

Надо что-то делать! Надо что-то делать! Трам-пам-пам…

Жора кружил по кабинету, а я думал о том, что прошедший месяц увел совсем не туда, куда стремилась душа. Если беспристрастно смотреть на меня со стороны, никого кроме мошенника, обирающего доверчивых вкладчиков, не увидеть. Под фантастические обязательства собрана куча денег, скоро придет расплата. Крах неминуем.

Жорик меня успокоил.

– Спокуха. Все пучком! Что-нибудь да сделаем! Банчок замутим по любому, исполним мечту идиота. Пока не твою, а пучеглазого. Назначим его председателем правления банка, тебя в замы определим. Обязательно надо иметь собственное финансовое учреждение. На той же обналичке и кредитах можно неплохо зарабатывать. Будет с чего зарплату платить. Так, напомни, сколько у нас денег?

– Баксами девяносто пять тысяч на счету у Вадима. Рублями шестьдесят лимонов на расчетном счете «Интербика». Это твои клиенты прислали месяц назад и больше не появлялись.

– До Нового года не появятся, не переживай. Эх, кто же знал, что так легко можно бабки лупить? Давно пора что-то дельное наладить. Взять ларьки в аренду, что ли?

68 - до ларьков руки не дошли

23 августа 1993
понедельник

До ларьков руки не дошли. Пока Жорик строил развесистые бизнес-планы и тут же рушил, я озаботился тем, что на следующей неделе наступает первое сентября. Пора идти в институт.

В понедельник после обеда я попросил Федотыча, чтобы он подбросил меня до общаги. Там повстречался с соседом по комнате Вовкой и обрадовал сообщением, что тот будет жить в комнате один. Я снял квартиру, в общаге мне делать нечего. Потом, сверкая новыми одеждами, поперся пешком в институт. Жорик, кстати, с утра напомнил, чтобы я оделся попроще и до института добирался пешим ходом. Не удержался, выполнил наказ наполовину. Нацепил парадно-выходной костюмчик, несмотря на теплую погоду.

Увы. Синеву пиджака никто не оценил. Пара первокурсниц оглянулась и все. Я побродил по этажам, глянул на расписание, отправился в библиотеку, чтобы получить пособия, и на главной лестнице нос к носу столкнулся с Юриком. Он тут же схватил меня за рукав:

– Ромка, спасай! В контору японские видаки завезли. Сотрудникам можно по закупке взять, сто двадцать бакеров. Найдешь полтинник взаймы? Отдам с получки через неделю!

– Легко, – я полез в карман и чертыхнулся.

На хрена переодевался? Кошелек забыл в джинсовой куртке. Чтоб не уличили в жлобстве, пришлось бурно извиняться перед Юриком, объяснять, что денег при себе нет, но можно заскочить за ними либо домой, либо в оффис. Домой ехать несподручно, куча дел на работе осталась. Так что, лучше смотаться в оффис.

Юрик глянул на часы.

– Слушай, я в контору сейчас рвану, забью видак за собой. Сможешь подъехать до шести? С меня причитается!

– Подъеду, не вопрос.

Я не мешкая отправился в оффис. По приезду сразу обратился к Жорику с просьбой выдать пятьдесят баксов на текущие расходы. Утаивать подробности не стал. Сообщил, что надо товарищу помочь в приобретении чуда научно-технической мысли под названием «японский видеомагнитофон». Услышав про видак по бросовой цене, Жорик одобрил решение помочь товарищу и более того, вызвался подвезти до конторы. Пояснил, что не терпится посмотреть на небывалый демпинг, еще лучше – потрогать аппарат, может, он пластмассовый или, еще хуже, картонный. Настоящие видаки минимум двести баксов стоят.

Через час мы аккуратно парковались на Остоженке, в переулке напротив конторы. Давненько я там не был, с прошлой жизни, беспортошной, беспросветной. Нынче обстоятельства переменились. Подъехал солидно, на «Мерине», весь из себя упакованный и важный. Легкое облачко тревоги, витавшее неподалеку, только что развеялось. Жорик не поленился отзвонить с мобилы в контору и пообщаться с Юриком. Подтвердил то, что требовалось моей безмятежной душе – Павел с Владом в конторе отсутствовали, загорали на югах.

Мы с Юриком расположились с пивом на скамеечке в конторском дворике, ожидая торжественный момент выдачи вожделенного аппарата. Жорик куда-то отъехал с обещанием вернуться через час.

Получили разноцветную коробку перед самым закрытием, без пяти шесть, поднялись в оффис. Народ разбегался по домам, на нас внимания не обращал. Пару раз кинули в мою сторону равнодушное: «привет, Ромка» и все, тишина. В четверть седьмого в оффисе остались лишь Юрик да я. Никто и ничто не мешало хорошенько потестировать технику. Мы быстро распаковали коробку с надписью «видео рекордер Фунай», подключили к телевизору в директорском кабинете, погоняли туда-сюда прихваченную мной кассету. Юрик восхищался: «Япония!» Я авторитетно подтверждал, что да, аппарат классный, цвет держит. Видеокассета была специальная, проверочная – пятая копия «Смертельного оружия». Хотел обменять ее накануне, да забыл в запарке, валялась в тумбочке рабочего стола. Сегодня пригодилась для тестирования. Лишь суперкачественные видаки позволяли рассмотреть, где затаился в засаде Мэл Гибсон, а где – Дэнни Гловер.

В общем, важно рассуждал я, аппарат «Мэйд ин Джапан» – вещь серьезная. Потом на правах бывалого синефила делился опытом, мол, надоест за пару месяцев, пересмотришь все, что хотел, и забросишь. Пообещал поделиться кассетами, которых накопилось полтора десятка, складывать некуда. Репертуар видеопроката мною давно изучен и просмотрен, теперь завелась привычка приобретать голливудские новинки у знакомого лоточника возле «Маяковской». Тот тиражировал видео в домашних условиях и хвастал, что добывает на Горбушке исключительно лазерные мастера, а пишет на четырехголовых видаках. Похоже, не обманывал, но со «Смертельным оружием» оконфузился.

В половине седьмого, когда мы окончательно удостоверились в том, что Юркин «Фунай» не фуфло, приехал Жорик. В полуха послушал наши нетрезвые суждения об важнейшем из искусств, постоял в задумчивости, посидел там и сям, в итоге оказался за столом Владислава Аркадьевича. Неудобное место, но Жорик внимания не обратил. Заинтересовался бумагами на столе, в шкафу и прочих пределах досягаемости. Потом спросил, где хранится ключ от сейфа. Я сразу предупредил, что в сейфе ни хрена нет, кроме бутылки виски и пневматического пистолета, которыми баловалось руководство, расстреливая ворон из окна. Однако секретное место, куда прятали ключ, показал. Все сторожа конторы прошли через это – ночная стрельба по воронам. Условие одно – запастись персональными пульками, чтобы потом не заметили.

Жорик на пистолет даже не глянул, продолжил рассматривание бумажек извлеченных из сейфа.

Хрен с ним. Хлопнули с Юриком еще по бутылочке пива и распрощались. Свежеиспеченный обладатель видака остался нести дежурство, а я с Жориком поехал на квартиру.

Жорик рулил безмерно довольный:

– Эх, Ромка. Наконец-то! Большое дело наклевывается. А Влад ваш дебил и дегенерат. Золотое дно под ногами, а он с посредниками вошкается, семь копеек делит на четверых.

Пока ехали к дому, Жорик рассказал о простых принципах работы компании «Влад трейдинг». Посредническим фирмам оплачивался груз на условиях СИФ-Москва. Через месяц посредники пригоняли фуры, которые Влад, пользуясь Пашкиными связями, растаможивал в полцены и тут же оптом перепродавал. Отличный бизнес, которому все завидовали. Не завидовал только Жорик. Приговаривал: вот бездарь, вот дебил! Полазив по директорским бумагам, он списал в блокнот не только координаты посредников, но и номер факса некоего польского отправителя, с которого безуспешно пытались получить инвойс.

Высаживая меня у дома, Жорик ни с того ни с сего поинтересовался: «По-польски пшекаешь?» Не дождавшись отрицательного ответа продолжил: «Похоже, придется…»

69 - Жорик ворвался в оффис

24 августа - 3 сентября 1993 года

Жорик ворвался в оффис в половине одиннадцатого. Стремглав промчался до кухни, оттуда в свой кабинетик, обложился чайными принадлежностями, кондитерией, словарями. Вызвал Серегу и заставил показать, как пользоваться функцией «автодозвон» на факсе, после чего принялся устанавливать связь с далеким городом Вроцлав, что в Польской Республике.

Ближе к вечеру он начал обзванивать туристические конторы и интересоваться наличием билетов до Бреста, ваучерами и расселением в Варшаве с пригородами. В семь вечера позвал меня к себе и сказал:

– Значит, так. Остаешься за главного. Вот тебе мой мобильный. Не просри. Отвечай на звонки. Будут интересоваться, где я, отвечай, что в загранкомандировке, вернусь через неделю. Не раньше. Вот тебе десятка килобаксов на всякий пожарный. Деньги не транжирь, трать по делу. С поляками я договорился. Выкупаем все, что у них есть. Единственное, надо проверить наличие товара на складе. В общем, пощупаю руками, удостоверюсь, что не кидалово. Потом отзвонюсь, скину реквизиты, на которые перечислите деньги. Понял? И еще. Найди себе водилу вместо Федотыча, что ли.

Отдав последние указания, был таков.

Я поразился внезапной поспешности Жорика. На моей памяти Влад раз двадцать пробовал наладить прямые поставки польского шампанского с амареттой и ничего кроме геморроя не поимел. Чего придумал Жорик? Какую комбинацию решил разыграть против посполитых торгашей, норовящих кинуть покупателя при первой возможности? Непонятно. Но Жорика на мякине не проведешь. И насчет водилы он прав. Вот только где его взять?

Возивший меня Александр Федотович с середины августа имел скучный вид, а вчера признался, что в общем-то преподает науки в институте. Преподавание бросить не может, так что, приятно было покатать вас, молодой человек, но увы, в конце недели, будьте добры – расчет. Я сначала расстроился, потом подумал, что невелика потеря. Все равно, Федотыч не утруждал себя, катался исключительно с десяти до восемнадцати, ни минутой больше. А в последнее время никуда ездить не надо. С утра подбросить до банка Олега с платежками, да в обед Севу с Леной и милиционером покатать до Калязинского и обратно. Я на «Форде» только до работы ездил. Обратно возвращался на метро в десятом часу вечера.

Покрутив мобильный так и сяк, я пришел к выводу, что в метро с такой вещью ездить стремно. Ходить с ним на пузе – красиво, но непрактично. Могут по голове настучать. К тому же разрешение на ношение сотового Жорик не оставил. Будет пресс с обеих сторон – криминальной и правоохранительной. Ни к чему такие понты. А вот водитель однозначно необходим. К Вадиму на Калязинский инкассаторы на метро ни за что не поедут. Только на машине, причем конторской и с вооруженной охраной.

Я задумался, как действовать дальше. Непонятно. Давать объявление в газетах в разделе «Поиск работы» не имело смысла. Неудобоваримая конструкция. Чтобы не морочиться с агентствами, рекламу «Русского горизонта» мы давали через Кирилла, который постоянно где-то бухал и на рабочем месте появлялся раза два в неделю. Нам совершенно не мешало, но в случае с водителем я до сентября не успевал. Пока дождемся Кирилла, пока дадим объяву, пока напечатают в газете, пока я прособеседуюсь с кандидатами, нет… Долго колупаться… Я задохнулся от безнадежного… оп, просто замер на выдохе, испытал легкий укольчик в затылок. Ага, сейчас правильное будущее привидится! Сейчас будет больно!

Нет, больно не было. Взгляд уперся в распечатку местных телефонных номеров, в запись «102 – Всеволод Гаврилович, служба безопасности». Точно, сидит на втором этаже и чаи гоняет с Риммой Витальевной! Надо сходить к нему и поинтересоваться наличием знакомых пенсионеров, готовых трудоустроиться персональным водителем в коммерческую структуру. Обед оплачивается!

Через два дня меня возил на работу Василич, отставной майор непонятных войск, кряжистый мужчина годков за пятьдесят. Медлительный основательный дядька, ни разу не выжавший из «Торуса» больше восьмидесяти километров в час. Мне быстрей не надо. Спокойная езда Василича нравилась больше, чем федотычевский фристайлинг по все имеющимся полосам движения. Еще больше нравилось, что Василич в дороге безмолвствовал в отличие от Федотыча, который постоянно клял Елкина, развалившего науку, да и страну тоже. А Федотыч ему так верил, в демократическом фронте состоял, коммуняк с гебней клеймил позором, за интеллигентские идеалы бился с пеной у рта на митингах в Лужниках, а теперь… просто тьфу! Ходил на майскую демонстрацию и получил от милиции дубиной по зубам. Шакалы!!!

Василич определенно казался лучшим выбором. Рулил и молчал. Его голос я первый раз услышал в конце недели, ближе к вечеру пятницы, когда он поинтересовался: «Георгий скоро будет? Поговорить надо»

Я пожал плечами, мол, сам не знаю. Звонками на мобильный давно замучили. Все интересуются, куда подевался Георгий Альбертович. В общем, мобильный выключил и спрятал в сейф, а Василичу сообщил то же, что и всем остальным: – Обещал прибыть в конце недели, без подробностей. Недолго ждать осталось.

Василич помялся, потом предложил возить меня и поздно вечером, и в выходные, но за доплату. Я махнул рукой, вози! Жорик здесь не нужен. Сам могу принять решение. Разве что согласую с Жориком размер сверхурочных. Но то, что они будут – факт неоспоримый. Василич удовлетворенно кивнул головой и отправился на рабочее место, облюбованное предшественником. В комнате охраны стоял черно-белый телевизор и Федотыч, когда был не в рейсе, постоянно там тусовался, на диванчике рядом с милиционером.

Я порадовался, что решена проблема с поздними поездками на метро, и тут же отдал распоряжение, чтоб девчонки отнесли Василичу бутербродиков с традиционной пятничной попойки. Выпивкой решил не угощать. Впрочем, там милиционер еще сидел, не за рулем, наверное, ему можно, или нет, при исполнении… От размышлений меня оторвала Марина с радиотелефоном в руке:

– Рома, тебя срочно! Георгий звонит.

Ура! Наконец-то объявился Жорик. Он проорал сквозь треск и шум, что телефонирует из Познани, и тут же потребовал слать деньги, все какие есть, на указанные в факсе реквизиты… да… сколько?... да, все сто пятьдесят тысяч… нет… факс будет в понедельник утром... да.. занят… да, очень занят… ведет переговоры… в казино… да… да…

70 - факс получили в обед

30 августа – 3 сентября 1993 года

Факс получили в обед. Вместо того, чтобы идти в институт и в пивнушке напротив обсуждать с друзьями перипетии минувшего лета, я загрузился проблемами с отправкой денег и оформлением документов. Жорик весь день названивал из Вроцлава, рушил наши с Мариной мозги указаниями, замечаниями, поправками и прочим. Сначала порадовал сообщением о скорых поставках импортного дефицита. Сообщил, что взял на пробу восемь фур шампанского «Спуманте», ликеров «Боллс» и «Чин-чин», водки «Попофф» и неизвестных природе польских вин с красивыми этикетками. Потом предупредил, что задержится еще на неделю, дабы лично проследить за отгрузкой, и тут же завалил бухгалтерию факсами договоров поставки, которые Марина должна переправить Антону. Ветеранский фонд числился московским грузополучателем.

Так и сделали.

После двухчасовых разбирательств с Антоновским бухгалтером Фимой, мы послали Жорику реквизиты фонда, позарез нужные полякам для оформления инвойсов и прочих сопроводительных документов. Также по Жориной указке, я на пару с Мариной два дня составлял договор о совместной деятельности с Антоновским фондом. Олег Викторович флегматично печатал платежки и каждые полчаса, после очередного Жориного звонка, вносил изменения в графу «сумма платежа». В среду сто девяносто тысяч долларов отправилось в Польшу. На расчетных счетах денег не хватило, три дня довносили наличными. Под это дело мне пришлось составлять дополнительные примечания к договору и исправлять четыре акта. Марина тоже всю неделю напропалую перезванивалась с Фимой и корпела над какими-то бумажками.

Когда Жорик в пятницу днем вернулся из Польши, я был заморочен вконец. За прошедшие две недели на меня свалилась куча бумаг, не давая ни единой возможности выкарабкаться. Народ продолжал исправно нести деньги, которые тут же отвозились к Вадиму, чтобы обезналичиться и отправиться на расчетный счет ветеранского фонда. Наличные деньги в сейфах фонда не задерживались. У нас ничего не было, кроме десяти тысяч долларов, оставленных Жориком на всякий пожарный. И те кончились в пятницу утром – выплатили сотрудникам зарплату. Штрафы я похерил, премии в отсутствие Жорика выплачивать остерегся. Себе выписал сто баксов. В моем сейфе стало пусто, как в общажном холодильнике. Так и доложил Жорику без утайки.

Жорик пометался по оффису, как тигр в клетке, потерзал бумаги, принесенные в подтверждение произведенных операций с финансами. Потом сунул голову в пустой сейф, уточнил, сколько налика отвезено Вадиму за время его отсутствия.

– Сорок две тысячи.

– Пучеглазый чего-то мутит. Мне сказал, что тридцать восемь. Надо будет пообещать ему знакомство с Карабасом.

Потом вздохнул и свалил куда-то.

Я пошел отдавать распоряжения насчет очередной пятничной пьянки. Традиции чекового фонда следовало блюсти.

71 - пора становиться капиталистами

4 сентября 1993г.
суббота

– Пора становиться капиталистами. Документы на участие в чековом аукционе поданы. Кроме нас никого не будет. Ты вместе с директором получаешь по сорок процентов, коллективу останется двадцать на пососать.

– Какой завод?

– Трансформаторный в Хрякино, это рядом. По Горьковскому шоссе десять километров. Правда все трансформаторы после аукциона отгрузят в Латвию ломом цветных металлов. Оборудование тоже. Это условие директора. Да ты не переживай. Нам склад нужен. Скоро фуры придут. Куда бухло ставить? А на заводе цеха огромные, и железнодорожные пути имеются. Будет куда вагоны разгружать.

– Какие вагоны?

– С товаром.

Я ничего не понял из Жориного бреда. Абсолютно. Суббота всегда была днем строительства новых планов, но сейчас Жорика занесло совсем вдаль.

Жора перехватил мой удивленный взгляд и пояснил, что с поляками тер беседы не по разовому контракту, а по самым натуральным револьверным поставкам. Теперь наш бизнес прост и ясен. Заказ на алкоголь оформлен до конца года. Отныне Вадик бесперебойно творит чудеса – превращает нал в безнал. Антону достаются результаты волшебств, то есть безналичные рубли на расчетном счете ветеранского фонда, которые Фима конвертирует в доллары и отсылает полякам. Через пару недель мы получаем груз без таможенных проблем. С безразмерными льготами Антона надо не фуры, а эшелоны гнать.

– Какими льготами? – переспросил я.

– Ветеранскими. Антон же инвалид Афгана, дурак контуженный, и, кроме как вышибать мозги, ничего не умеет. Государство отвечать за него не хочет. Понимаешь: пенсия, лечение, жилье и все такое денег стоит. А у государства их нет, разворовано еще до нас. Поэтому таким, как Антон, предоставили возможность зарабатывать на коммерсантах. Можно, конечно, морды бить. Но, как заметил Антон, это вчерашний день. Лучше гнать грузы безо всяких таможенных платежей и иметь с этого копейку. А если такое право им не предоставить, они от безделья начнут отрывать головы всем подряд. Ты бы что выбрал?

– Пусть гонит.

– Вот и я о том же. В общем, сейчас мотанусь к Антону. На днях фуры подъедут. Надо по деталям потереть. Договоренности застолбить и запротоколировать.

Жорик захватил распечатки по итогам работы и был таков. Я вернулся в кабинет, сел за стол, посмотрел в окно, задумался, вспоминая выезд к Антону. Нехилые льготы предоставлены ветерану. Может себе позволить особняк в Хамовниках, квартиру на Поварской, дома в Подмосковье, иномарки, все дела. Хороша ветеранская копейка!

72 - Прома импэкс

6 сентября – 13 сентября 1993 года

«Прома импэкс», контора, которую мы с Вадимом зарегистрировали месяц назад, приступила к работе. Жорик сказал, как отрезал: «Все, хватит тебе с ваучерами колупаться. В фонде процесс налажен. Пора конкретный бизнес поднимать. Кроме тебя некому. ИО директора в «Русском горизонте» назначим Марину. Не возражаешь?»

Я не возражал.

Жорик продолжил тезисом, что сотрудникам нужна морковка, а лучшая морковка – это карьерный рост. Тут же предложил взъерошить морковную грядку. Назначить Олега Викторовича главбухом фонда, на его место перевести кассира Лену, а в кассу пересадить самую аккуратную из сотрудниц операционного зала – Юленьку. Взамен Юли никого не брать. Операционисты справятся втроем.

И с этим я согласился. Незатейливую комбинацию с карьерным ростом отдельных сотрудников Жорик подытожил возгласом: «Так держать!» Потом пояснил, что фонд заработной платы в сухом остатке уменьшился за счет того, что одним работником стало меньше. При этом у продвинувшихся по службе работников выросли должностные оклады, а прочим подан пример – есть куда расти! За дело товарищи!!! Можно за три месяца сделать карьеру. Таким образом возникают воодушевление и…

Жорик замолчал. Видимо, подбирал слова, не представляя, что еще может возникнуть у трудового коллектива вместе с воодушевлением.

Я заранее кивнул головой, пусть растут, делают и возникают. Дела в «Русском горизонте» давно налажены, Жорик из Точмеха съезжать не собирается. Надсмотрщик есть, значит справятся без меня.

– Верно мыслишь! – поддержал Жорик, прекратив мучиться со словами про мотивацию коллектива. Переключил внимание на грядущий бизнес. – Значит так, Ромка! Будешь самостоятельно поднимать торговлю алкоголем. Чтобы не светить чековый фонд, наладим бизнес в Калязинском. Иди, сдавай дела Марине.

На следующий день я бродил по второму этажу над рестораном «Терем» и со знанием дела планировал меблирование будущих кабинетов. За мной по пятам следовали Юрик и Гена, институтские друзья, вызвавшиеся помочь за гонорар и перспективы. Я посулил им денежные должности, если дела пойдут нормально. Жорик поначалу бредил идеей устроить в «Прому Импэкс» родственников всяких директоров продуктовых баз и продовольственных рынков, но успехов на этом поприще не имел. Встретил меня с утра возле «Терема», расстроено махнул рукой, мол, когда еще разберусь с кунаками, так что начинай со своими ребятишками. Занимайте пустые кабинеты, их там два, кажется. А я пойду с Вадиком потрещу, не до вас.

Я, Юрик и Гена оглядели фронт работ и быстро, слаженно освободили выделяемые под торговлю помещения от рухляди. Оставили на местах лишь столы, стулья и шкафы. Покупку новой мебели Жорик не рекомендовал. Объяснил, что торгашам, в отличие от финансистов, понты ни к чему. Достаточно компьютера, кассы и гибкой системы скидок. Самое то для бизнеса, ориентированного не на засер мозгов, а на извлечение прибыли. Потом Гена поехал с Василичем в Точмех покупать в «Димкоме» оргтехнику. Я с Юриком спустился вниз, в «Терем». Там мы с умным видом употребили по чашечке эспрессо, обсудили вкратце, чем и как будем заниматься. Вернулись на второй этаж, столкнулись нос к носу с Жориком, который тут же устроил обзорную экскурсию и знакомство с местными обитателями:

– Значит так. Только что с Вадиком общался, уяснил расстановку. Смотрите! Вот здесь, здесь и там Кирилл с рекламным агентством размещается. Столько места им ни к чему. Киря киряет, мерзавец, по-черному. На бизнес забил, появляется через раз. Хорошо, что на работу Машку взяли. Так, где она? Ага! Знакомьтесь. Мария – сотрудник. Роман Викторович – директор. Юрий – менеджер. Так, пошли дальше.

Мы переместились в пустую комнату. Жорик продолжил:

– Маха пашет как оголтелая. Отрабатывает за себя и за Кирилла. Надо зарплату повышать, но есть момент. Агентство не развивается, прибыль не приносит. Поэтому зарплата – фиксированная. Агентству оставим два кабинета. Тот, в котором Маша колупается, и Кирюхин. Ясно?

– Ясно. Показывай дальше.

Жорик показал комнаты, которые я видел месяц назад. Никаких изменений: кабинет Вадика, кабинет менеджеров и касса. Тут же пообщались с Вадимовскими сотрудниками – Галиной Сергеевной, Андрюшей и Олей. Расстроили известием, что один из двух имеющихся телефонных номеров забираем. Взамен пообещали кучу импортного алкоголя по дешевке, вернулись к себе. Жорик взъерошил макушку, махнул рукой: «Эх-ма, кабы денег тьма! Ладно, гуляйте. Кирилл перетопчется. Оставим его агентству только вон ту комнату с Машкой. А вы забирайте остальное! Чего мелочиться?»

Мы внимательно осмотрели полученные площади – целых четыре комнаты вместо двух первоначально намеченных, подумали и решили, что небольшой кабинет с окном во двор я оставлю за собой. Менеджерам Гене и Юре выделим самую большую комнату. Два оставшихся кабинета в случае удачного развития событий отдадим финансистам. Значит, потом придется покупать еще один компьютер и машинку для пересчета денег, а также нанимать на работу бухгалтера и кассира. На этих предположениях Жорик посоветовал не частить с покупками и не суетиться с наймом новых сотрудников, а дожидаться первых итогов. Вдруг дела не пойдут. Потом махнул рукой, мол, разбирайтесь сами, а мне пора!

Уехал в Точмех. Взамен подъехал Гена с компьютером и принтером.

Я дал команду: «За работу!»

К вечеру мы оборудовали менеджерскую комнату оргтехникой, тяпнули по бутылке пива, закрыли полученные помещения, переместились к метро. Еще употребили по пиву, обсуждая московский рынок алкогольной продукции. Выяснили, что знаний у нас ровно ноль на троих, лишь общие представления с этой стороны прилавка. На той стороне никто не был. Более того, даже в самом страшном сне никто не представлял, что придет время и мы там окажемся. В довершение всех бед, никто не понимал, как правильно вести документооборот фирмы. Абсолютно! Нужны грамотные люди в помощь. Сами не справимся.

После третьей бутылки ребята отправились в общагу, а я, обескураженный и озадаченный, поехал в фонд. Поспешил обсудить с Жориком принципы работы с алкоголем, поднять вопрос по финансовой отчетности, провентилировать кадровую политику и заодно проведать, как справляются без меня.

Жорик первым делом доложил, что справляются замечательно, а потом заверил по пунктам, что с водкой работать легче легкого – это раз, первые три месяца отчетность побоку – это два, и сманивать народ из фонда категорически исключено – это три. По третьему пункту прошелся подробно:

– У фондовских зарплаты заоблачные. Меньше косаря никто не получает. Гореть на работе они не обучены, без нас с тобой в полном порядке. Пахать от зари до зари привычки нет. Ты лучше найди пацанчиков каких-нибудь смышленных, чтобы вкалывали круглосуточно.

– Юрик с Геной такие, отвечаю. Непонятно, чего с бумагами делать. Мы же как свиньи в апельсинах. Никогда с торговлей дела не имели. Бухгалтер точно нужен. И кассир!

– Ну, на первых порах вашу бухгалтерию будет Марина вести. Потянет. Работы в «Горизонте» нет никакой. Да и не торкает ее руководящая должность. Хочет главбухом работать. Наверное, ее к тебе передвинем. Она не из золотой молодежи. Сработаетесь.

– А с кассой как?

– Все замечательно. Деньги Оля будет принимать.

– Какая Оля?

– Кассир пучеглазого. Ты все равно наличку будешь скидывать ему. Поэтому, пока втроем справляйтесь. Понятно?

– Да.

– А теперь смотри. Вот бумаги по первой поставке, вот по второй...

Жорик разложил на столе, потом сгреб в кучу и передал мне документы по польскому импорту. Порекомендовал собрать с утра ребят, чтоб хорошенько разобраться в закупленном ассортименте, поделить обязанности, кто за что отвечает, и приступить к работе. Первое, самое главное – дать через Машу рекламу везде, где только можно, от «Известий» с «Коммерсантом» до «Коптевского вестника». Второе – обзвонить конторы, торгующие алкоголем, выяснить текущие цены на рынке, нарисовать свои, такие же, не забывая сверяться с ценой закупки. Наценка должна быть не меньше тридцати процентов, лучше – пятьдесят, а еще лучше – сто. Также, не забыть продумать способы отгрузки товара покупателям, потому что склад находится на дальних выселках, не всякий покупатель доберется до Хрякина. Может, имеет смысл пару комнат выделить под оперативный склад или с Настей договориться, у ней кажется, пустовало что-то и т.д. и т.п. Ворох вопросов высыпал Жорик. Потом посоветовал искать ответы самостоятельно, выделил две тысячи долларов на расходы и свалил по каким-то важным делам.

На следующий день я с головой погрузился в руководство фирмой. Первым делом составил список привозимого алкоголя – сорок шесть позиций. Распечатал в трех экземплярах, один из которых вручил Юрику с просьбой заняться обзвоном оптовых контор. Пусть представляется купчиком из глухомани, нагрянувшим в Белокаменную и теперь интересующимся, что почем. На Гену возложил обязанности по организации складского дела в Хрякино. Жора заверил, что тамошние заводчане в курсе. Давно работу бросили, сидят сложа ручки, лузгают семечки, ждут не дождутся инвесторов. Поэтому я вызвал на пару часов Василича, перепоручил его Гене и с напутствием: «Нужно организовать склад, чтоб была охрана, разгрузка-погрузка, все дела!» отправил однокашника в Хрякино, снабдив пятьюстами долларов на непредвиденные нужды.

Потом я переключился на ценообразование, сверяясь с Юриными докладами и почесывая в изумлении затылок. Оказалось, что некоторые позиции дешевле было купить в Москве. Непонятно. Пришлось погружаться в проблему с головой и разбираться, почему польский «Барензигель» в полтора раза дороже румынского и в два раза дешевле немецкого, чем отличаются друг от друга один и тот же полусухой «Кабернет» болгарского, польского или венгерского разлива и прочее, прочее, прочее…

Мои прежние обязанности казались ковырянием зубочисткой на фоне головоломок, свалившихся с открытием «Промы».

Неделя пролетела как один день.

Вторая неделя началась с давно ожидавшегося известия. Приехала фура! Завтра растаможат!!! Я и Юрик сели за составление прайс-листа. Гена кое-как запихал в портфель целую скирду всяческих документов и отправился к Фиме в фонд, причем не общественным транспортом, а на «Торусе», как важный менеджер. Василича волевым решением Жоры перевели в полное распоряжение «Промы Импэкс» с условием, что расходы на зарплату и бензин будут оплачены с предстоящих прибылей.

73 - торговля алкоголем

13 сентября – 16 сентября 1993 года

Торговля алкоголем – непредсказуемое и крайне нервное мероприятие. Со складом в Хрякино Жорик промахнулся. Предложение смотаться за город и там затовариться все покупатели дружно проигнорировали. Они желали щупать оплаченное здесь и сейчас, то есть в Калязинском переулке. Мифические крупнооптовые закупщики с чемоданами долларов, о которых грезил Жорик, не появились. Вместо них суетились хозяева привокзальных ларьков, считавшие деньгами синие и розовые брикеты засаленных купюр, перетянутые резинками от бигудей. Пришлось специально для ларечников гонять из Хрякина «Газон» с вермутами, водкой и шампанским, разгружать во дворе, перетаскивать на второй этаж, устраивать толчею и тесноту, продавать, переносить, выдавать. Уф...

В общем, через день схему работы кардинально поменяли. «Газон» числился заводской собственностью, и Жорик больше месяца приятельствовал с директором завода, поэтому грузовик с водителем поступил в полное наше распоряжение за пятнадцать тысяч рублей в день плюс бензин. Разгружать грузовик посчитали гусарством. Тупо загоняли во двор и осуществляли выдачу товара с колес. В оффисе стало просторней. Юрик сидел в кузове «Газона», я за компьютером. Покупатели заскакивали только за тем, чтобы скинуть наличные кассирше Оленьке и получить от меня накладную. Василича с «Торусом» вернули в «Русский горизонт» за ненадобностью.

К концу недели мы установили контакты с десятком клиентов, обещавших стать постоянными при отсутствии косяков с нашей стороны, и, что важнее, научились вежливо отказывать ловкачам, требующим гарантий и скидок. Хмурили брови, напоминали первые три заповеди российского купца:

– Не верь, не бойся, не проси! Деньги в кассу, товар на бочку!!! Гарантии только в морге и на государственных оптовых базах, еще не приватизированных. Здесь законы волчьи.

Не нравится?

Следующий!

В общем, делали так, как велел Жорик в кратком инструктаже перед началом торговой деятельности. Он оказался прав. Покупателей ничто не пугало. В материальном плане результаты первой недели работы оказались лихими. «Прома Импэкс» выручила три тысячи долларов, из которых восемьсот считались чистой прибылью. Эх!

В пятницу вечером распечатали коробку с вермутом и небольшой компанией – я, Юрик, Гена плюс присоседившаяся Маша – задушевно отметили окончание первой рабочей недели.

74 - в субботу утром

16 сентября 1993 года
суббота
10-00

В субботу утром я отзвонил Жорику с вопросом, куда выдвигаться. Имел сомнения в целесообразности своего появления в Точмехе. Все бумаги, нужные для бесед о настоящем и будущем, находились в оффисе на Калязинском. Тащить промовскую бухгалтерию в Нагатино казалось неразумным. Жорик мои предположения подтвердил. Предложил двигаться в «Терем» и ожидать его прибытия к «после обеда».

В пятнадцать тридцать мы сидели в уголке, попивали кофе, посматривали на документы, принесенные со второго этажа. Я не представлял, что такое ассортиментная матрица, и грустил. Для Жорика сыпавшего терминами, это понятие, как показалось, было наиважнейшим, почти как для Ленина – кино. Он рылся в бумагах, заглядывал в ежедневник, косился на лежавший рядом календарик, бурчал ругательства под нос, черкал в блокноте, а в самом конце назвал компанию «Прома Импэкс» расписными молодчиками, пацанами не промах… богатырями, одним словом. Отложив бумаги в сторону, он поинтересовался, на каких условиях шуршат Гена с Юрой. Я сперва напомнил, что неделю назад получил совет много не платить, а воодушевлять премией. Потом доложил, что принял основой схему компании «Влад Трейдинг» – сто пятьдесят баксов зарплата плюс премия в размере одного процента от продаж каждому. Если дела пойдут, за месяц ребята поимеют по триста баксов. Фантастические деньги для студента! Жорик хмыкнул, подумал пару минут и заявил, что схема на рост продаж не направлена, а потому в корне неправильна. Срать он хотел на то, какие суммы для студента фантастические, а какие реалистические. Зарплаты должны быть по делу. Надо брать быка за рога, а не за вымя. Тем более вымя у быка отсутствует! Поэтому предлагается другой принцип. Платим оклад каждую неделю в размере тридцати долларов, плюс премию на ту же сумму при выполнении плана и десять процентов с каждого доллара сверх плана.

Я посчитал, засомневался:

– Какой смысл? Приблизительно то же самое и выйдет. Чуть больше или меньше трехсот. Что-то я не уверен в такой схеме.

– Отличная схема. Прикол в том, что план будет расти каждую неделю на двадцать процентов. Но при этом, если пацаны попыхтят чуть-чуть сверх плана, будет возможность хорошо нажиться. Понятно?

– Не совсем. На следующей неделе три шестьсот надо сдать?

– Сдашь, не сомневайся. Проблемы начнутся, когда сто тысяч в неделю заколачивать будешь. Вот тогда придется план корректировать.

– Чего? Какие сто тыщ?

– Успокойся. Надо стремиться к этому. Получится или нет – другой вопрос. Ваша задача не в том, чтобы продать коробку ликеров и жизни радоваться. Нет! Ваша задача – каждую неделю находить по десять-двадцать новых клиентов, каждый из которых – платежеспособный оптимист, настроенный на длительное сотрудничество!

– Не получится. Возможностей мало. У нас всего один «газон» и нет склада нормального.

– Организуем... Хм… Попытаемся организовать… Пессимистов и мизантропов нам не надо. Вроде как у Насти подвал пустует. Подожди, я сейчас.

Жорик медленно встал и отошел в направлении бара. Вернулся с Анастасией Игоревной под ручку. Оба присели за стол. Жорик порылся в портфеле, вытащил пачку бумаг, положил перед Настей:

– Наливай! С тебя причитается!

Настя передвинула бумаги поближе, глянула вскользь, задержалась взглядом на первом и предпоследнем листах, посветлела, заулыбалась:

– За такое не жалко. Миша, два «Хеннесси»!

– Бутылку! – поправил Жорик и потянулся к Насте. Похоже, рассчитывал на обоюдный поцелуй взасос. Не получилось. Анастасия Игоревна, ловко вывернувшись, зафиксировала чмок на брыльке и тут же вскочила, поспешила к бармену.

– Переоформили долю Семеныча на Игоревну. Теперь Настюха тут полновластная хозяйка. Хм, что-то не спешит рассыпаться в благодарностях, – расстроился вслух Жорик, потом глянул на Мишу, вертевшего в руках бутылку:

– Не стесняйся, ставь. Деньги есть, повод тоже!

Потом обратился с вопросом к новоиспеченной директрисе:

– Обмывать будем или нет? Смотри, если зажмешь, удачи не видать!

– Сейчас обмоем, – отмахнулась Настя. – Дай с закусками разобраться.

Пока Настя отдавала распоряжения персоналу по поводу грядущего банкета, Жорик успел пожаловаться на «Русский горизонт». На прошедшей неделе второй раз выплачивали дивиденды, естественно с ажитациями, очередями и прочими «здесь вас не стояло!». В отличие от августа, фокус не проканал. Темпы роста пошли на убыль. Число принесенных денег оказалось в полтора раза больше выданного, всего лишь. С такой тенденцией в октябре придется раздать все, что принесли в сентябре. Выхода два. Первый, простой, классический – исчезнуть. Как писалось в книжках: до свиданья, друг мой, без руки, без слова, не грусти и не печаль бровей. Второй посложнее, заковыристей – серьезно вкладываться в рекламу на телевидении и в прессе. Как говорится, оглушить трехпалым свистом в бабушку и в бога душу мать, после чего привлекать новых вкладчиков. Старые вкладчики повадились получать дивиденды и тут же сваливать, несмотря на создаваемые препоны. Сотрудники доложили, что возникла уйма контор с шоколадными условиями, просто сумасшедшими. Обещают тысячу процентов годовых!!! Конкуренты нарисовались, мать их ети!

– Какие конкуренты? – поразился я. Казалось, что отъем денег у трудящихся исключительно Жоркина прерогатива.

– По телевизору и в газетах не видал?

– Ящик не смотрю, прессу не читаю. Времени нет.

– Так вот, считай: Хопер, Телемаркет, Дока-пицца, Русский Дом Селенга, Тибет, МММ и хрен знает кто еще.

– Хм.

– Здесь не хм. Здесь тихий ужас. Если бы у нас в планах было срубить бабла и валить по тихому, базара нет. Подняли бы процент по вкладу раза в три и стригли бы баранов дальше. Но валить жалко, сорокет в оффис вкрячили. Тем более, c бухлом дела пошли. Чувствую, «Прома Импэкс» поднимется до конца года. Так что, придется фонд аккуратно подводить к закрытию. Оп! К столу зовут.

Мы прекратили обсуждение дел, на этот раз окончательно. Напротив бара сервировали стол, к которому нас энергично подзывала Аня, сотрудница «Терема», отвечавшая за калькуляцию блюд. На звание «калькулятор» она обижалась.

Мы с Жориком пересели к празднующим. Тут же к столу, заставленному закусками, подошла Настя с бутылкой водки. Коньяк уже красовался посреди салатиков, аппетайзеров и прочей околоалкогольной снеди.

Новоявленный директор ресторана скомандовала:

– Разливаем! Выпиваем!

Миша в момент раскупорил бутылки, плеснул по полста грамм водки Насте, Ане и себе, глянул вопросительно на нас. Жорик отказался, я вслед за ним. В Мишиной руке тут же оказалась бутылка «Хеннесси» и ух! мой и Жорин бокалы от души наполнили коньяком.

Как только Анастасия Игоревна разместилась во главе стола, Жорик с бокалом в руке вскочил, предложил тост за руководителя нового типа, вышедшего из коллектива, и просто за прекрасную во всех смыслах девушку Настю. Тост поддержали с воодушевлением. Выпили. Потом витиеватое предложение в полсотни слов иносказаний завернул Михаил. Убедительно согласились. Выпили. Аня тоже что-то воодушевленное прощебетала. Не возражали. Выпили. Завершал я. Доложил, что безмерно рад знакомству с таким замечательным коллективом и еще больше – знакомству с такой замечательной руководительницей. Выпили.

К шести вечера, когда в ресторан потянулись первые гости, наш маленький банкетик рассосался. Повеселевшие сотрудники «Терема» распределились по рабочим местам. Мы с Жориком переместились на свое место, за столик, давно ставший нашим по субботам – самый дальний от входа.

Тут же принесли телятину, салаты, перед Жорой поставили графинчик водки, передо мной – кружку «Хайнекена». Жорик помотал отрицательно головой, мол, традиции традициями, но сегодня употребляем коньяк. Смешивать алкоголь не будем. Указал Жанне на притыренный с банкетного стола «Хеннесси». Жанна, пожав плечами, отнесла водку с пивом в бар. Я поинтересовался:

– Что сегодня делаем?

– Ничего. Как всегда бухаем. Суббота же.

Я помнил, какой сегодня день. Полтора месяца по субботам занимал с Жориком этот столик, к восьми часам присоединялся Вадим с очередной девушкой и мы начинали культурно отдыхать. На отдых уходило три часа. Потом я среднеупитым образом ехал в одиночестве домой. Сегодня сложилось непривычно. Начали рано, уже в пять. По всем подсчетам получалось, что к приезду Вадима я могу скопытиться.

– А ты не части. До одиннадцати протянешь, – посоветовал Жорик. – Ну, давай, за «Прому Импэкс»!

Мы чокнулись, пригубили коньяк, закусили. Жорик достал блокнотик, черкнул что-то. Меня всегда тревожили такие жесты. Казалось, что моя жизнь, как и жизнь прочих граждан, вписанных в блокнотик, является подобием таблицы Брадиса, где все рассчитано с точностью до десятого знака. Надо только указать тангенс, косинус или мантиссу. Ответ будет однозначный. Впрочем, сейчас поводом для писанины явилась Настя. Она тоже ехала в тот злосчастный вечер в метро. Буквально полчаса назад, выпивая за прекрасную во всех смыслах даму, я восстановил в памяти, как судорожно домогались ее прелестей танкисты. Решил уточнить у Жорика:

– Я правильно понял, что директорская должность была ее мечтой?

– Не совсем. Мечтала стать хозяйкой ресторанчика в Отрадном. Любого, лишь бы поближе к дому. Она на Олонецкой улице живет. Пожелала общепит рядом с домом в собственность, чтоб быть там владычицей полноправной.

– Будешь выполнять?

– Не-а. Ездить далеко. Проще тут квартиру купить. У меня знакомые расселяют коммуналку в Овчинниковском. Как освоится в «Тереме», так сразу туда ее переселим со всей семьей.

– Больше она ничего не хотела?

– Да ей больше ничего не надо. Муж есть, автослесарь при деле. Побухивает, правда, но без этого слесарям никак. Дочке десять лет. В три школы ходит, музыкальную, спортивную и обычную. Во всех на хорошем счету. Было бы дочурке лет побольше, может Настюха еще чего вспомнила. А так она в полном порядке. Ей для полного счастья своего ресторанчика не хватает.

Я обзавидовался, как мало же отдельным гражданкам надо – свой ресторанчик рядом с домом и все. Ничего больше. Вздохнул. Вспомнил, что в Жорином блокноте еще одиннадцать фамилий. Заинтересовался:

– Есть такие люди, которым все пожелания выполнены? Которые всё получили?

– Пока двое таких, Верочка и Вадим, – Жорик заглянул в блокнот. – Верунчик хотела квартиру в центре Москвы, не обязательно в собственность. Ага, еще иномарку новую, из автосалона. Можно по доверенности. Ну и мужчинку со стоячим. Больше ей ничего не надо. Все, что просила, поимела. Вадим хотел работу без начальников и со свободным графиком, а также зарплату в тысячу долларов. В первый день нашей встречи ему все организовали. Остальные в разработке.

Я пригубил коньяк, задумался над словом «разработка». Значит, я тоже в разработке, пока Вадим жизни радуется. Прагматичный Вадик оказался прав. Вместо того, чтобы гоняться за эфемерными мечтаниями и пожеланиями, он односложно, как бывалый зеленщик на рынке, назначил цену своей мечте. Получив указанную сумму, погрузился в радость и веселье, словно в повседневную рутину. Приходил в оффис к обеду, до восьми вечера резался на компьютере в «Винг Коммандер» и «Цивилизацию», потом зависал в «Тереме» до полуночи. По субботам ездил на дискотеки. Спускал все деньги в ноль и не парился.

А я в угоду смутному пожеланию чего-то неясного, непонятного, пахал с утра до вечера и получал сто долларов в неделю, которые потратить ни на что не мог. Шесть дней в неделю с утра до вечера торчал на работе. Раз в неделю приезжала Верочка. Мы с ней занимались сексом. Стоп! Получается, это я – тот самый мужчинка со стоячим? Смешно и нелепо. В любом случае она забирала пятьдесят баксов на бензин и оставляла меня в пустой квартире. После Верочки я выбирался на улицу и прогуливался окрестными переулками. Бродил от Тверской до Поварской, заглядывал на Патриарший, сидел на скамеечке и к девяти вечера возвращался домой. Больше никаких развлечений. Ну, может, еще видеомагнитофон гонял. Все.

Последние три месяца были похожи один на другой. Ничего в моей жизни по большому счету не изменилось. Добавились рабочие будни, ничем не отличающиеся друг от друга. Я получил рутину и тягомотину взамен тоски и безденежья. Никакой разницы. В понедельник будет то же, что в стихе: «Умрешь, начнешь опять сначала и повторится все как встарь...»

75 - я ошибался

20 – 25 сентября 1993 года

Я ошибался. С понедельника стало много хуже. Сразу выяснилось, что с работой мы не справляемся. Вышла реклама в центральной прессе. На контору обрушился шквал звонков. Юрик, сидевший на телефоне, кажется, голову потерял. С какого-то момента начал заговариваться, будто мы торгуем алкоголем бельгийского происхождения. Я поправлять не стал. При отпускной цене полтора доллара за бутылку какая разница, польская она или бельгийская? Я тоже зашивался с приемом денег и отгрузкой. Вместо ларечников потянулись магазинщики. Покупали гораздо больше по объему, при этом напирали на ассортимент. На одного покупателя теперь приходилось до двадцати отпускаемых позиций.

Я сидел в кабинете и видел перед собой огромную шумную очередь. Все хотели купить по ящичку того, сего и этого, и еще чего-нибудь на пробу. Я вбивал накладные, распечатывал, сверялся с наличием, обнаруживал несоответствие, вбивал цифры заново, параллельно участвуя в перебранке с покупателями. Объявлял, что «Спуманте» и «Барензигель» кончились, зато в изобилии имеются «Кабернет» с «Мерлотом», вермут «Чинтини» и водка «Попофф». Народ ругался, матерился и морщился как от зубной боли. В их ларьках бормотуха популярностью не пользовалось. Только сладкие ликеры с шампанским для бонвиванов и спирт «Рояль» для пролетариев.

При упоминании последнего я вспомнил, что фура со спиртом уже в пути. Правда, не «Рояль», а какая-то другая жидкость, то ли «Голд», то ли «Сильвер». Надо бы отзвонить Жорику, справиться, чего и как с поставками. Не забыть бы поплакаться на нехватку кадров в «Проме». Непорядок, когда отгрузку товаров производит Петр Андреич, спешно нанятый сторож «Терема». И вообще, надо срочно обсудить возможность расширения фирмы, все равно комнаты пустуют. Также надо бы спуститься в «Терем» и окончательно договориться с Настей насчет склада. Она не спешила отдавать распоряжения, чтоб из подвала выносили ресторанную труху.

Времени категорически не хватало ни на что. Вокруг шумели, кричали, взывали к совести и обещали табло начистить распаренные покупатели, клюнувшие на массированную рекламу. Две трети грозилось больше никогда здесь не показываться, оставшаяся треть требовала скидок. Я в какой-то момент потерял интерес к происходящему. Молча выслушивал ругань про обещанные по телефону ликеры, взамен которых подсовывают фуфло, которое так и быть купят, но в два раза дешевле, ладно, на треть дешевле, иначе кулаком в торец либо барсеткой по кумполу, на выбор... Сжав зубы, составлял накладные и перезревшей невестой ждал вечера, чтобы встретиться наконец с Жориком. Надо срочно узнать, какие фуры приедут на этой неделе – это первый вопрос. Вопрос номер два – расширение штата, безотлагательное, как минимум двукратное. Вопрос номер три – склад.

К семи вечера, когда поток клиентов иссяк, я сообщил Юрику, что зарплатная схема поменялась. Перерасчет будет производиться еженедельно. Тут же выдал сто двадцать долларов, получку за прошлую неделю на двоих. Половина – Юрику, другая половина – Гене, пропадавшему с утра до вечера в Хрякино. Потом объяснил новую формулу расчета зарплаты. Юрик почесал репу, но как человек практичный и разумный, быстро сообразил, что пока есть наплыв покупателей, схема выгодна. Ударили по рукам. Он поехал в общагу; я поставил галочку в ежедневнике, позвонил Жорику. Доложился по сумме вырученной за день – тыща баксов!!!, и обозначил, что появились нерешенные вопросы. Надо бы обсудить. Безотлагательно!

Жора обещал подъехать где-то через полчаса и попросил заказать еды, как всегда – стейк и триста грамм водки. Весь день в разъездах, с утра маковой росинки во рту не было.

76 - спустившись в «Терем»

25 сентября 1993 года
20-00

Спустившись в «Терем», я поразился. Анастасия Игоревна против обыкновения восседала в зале, за столиком возле бара, вся из себя осанистая, важная. Что-то в ее облике неуловимо поменялось. Глазом не заметить, но от Насти исходили флюиды – вот сидит мудрый руководитель, который вдумчиво направляет, отечески наставляет и вдохновенно мобилизует подопечный коллектив.

Точно. Еще одним счастливым человеком стало больше. Другого счастливого человека я наблюдал вчера. Полтора часа, которые Верочка провела в моей квартире, позволили придти к выводу, что она вполне и безусловно счастлива. В ее жизни не осталось места сомнениям и унынию. Все было расписано на годы вперед. При сем при том, ожидаемое расписное будущее окажется довеском к уже полученным атрибутам счастья – квартире, машине и занятию любимым делом. Кажется, возможность шить джинсы «Версаче» и тут же продавать в розницу была для Верочки гораздо большим делом, чем реализация простых лимитчицких стремлений. Это воплощались в жизнь сокровенные фантазии детства, мечты с младых ногтей и по сию пору. Не зря же закончила текстильный институт. Мечтала о соперничестве на равных с европейскими домами моды. Получилось.

Так же красиво получилось у Вадима, третьего счастливчика, встреченного мной. Он спустился в «Терем» пару минут назад. Уселся напротив, залпом осушил шотик с модным коктейлем «Б-52», подожженным официанткой Светой, и теперь зубоскалил, вертел глазами, жизни радовался в ожидании семужки. Поди неплохо! Имел под боком почти родной ресторан, где можно наесться, напиться, обсвинячиться от души, с утра получить счет и передать бухгалтеру. Пусть в конце недели скалькулирует все траты и оплатит по безналу.

Я чуть пригубил пива, вспомнил, что сам в «Тереме» столуюсь на таких же шоколадных условиях. Но радости мне это не приносит. Почему? Боюсь стать счастливым? Нет, не боюсь. Наоборот, истово желаю! Пугает неизвестность? Не могу представить что случится, когда очередь дойдет до меня, и Жорик росчерком пера в блокноте воплотит в реальность все, о чем мечталось?

Нет, нет, нет!

О плохом думать не хотелось! Я залпом махнул треть кружки, оглядел помещение. Понедельник был пустым днем, но сегодня публика разместилась в непривычно большом количестве. За столом у сцены восседал Чича с атлетами. У бара попивали коктейльчики Настя с Аней. В углу столовались я и Вадим. Образовывали сообща равнобедренный треугольник. Все местные в сборе. Посторонними гражданами занято восемь столиков. Впрочем, посторонними они могли считаться условно. Не раз и не два наблюдались тут. Похоже, все окрестные коммерсанты считали шиком ведение переговоров в «Тереме». Более того, мне казалось, что Жорик лично знал всех переговорщиков. Появляясь в ресторане, он непременно бросался с распростертыми объятиями к каждому гостю, возглашая: «Рад видеть! Где пропадал? Как дела?!» Являл собой само дружелюбие и доброжелательность, не переступая впрочем грань панибратства.

Вот и сейчас, войдя в «Терем», Жорик облобызался со всеми присутствовавшими, задержался возле Насти, потом подсел к нашему с Вадимом столику. Поздоровался, выслушал пожелания и просьбы, подумал, ответил. Вопросы, терзавшие меня, Жорик решил c ходу, но сначала поставил задачу. Сообщил, что на неделе получим три фуры, а это больше пятидесяти тысяч бутылок. Надо за пару недель продать хотя бы треть, потому что «Русский горизонт» будет дивиденды выплачивать, похоже, что в последний раз. Понадобится кэш, тысяч сорок минимум. Потом фонд еще месячишко покоптит, отобъет сорокет и сгинет в дыму перемен. Всех сотрудников фонда разгонять смысла не имеет. Толковых ребятишек можно оставить. Есть на карандаше два человечка, которых можно переподписать в «Прому». Поэтому до конца октября дергаться не следует. Если невозможно справиться своими силами, можно нанять пару студентов, но чтобы без обид, с испытательным сроком. Как раз к ноябрю будет ясно, кто чего стоит. А по поводу склада все очень просто.

Жорик отправился к Насте, посидел за ее столиком минут десять, вернулся с доброй вестью. Настя не возражает! Подвал, неотапливаемый, необъятный, забитый рухлядью, загаженный крысами, можно забирать под склад хоть завтра. «Терему» не нужен.

С утра я разрывался на части. Вызывал дератизаторов для борьбы с грызунами, передавал дела Юрику, двух новых ребят из общаги – Павлика и Вовку – вводил в суть торговых операций, усаживал за телефон, учил деловому общению. Клиентам, звонящим по рекламе в первый раз, рекомендовал беззастенчиво врать, что товар на складе есть, можно приезжать и покупать. Тем, кто обращается не в первый раз, – докладывать, что отдельные позиции вот-вот закончатся. Какие непонятно, мол, морока с документами. В общем, тоже приезжайте, дорогие покупатели, разберемся на месте. Потом я метался между вторым этажом и подвалом, расчищал место под склад и договаривался через Жору с заводом о сверхурочной работе «Газона», сулил двойные выплаты водителю. В полдень отправил машину за очередной партией алкоголя. В шесть вечера получил от Генки сообщение, что машина выехала обратно. В итоге всей компанией застряли на работе до двенадцати ночи. Перегружали содержимое подъехавшего «Газона» в подвал.

В среду дела пошли чуть повеселее, появились какие-никакие складские запасы, расширился ассортимент. Работать стало чуть попроще, но все-равно нелегко и очень нервно. Число клиентов росло с каждым днем ровной арифметической прогрессией. «Газон» делал по три рейса в день и все равно на складе постоянно чего-то не хватало.

К концу недели вместо намеченных Жориком трех тысяч шестисот долларов мы достигли отметки в девять тысяч восемьсот. Я посчитал обещанную ребятам зарплату и чуть не свалился со стула. Получилось по шестьсот восемьдесят долларов на брата. Это уже работа в убыток получалась. Что-то не так. Потянулся было к телефону, чтобы отзвонить Жорику справочно, однако вовремя сообразил, что ребят стало больше. Десять центов премии с каждого сверхпланового доллара надо делить на четверых. Пересчитал зарплату еще раз. Получилось по двести пятнадцать долларов на человека за одну неделю работы. Опять много. Все-равно пришлось звонить Жорику и объяснять, что на фонд зарплаты уходит около тысячи долларов.

Жорик меня не слушал. Оборвал на полуслове, сказал, что занят край и, вообще, ему сейчас не до зарплатных схем. Тут ваучер рухнул с девяти баксов до семи с половиной, доллар подскочил с тысячи ста до полутора тыщ, Белый дом бурлит контрреволюционными идеями и вообще, ему не до алкашки. Предложил поступать так, как сочту нужным, имея при этом в виду, что обещанное лучше отдавать. Если, конечно, планирую работать с ребятами дальше. Выплачивать зарплату в обязательном порядке рублями, которые лежат в кассе у Вадима.

Работать с ребятами я планировал и в любом случае обещанное заплатил бы. Пошел к Вадиму и выяснил, что доллар стабилизировался на отметке тысяча триста. Рублей в кассе килограммов пять, то есть очень много. Я выписал зарплату и выдал каждому трудовому герою по двести восемьдесят тысяч рублей. Герои ахнули.

Мы заказали стол в «Тереме». Ребята деловито разместились, вперились взглядами в меню. Я, кивнув официантке Жанне: «как всегда», с интересом поглядывал на друзей, готовых взорваться от счастья. Они не ожидали грандиозных выплат и теперь радостно проставлялись с первой геройской зарплаты. Деловито рыскали взглядами по столбцам меню, пихали друг друга в бок: «А это? А это? А это?» Не было у них наставника, как у меня, который заказал бы просто и душевно: «Водочки вкусненькой и закуски какой-нибудь». Я пока не мог отвлечься на подсказки и разъяснения. Прихватил с собой ежедневник и продолжил черкать цифры – получено, выдано, зарплата, аренда, реклама, транспортные расходы и т.д. Завязал с бухгалтерией, когда принесли водку и салаты. Перед тем, как захлопнуть ежедневник, с легким воодушевлением отметил, что чистая прибыль за неделю составила три с половиной тысячи долларов, несмотря на скачки валютного курса и стычки в руководстве страны. За рубли мы не торговали, все цены прописаны в СКВ, и, что бы ни происходило вокруг, измениться они не могли. Доллар и бундесмарка были непоколебимы.

За это выпили. Потом я предупредил работничков, чтоб не слишком радовались. На следующей неделе план будет двенадцать тысяч. Как договаривались – план по продажам будет расти каждую неделю на двадцать процентов от достигнутого. Придется пыжиться пуще прежнего. Ребята заверили, что за такие деньги зайца в поле лопатой загоняют. Я согласился. За такие деньги можно побегать с высунутым языком на плече. Выпили еще. В десять вечера я оставил ребят праздновать дальше, а сам поехал домой с сотней долларов в кармане. Моя зарплата не зависела ни от чего.

77 - к концу сентября

26 сентября – 1 октября 1993 года

К концу сентября я по-прежнему ни разу не появился в институте. Был абсолютно, напрочь, наглухо, четырнадцать часов в сутки загружен работой. Схема, выстроенная Жориком, сбоев не давала. Люди несли в фонд наличные, которые ежедневно инкассировались Севой и передавались Вадиму. Тот превращал наличность в безналичку и отправлял Фиме. Фима на следующий день конвертировал рубли в доллары и отсылал полякам. Обратным маршрутом – из Вроцлава в Москву – два-три раза в неделю выезжали фуры, груженые алкоголем. Жорик умудрился заключить полтора десятка контрактов, которые требовалось оплатить кровь из носу еще вчера. Бесперебойно, каждый день мы слали в Польшу все деньги, попадавшие в наши руки, до копейки, до цента, до пфеннига.

Жорик, похоже, знал, что скоро свалится на Москву напасть. Может случайно, а, может, он так спланировал, но в одночасье, как только в Верховном Совете забузили, алкоголь превратился в дефицит. Мы на ура торговали со стопроцентной наценкой всем, что завозилось, и все равно склад к вечеру пустел. Я еле приползал домой, добитый, убитый усталостью. Валился на кровать, тут же вскакивал. Черт! Уже утро! На работу!

Наша компания действовала слаженно, как единый механизм. Каждый отвечал за определенный фронт работ.

Гена взвалил на себя обязанности по Хрякинскому складу, немногочисленные, необременительные, но крайне ответственные. Первая обязанность – принимать по накладной фуры с таможни. Вторая – загружать согласно заявки «Газон», челночивший до Калязинского и обратно. Работа муторная, нудная, требующая адского внимания и прилежания, как раз для Генки. Никто бы не справился, только он. К тому же на нем лежала обязанность по ежедневному составлению отчетов по складским остаткам, который вечером, уже в общаге, нужно было передать Юрику. Геннадию мы не завидовали, а он лишь похохатывал, мол, работенка у него как у сторожа: – Весь день сиди на диванчике да научные журналы почитывай. Хорохорился, наверное.

В оффисе обязанности разделились автоматом. Пашка – известный врун, болтун и хохотун – общался с клиентами. Записывал их пожелания, сравнивал с нашими возможностями, составлял заявки и передавал Юрику. Дотошный скрупулезный Юрец тут же сверялся с отчетами по алкоголю, либо имеющемуся в подвале, либо находящемуся в пути, и выписывал накладные. Если алкоголь присутствовал только в Генкином отчете, то есть на Хрякинском складе, тут же составлялась заявка для Гены и формулировалось обещание клиенту, что завтра кровь из носу испрашиваемое завезут. Клиенты роптали, но отправлялись в подвал, где верховодил силач Вовка. Ему десять коробок наверх подогнать – легкая разминка.

На телефонные звонки отвечала Оксана, Юркина подружка, обладавшая роскошным голосом. Мы приняли ее на работу за оклад полтораста долларов в месяц, кратко объяснили суть работы, сунули под нос прайс-лист и забыли. Лишь в конце недели сообразили, что в конторе появился супер-работник, вернее, супер-работница, закрывшая своим бархатным тембром самый сложный участок работы – общение с клиентами по телефону. Также в начале недели два дня у нас шаманил Серега, компьютерщик из Точмеха. Он написал программу, выписывающую накладные и тут же обсчитывающую остатки алкоголя в подвале, отладил, протестировал, установил еще два компьютера – Пашке и мне, в момент протянул локальную сеть и был таков. Умчался в свою программистскую берлогу, в Точмех, обозвав нас пожаром в дурдоме во время наводнения. В чем-то Серега был прав. Прием ваучеров и выплата дивидендов занятие сто крат интеллигентнее, чем продажа дешевого бухла ларечникам. Тем не менее мы были благодарны Сереге в пояс. С введением компьютерного учета ералаш в работе уменьшился до невидимых величин, практически исчез. Компьютеризация навела порядок в складских бумагах и принесла заметное облегчение Юрику и Пашке.

На волне радости, мы тут же увеличили число компьютеров с трех до пяти, негоже Оксане и Вовке находиться на обочине прогресса. Серьезным делом заняты, пусть имеют доступ к информации. В среду программное обеспечение заработало во всю мощь пяти процессоров. В четверг стало ясно, что расслабляться и праздновать время не пришло. Всплыло другое проблемное место – склад. Сколько бы рейсов «Газон» не делал, чего бы Гена ни отгружал, к полудню подвал наполовину пустел. Клиенты, прибывавшие после обеда, рисковали получить не то, что нужно, а то, что осталось. В этом случае на весь этаж раздавалась громкая ругань, «Прома Импэкс» обзывалась сельмагом фуфельным и автолавкой без колес, а также другими нехорошими словами. Впрочем, торгаши – Паша и Юрик – ничуть не оскорблялись. Отпихивались от клиентов советом пораньше вставать и стряпали очередной заказ Геннадию.

Я же, как лицо ответственное за доброе имя конторы, обеспокоился проблемой всерьез. Первым делом уразумел, что имел ввиду Жорик, когда бурчал: «Тут с ассортиментной матрицей без бутылки не разобраться». К середине четверга я разобрался, на трезвую голову, без бутылки, лишь три чашки двойного эспрессо выдул для активизации мыслительных процессов.

Сначала сообразил поставить цель – все пункты Вовкиного отчета должны оставаться заполненными, то есть каждая позиция прайс-листа должна присутствовать на складе в любое время дня и ночи. В крайнем случае, одна позиция из двух похожих. Тщательно изучил статистику продаж. Поломал голову изрядно, но составил список ходовых товаров, с которым ознакомил Юрика с Пашкой. Те подумали, добавили пару позиций и пообещали сегодня же вечером передать список Гене, чтобы впредь грузил указанные напитки от души, с тройным запасом. Пусть простаивают под боком, а не в Хрякино.

Разобравшись с матрицей, я переключил внимание на очереди перед Павликом и на складе. Полдня размышлений ни к чему не привели, хоть тресни. Решил сходить в «Терем» перекусить, может чего привидется.

Как только я сел за стол, привиделся легким уколом в мозжечок Генка, мающийся бездельем в Хрякино. Или не привиделся? Может я головой стукнулся, когда откидывался назад на спинку стула и стену задел невзначай? Без разницы. Решение найдено. Пока заглатывал наспех обед, в голове вспыхивали умные мысли, одна другой ярче.

Спустя час я инструктировал Юрика. Сначала объявил, что по многочисленным просьбам закупающихся граждан вводятся скидки размером пять и десять процентов. Пояснил, что скидки предоставляются при одном условии – получение товара на складе в Хрякино. Пять процентов для мелких клиентов, десять для солидных, тех, кто тарится крупным оптом от тысячи долларов. Юрик кивнул головой, передал Пашке, мол, гони всех, кто скидок жаждет, в область на главный склад. Я уселся за телефон, принялся названивать Гене. Следовало предупредить, что синекура кончилась, наступил черед напряженных трудодней.

Как впоследствии показали отчеты, решение оказалось верным. Крупные клиенты сообразили, что десять процентов скидки от стоимости товара в три-четыре тысячи долларов – неплохой повод, чтобы глянуть на подмосковные красоты. Очередь в оффисе заметно поредела, но это проявилось со временем, через пару недель. Зато другая проблема нарисовалась через час. Качественная связь с заводом отсутствовала, присутствовали шум и треск на древнем коммутаторе. Второпях купленный и тут же выданный Генке пейджер не выручил. Операторы пейджинговой компании путались в диктуемых накладных, как второгодники в деепричастных оборотах. Тьфу!!!

Я оказался под грудой дел, суматохой явлений. Никуда не успевал, ничего не понимал, плелся на поводу событий, не имея никаких представлений о стратегии и тактике бизнеса. Успеть бы проследить за оплатой, получить список клиентов, отправленных на склад, дозвониться до Генки, объяснить, что следует выдавать клиентам сегодня, а что отгружать «Проме» завтра, выйти на связь с Фимой, поругаться из-за тягомотины с растаможкой, сбегать в кабинет к Вадиму и поскандалить из-за денег, что лежат наличным грузом в сейфе, в то время как их надо отправлять в Антоновский фонд на конверт. Крутился, как тысяча драных белок в колесе, лишь для того, чтобы под вечер оказаться один на один с цифрами в ежедневнике – приход, расход, доход. С утра опять запрыгивал в колесо...

78 - на третьей неделе самостоятельной работы

1 октября 1993г.

На третьей неделе самостоятельной работы, я остановился лишь раз, в пятницу. Сначала битый час потратил на переговоры с Генкой, отгружавшим товар клиенту и путавшим все на свете. Книжкин друг на неделю позже нас понял, что водку торговать – это не «Науку и Жизнь» почитывать. С меня семь потов сошло, пока докричался до Генки в Хрякино и все популярно объяснил. Потом взвинченный, растревоженный помчался к Вадиму, чтобы разобраться с очередными зависшими платежами для Фимы, и застыл как вкопанный. Вадим шокировал по полной программе. Стандартно отбрехиваться – клиент безнал перечислил, но бабки не дошли, то ли наш, то ли ихний банк крутит-вертит – он не стал. Наоборот, махнул рукой, мол, все ерунда, труха и пыль, рассосется, не суетись, не парься, все будет хорошо. Потом, важно посопел и заявил, что собирается замутить сегодня-завтра собственный банчок.

– Гонишь? – не поверил я. – Ты позавчера клялся Жоре, что геморрой растянется на полгода.

– Обещал. А теперь обещаю другое, подумаешь, опечатка в пресс-релизе. Тут чудака одного подогнали. Весь пакет документов готов, да он напрягся из-за бучи с Верховным Советом. Решил в Чехию валить с билетом в один конец. Я мужичонку перехватил. Сейчас Жорик подъедет, обсудим. Чудак сотку хочет за документы. Название банка только поменяем. «Севзапавтодорстройремонтбанк» мне совершенно не нравится.

– А какое нравится?

– Амидавкнаб.

– Что за хрень?

– Это Банк Вадима наоборот.

Заскочивший в кабинет Жорик, чуть не подавился чебуреком.

– Ни хрена себе палиндромчик! Нужен креатив попроще. Твоя фамилия какая? Трошкин? Значит, «Ватробанк» и никаких гвоздей. Показывай, за что сотку просят.

Я в обсуждении банковской документации участвовать не стал, своих дел громоздилось выше крыши. Устремился к Оксанке. Она с компьютерной базой перемудрила. Сулила клиентам море разливанное спирта, давно проданного, в ту же неделю, как получили фуру с таможни. Следующая ожидалась на днях.

В полседьмого Вадим заглянул ко мне в кабинет и позвал немедленно нахлобучиться коньяком, отметить рождение банка. Я отмахнулся: освобожусь попозже, двигай в «Терем» без меня. Забот полон рот, без коньяка нахлобучен по самые гланды.

Выписал ребятам зарплату, попутно радуясь росту оборота до восемнадцати тысяч долларов, еще больше удивляясь прозорливости Жорика. Такими темпами отметки в сто тысяч достигнем к декабрю. На этой неделе ребята заработали по двести десять долларов. Молодцы, стахановцы каптруда! Я выписал Оксане шестьдесят два доллара премии, придвинул калькулятор, чтобы зарплаты перевести в рубли, но вовремя опомнился. С прошлой недели, как начались события вокруг Верховного совета, мы перестали принимать российские деньги, только доллары. Рубли игнорировались напрочь, и меня это радовало. Проще считать отпускные цены и прибыль. Итак, девятьсот два доллара вынь и положь на зарплату коллективу, потом себе стольник. Впрочем, после пары секунд размышлений я решил, что трудился никак не меньше Оксаны, и выписал себе еще соточку.

Итак, в сухом остатке имеем тысячу сто два доллара зарплаты, плюс четыреста долларов расходов на аренду помещений и грузовика, реклама обошлась в шестьсот. Я достал листок, сложил цифры прихода столбиком, умножил на пятьдесят процентов… стоп, неправильно! извлек пятьдесят процентов, вычел две сто. Ух! Вышло почти семь тысяч долларов чистой прибыли за неделю работы! «Русский горизонт» приносил денег больше, факт. Но то были неправильные деньги. Хорошо, что я свалил сюда, на Калязинский. Здесь деньги зарабатываются честно! За год можно заработать триста пятьдесят тысяч, а через три года достичь рубежа в миллион. Купить белые штаны, бриолин в литровой банке и солнечные очки «Барберрис», а потом отчалить в турпоездку по загранкам!

Я воодушевился, выписал расходный чек, сам же подписал, пошел к Ольге, кассиру Вадима. Ребята тем временем вызвали со склада Вовку с тремя бутылками «Спуманте». В прошлый раз после вермута все маялись животами. «Спуманте», со слов покупателей, подобных недостатков не имело. Как только я выдал ребятам зарплату, они раскупорили бутылки, разлили шипучку по чайным чашкам, расселись вокруг Пашкиного стола. Я вздохнул, вспомнив, как цивилизованно отмечали окончание недели в фонде. Культурно попивали качественный алкоголь, закусывали сервелатами и наутро пузом не страдали. Здесь коллектив хлебал польскую бормотень и заедал синюшними пирожками, рискуя не вспомнить с утра свои ФИО и ПМЖ. Еще раз вздохнул, уже о будущем. Недельной давности пьянку в «Тереме» Жорик категорически осудил и, более того, строго-настрого запретил злоупотреблять с сотрудниками в ресторанах и прочих злачных местах. Разрешил сливаться с работниками в праздничном экстазе в исключительных случаях – Новый год, Восьмое марта и День рождения фирмы. Очень жаль.

Я смотрел на ребят и понимал: вот она, настоящая банда, готовая пахать с утра и до утра, без претензий ко мне и жалости к себе. Двести долларов в неделю, где они столько заработают? Я точно знал, что подобные деньжища заколачивают лишь удачливые финансисты, беспринципные коррупционеры да золотые детки, пристроенные на теплые места, подобные «Русскому горизонту».

Я в третий раз вздохнул, сказал: «Ладно, управляйтесь без меня», отхлебнул из чашки и спустился вниз, в «Терем». Нужно было обсудить пару вопросов с Жориком, обещавшим подъехать в восьмом часу.

Жорик и Вадим сидели за столом с бутылкой «Хеннесси» и закусками. Я заказал пива, отошел помыть руки, вернулся, поразился. На столе лежали бежевые визитки. Взял в руки, повертел. Картон в блестяшках с витиеватой надписью, приятный на ощупь. Так, а что же написано?... Оп-па! «Роман Викторович Песков, заместитель Председателя Правления, АКБ «Ватробанк», Москва, Научный проезд, д.6»

Жорик тут же прокомментировал: «Через дорогу оперативная полиграфия открылась. Напечатают за три дня любую бумажку. А если хорошо договориться – нарисуют за три часа, но только черным цветом. Пальцем не три, а то размажешь.»

Я удивленно глянул на Жорика. Зампред – это хорошо, но в честь чего? И что значит указанный в визитке адрес? Банк будет вместе с фондом располагаться? Жорик понял без слов, сразу ответил:

– Зампред, потому что в банке участвуют твои деньги. Банк будет располагаться не вместе с фондом, а вместо фонда.

– Как это?

– Закрываем «Русский горизонт» до ноября. На следующей неделе в последний раз дивиденды платим. Потом персонал сокращаем. Останутся только операционистки. Дотянем, пока банк не зарегистрируют, и все. Нет фонда! Вместо него «Ватробанк» рассадим!

– Серьезно?

– Серьезней не бывает. Да, ладно, не переживай. Работников на улицу никто не гонит. Персонал из фонда переведем в банк. С работой знакомы. Ничего нового. Видится это так. В операционном зале все по старому оставим, только перегородку поставим. А в коридорчике все меняем с понедельника. Будем помещение под банковские фичи затачивать. Всякое разное оборудование ставить и народ по новому рассаживать. Не возражаешь, если Вадим твой кабинет займет?

– Нет, конечно. Пусть занимает.

Проблемы с размещением банка и закрытием фонда меня не тревожили. Накрывало с головой другое – приближение Нового года. Чтобы хорошо подготовиться к предпраздничному ажиотажу, следовало формировать на складе новогодний ассортимент, слать полякам уточнения к заказам. Помимо ларечников и мелких магазинщиков в «Прому» потянулись солидные покупатели, готовые осторожно вести разговор о предоплате за декабрьские поставки шампанского и ликеров. Пришло время серьезных переговоров, в ведении которых я совершенно не разбирался. Какие могут быть хитрости и тонкости в навязывании своей точки зрения и прочего?

Жора махнул рукой:

– Ерунда это все! Какие еще тонкости? Поляки ассортимент менять не будут. Ориентируйся на подписанные контракты. Если чего-то не хватает, заказывай дополнительно и оплачивай. Бабок лишних у нас нет, поэтому собирай аванс с клиентов. Объяви двадцать процентов скидки с предоплаты за два месяца, и десять – если один месяц! Всё! Перетопчутся! В других местах даже этого не предложат. Давай наливай!

79 - я проснулся позже обычного

2 октября 1993 года
суббота

Я проснулся позже обычного, около одиннадцати дня. Глянул на календарь. Есть! Не обманул. Второе октября! День рождения Махатмы Ганди, ну и мой тоже. Все-таки дожил до двадцатиоднолетия, хотя три месяца назад очень в этом сомневался.

Повалявшись в постели с полчаса, я встал, послонялся по квартире, сварил кофе. С чашкой в руке занял место на диванчике. Видак включать не стал, затеял философствование. Помусолил список жизненных свершений за двадцать один год, обнулил. Представил грядущие подвиги, восхитился, задумался, тоже обнулил. Понял окончательно, что я есть игрушка в Жоркиных руках. Надо жить моментом. Есть только сегодня, будущего нет. Переключил внимание на циферблат часов, тикавших над головой. Не успев посчитать количество минут, оставшихся до полудня, переключил внимание на телефон. Позвонила Верочка.

После обмена звукорядами «приветкакделаотлично», я получил информацию, что завтрашняя встреча должна быть перенесена на утро, часов на десять, не позже. Подивившись такой категоричности. я согласился, пару раз поддакнул Верочкиным сетованиям по поводу неустойчивости валютного курса рубля и вернул телефонную трубку на исходную позицию. Посидев минут десять без движения, я встал, улыбнулся, предположил: «Если б Верочка прознала о моем дне рождения, что бы подарила?» После секундной паузы сам себе ответил – рубашку. Больше нечего. Ее голова двадцать четыре часа в сутки забита тряпками.

Я подошел к платяному шкафу, открыл, скользнул взглядом по дюжине рубашек, ни разу не надеванных. Вздохнул. Голова Верочки двадцать четыре часа в сутки забита тряпками. Так же, как у меня – алкоголем. И никакой личной жизни у обоих, кроме быстрого перепиха раз в неделю.

Подумалось, что в честь дня рождения можно заняться собой. Пойти куда-нибудь, невзначай познакомиться с милой девушкой, свидание назначить, потом цветы подарить, в кино пригласить… что там еще делают влюбленные? Да! Ну конечно же влюбиться, потерять голову, сочинять стишки, ждать звонка, звонить и перезванивать, нервничать, страдать, томиться в ожидании новой встречи. Ах, как хорошо было бы, если бы я знал, где можно познакомиться с девушкой, ради которой можно забыть про работу!

Я бросил взгляд на часы. Без четверти час. Время завязывать с мечтаниями и возвращаться в реальную жизнь. Пора собираться в «Терем». Много дел намечено на сегодня – похвастать перед Жориком достижениями, покумекать над перспективами, потом употребить спиртные напитки. Хм, надо бы для ребят поляну накрыть, как полагается, а с деньгами творится непонятное. Моя зарплата как была сто долларов в неделю, так и осталась. Впрочем, вчера выписал себе двести. Не густо. Может, обсудить с Жориком мою цифру прописью, предусмотреть щедрые бонусы по итогам…

Распахнулась дверь. В квартиру ворвался Жорик, как будто дожидавшийся, когда его помянут. Он подскочил ко мне, дернул пару раз за уши, видимо поздравляя с днюхой. Потом потрататакал что-то бравурное на мотив «коровапукнуласлегка убиларыжегобыка неподнима-я хвос-ти-ка!» Сунул руку в карман красного пиджака, достал конверт, шлепнул им по кончику моего носа и вручил...

Нет, не так. Неправда!

Я вырвал из Жоркиных рук конвертик, воодушевленный ожиданием крупной суммы, распечатал... ахнул... Точно! Десять раз по сто баксов!!! И тут же новенькие водительские права с моими ФИО и фотографией!

– Не может быть!

Жорик засмеялся:

– Может, может! Все нормально. Настоящие, не переживай. У Севы есть гаишники знакомые. Через них мастырили. Поехали, обмоем.

По дороге Жорик уточнил, умею ли я водить машину. Пришлось в десятый, наверное, раз подтверждать, что да, умею, у папы «москвич» по кличке «маргарин». Каждое лето самолично катался вокруг дачи и по окрестностям...

Жорик выслушивать до конца не стал, махнул головой: «Верю!». Потом сообщил, что снимает Василича с «Торуса» и сажает на свой «Мерин». Ему надоело самолично баранку тягать. Очень напрягают деловые встречи, пьянки-гулянки и гаишники с трубочками, как факиры из кустов. За сентябрь тысячу баксов потратил на взятки, а не пить никак нельзя. Компаньоны обидятся. Пока я переваривал новость с «Торусом», Жорик продолжил тему. Посоветовал не париться с навыками вождения. Пообещал, что Василич выдаст все секреты водительского мастерства до того, как пересядет на «Мерин». Будет каждое утро заезжать за мной на «Торусе», усаживать за руль и обучать премудростям. Рулить под его руководством придется ровно до тех пор, пока не освоюсь в транспортном потоке города-героя Москвы. С суматошным движением поперек всех правил нахрапом не справиться. Нужен бывалый инструктор.

На этом остановились. Припарковали «Мерин» во дворе «Терема» и пошли обмывать права, день рождения, рост продаж и так далее до самого позднего вечера.

Я был необычайно воодушевлен. Какое прекрасное абсолютное совершеннолетие! Надо бы потом в общагу смотаться и перед ребятами проставиться.

Не получилось.

В воскресенье ни свет, ни заря примчалась Верочка, трахнула меня, потом усадила в «Гольф» и повезла в Лужники. Ехать пришлось окольными путями, потому что тут и там дороги были перекрыты протестующими гражданами. Мы на политику не отвлекались, ибо преследовали простую и понятную цель. По мнению Верочки, я одевался как последний лимитчик с дальних предгорий. Следовало исправить ситуацию немедленно. События последних дней ажиотажа на рынке не обещали. Верочка сразу заявила, что все покупатели разбежались по демонстрациям, в торговых рядах остались бездельничать одни торгаши. Самое время с чувством, с толком пройтись по точкам и в спокойной обстановке, без толчеи и ругани прибарахлиться.

По приезду на рынок, пришлось покорно примерять безо всяких примерочных кабинок это, вот это и вон то, потом перемещаться в другой павильон, к Тамаре, оттуда возвращаться назад, потому что Тамара просит в два раза дороже, чем Роза, отправляться к Розе, по дороге узнавать про Зою, которая валит всех ценой, сворачивать к Зое, понимать, что предлагаемое палево стоит у цыган в десять раз дешевле, уж лучше вернуться к Тамаре, которая настоящей фирмой торгует, потом...

Домой вернулись в восемь вечера. Я в два захода перетащил пакеты с покупками из Вериной машины в квартиру, потом напутствовал ее, чтоб не попала в лапы революционных мародеров, и рухнул спать. Сил не было. Ни на что.

80 - мы сидели в комнатушке, пялились в ящик

4 октября 1993 года
понедельник

Мы сидели в комнатушке, пялились в ящик, установленный Юриком, изредка отвлекались на редких клиентов. Канал Си-Эн-Эн транслировал картинку Новоарбатского моста с танком, лупившим прямой наводкой по Белому дому. Вовка, отслуживший два года героическим артиллером в Советской Армии, стрельбу сопровождал едкими комментариями. Их общий смысл сводился к тому, что набрали в войска рахитосов по объявлению, засадить как следует не могут…

Внезапно в комнату ворвался Жорик, радостный, воодушевленный, в эйфории с макушки до пят. Не глянув на пальбу в ящике, забурлил, завулканировал:

– Ах, как же распрекрасно все получается! Ну, просто восхитительно! Лучше придумать нельзя! Так, Ромка, собирайся в пять сек, едем! Ребята без тебя управятся!

По приезду в «Русский горизонт» Жорик первым делом приказал повесить на дверях табличку «Технический перерыв». Вторым делом собрал в переговорной комнате коллектив и сообщил, что соединенноштатские инвесторы баталией в центре Москвы напуганы, финансировать фонд отказываются, лопочут непонятные слова, типа, форс-мажор, транзакшн форбидден, цигель-цигель, все дела. Деньги акционерам обязательно вернут, потом, после сражений. Дивиденды за сентябрь будут выплачены особым порядком под личную ответственность управляющего, то есть Жорика. Всем спасибо. Просьба занять рабочие места и ждать последующих указаний. Да, чуть не забыл. Зарплату выдадут в полном объеме, премии тоже, как обещано. И самое последнее. Желающие могут перейти на работу во вновь создающийся «Ватробанк» с сохранением всех преференций и прочего. В «Русском горизонте» ловить нечего. Кончился.

Обескураженные сотрудники разбрелись по местам. Жорик заперся в кабинете с Мариной и Наташей, чтобы потолковать минуты две о чем-то важном и секретном. Потом помчался к Любочке составлять списки больших людей, которым следует вернуть деньги с процентами в обязательном порядке. По возвращении из секретариата Жорик озадачил сотрудников фонда тем же вопросом вопросов – составлением списков родных и близких, доверивших накопления чековому фонду «Русский горизонт». Судьба прочих вкладчиков его не интересовала.

Я сначала хвостиком следовал за Жориком, потом устроился в Серегиной комнатушке. Рассматривал пустую курилку за окном и размышлял, зачем меня сюда привезли. С прошлой недели оставалась куча незавершенных дел в Калязинском Еще мне не терпелось узнать, чем закончилось пуляние фугасами по Белому дому.

Скучал недолго. Потрясая списками акционеров, Жорик ворвался в комнату и поделился планами на будущее:

– Легко отделались. Выплатим полтинник серьезным людям и можно закрываться без претензий. Ромка, смотри! Есть возможность переехать в соседнее здание, в «Металлснаб». Я с их директором позавчера бухал. Ельцина он недолюбливает, но Хасбулатова просто терпеть не может. На этом и сошлись! Смотри, как только Руцкого с шоблой уконтропупят, мы можем взять в аренду в «Металлснабе» третий этаж, весь подчистую, и склады. Твою банду с Калязинского туда перетащим. Давай подумай, чего и как мутить. Я в танки верю. Руцкой долго не протянет. Поэтому, пора готовиться к переезду. Смотри. Своих ребят ставь начальниками отделов. Заслужили. По должностям сам раскидывай. Отделов выше крыши – торговый, складской, транспортный, закупка, прочее. Присовокупи к ним Костю с Маринкой из фонда. Ребята толковые, к тебе перейдут. Остальных фондовских пристроим к Вадику в банк. С бумазеями работать обучены, справятся. Ясно? Ну, давай. Вали на Калязинский, обсуждай с пацанами, чего и как. И не забудь! Позавчера договорились, что ты начинаешь «Торусом» рулить. Вспомнил? Давай, к Василичу марш! Ну, пока! Под танки не угодите!

Выпалил на одном дыхании и был таков, помчался дальше. Я вслед за ним вышел в коридор, постоял с ворохом растерянных мыслей. Крутанул в голове услышанное, разложил по пунктам с подпунктами и, разобравшись в общей канве указаний, поспешил исполнять. Первым делом зашел в комнату охраны, поглядел минут пять на танк в телевизоре, стоявший там же, стрелявший так же, без всяких перспектив для опального вице-президента. Потом позвал Василича к машине. Тот был в курсе, что скоро пересаживаться ему на Жоркин «Мерседес». Сразу скомандовал: «Давай сидай за руль. Начинай обучаться прямо сейчас!»

Так и сделали. Попылили в «Терем». Я, воодушевленный, преисполненный и распаренный от напряжения, орудовал автомобильными органами управления. Справа, расслабленным пассажиром восседал Василич, предугадывавший мои действия наперед и тут же советовавший не спешить, осмотреться и лишь потом либо поддавливать педальку, либо вертеть баранку.

Доехали до «Терема» без единого приключения. Против всех опасений, с первым самостоятельным вождением я справился на твердую тройку. По подсказке Василича левую ногу поджал под себя, а правой щекотал педали газа и тормоза. Возникли небольшие сложности с перестроениями из ряда в ряд, слишком резко крутил руль, но к концу пути приспособился. После папиного «Москвича» автомобиль с автоматической коробкой передач и гидроусилителем руля показался детской игрушкой.

По приезду на Калязинский, я усадил Василича за стол в «Тереме». Пусть сначала отобедает, а затем с душистым чаем и пирожными в ассортименте ждет окончания рабочего дня. На вечер мы спланировали небольшие покатушки для усвоения навыков.

Я поднялся наверх. Созвал коллектив и порадовал известием, что «Проме» выделили целый этаж! А также целый склад! Настоящий! Полтыщи квадратов!!! Помните ангар в Нагатино, где мебель стояла? Теперь весь наш! Ура!!!

Пережив совместные восторги, я уединился в кабинете, чтоб ребята праздными вопросами не докучали. Начал прикидывать план последующих мероприятий. Не по-детски озадачился. Возможно, первый раз в жизни передо мной встал вопрос, который касался действующего предприятия с многотысячным оборотом и который мог решиться только мной. Жорик самоустранился. Ребята вообще не представляли о чем речь. Тяжесть решения всех вопросов с переездом разом рухнула на мои плечи.

Так! Спокойно! По пунктам.

Каким образом осуществлять переезд? Закрываться здесь и открываться на новом месте через пару дней? Не выгодно. Можем потерять клиентов. Имеет смысл переезжать постепенно. Еще лучше, если сможем работу на Калязинском не прерывать, а в «Металлснабе» начинать и продолжать. Именно так. Начинать и продолжать. Никаких помех для этого нет и не предвидится! Надо прикинуть количество персонала и затраты, потом оценить насколько выгодно ведение двух оффисов параллельно, потом распределить обязанности, вспомнить о Гене, работа которого станет в два раза тяжелее…

Вроде как разобрался. Уф. Полегчало…

Я глянул на часы. Семнадцать часов. Война войной, но надо бы перекусить и поколесить по окраинам до наступления комендантского часа. Василич, наверное, обпился чаю на год вперед и будет рад поездке по Замоскворчечью, Орехово-Борисову и Бирюлеву с окрестностями. В центр соваться резона нет, а вот опробовать Варшавку с подворотнями – самое то. Когда еще представится возможность прокатиться с бывалым инструктором по совершенно пустым улицам? Не каждый день в столицу войска вводят.

81 - душа пела

8 октября 1993 года
пятница
10-05

Душа пела соловьем. Первая половина осени пролетела бесподобно. Бизнес «Промы Импэкс» уподобился лавине. В первое мгновение – легкий шепот снежинки ни о чем, а потом – хрясь! берегись все живое! всесокрушающий вал снега ломит деревца под корень, сметает и крошит былое в мерзлую пыль. Любое бухло, привозимое от поляков, тут же продавалось с колес. Собранные в «Горизонте» и отправленные во Вроцлав деньги отбились в сорок дней со стопроцентной прибылью. Плюс повалил народ с предоплатой.

Дюжина постоянных клиентов проплатила спирт, только-только пересекший польско-белорусскую границу. Согласились ждать неделю, лишь бы оказаться первыми на выдаче. Один из покупателей, Леша, посулил, если все пройдет нормально, подтянуть ближе к ноябрю серьезных ребят, немногословных, но денежных. Новый год не за горами, легко оплатят три фуры шампанского вперед. Остальные клиенты тоже суетились, прорывались ко мне с коммерческими предложениями, теребили в руках денежные знаки, просили не забыть к середине декабря.

Бывалые хозяева магазинов помнили прошлогодние перебои с алкоголем, боялись поиметь в канун Нового года пустые полки и загодя предлагали аванс за декабрьские поставки. В отличие от них, мы были новичками, случайно оказавшимися на вершине горы. Прошлый год не застали, поэтому с авансами не морочились, особо шустрых просили обождать до ноября, мол, есть проблемы, о которых знать не следует. Пообщаемся ближе к делу. Неизвестно, что будет со страной после всего случившегося. Может, придется «Буратиной» с «Колокольчиком» торговать.

«Спокойствие, только спокойствие!» – требовали мы, но при этом чувствовали, что намечается изрядная запара. Новый год – это не день студента под «Хамовническое пиво» в подъезде. Это гораздо серьезней. Это праздник, который приходит торжественно. Любой половозрелый гражданин обязан употреблять спиртные напитки в ассортименте, из импортных бутылок зеленого стекла с цветной типографской этикеткой. Причем, граждан в Москве и пригородах – прорва!

Нам вдруг стало отчетливо ясно, что встречать предновогодний ажиотаж впятером – безумие. Следовало в срочном порядке набирать сотрудников, обучать и распределять по рабочим местам. Хорошо, что Жорик подсуетился с новым помещением. С его слов, в «Металлснаб» можно въезжать в любое время. Даже поклялся, что устная договоренность о переезде достигнута не простая, а железобетонная! Абсолютно точно! Руцкой арестован. Поэтому весь этаж наш… Потом, предупредил, что понадобится денька два-три, чтобы пофиксить договоренности документально и заодно подготовиться к переезду. Мало ли что может случится в стране с неопределенной политикой… Я не возражал.

По моим оптимистическим прикидкам подготовка оффиса к работе могла занять три дня по минимуму. Затягивать не хотелось. Поэтому с ребятами мозговой штурм, решая, как осуществлять переезд. Доверили текущие дела Оксане и спустились в «Терем». Там заказали по двойному эспрессо с мороженым, задумались.

Думали недолго.

Первым делом, единогласно согласились с моими доводами, что закрывать торговлю на Калязинском неразумно. Решили открываться в «Металлснабе» параллельно и переезжать туда постепенно. Потом распределили руководящие посты. Я самоназначился боссом нового оффиса, Юрика назначил главным менеджером в старом. Попутно определились с терминами. Оффис в Калязинском отныне именовался «старым», оффис в «Металлснабе» – «новым». Потом на пальцах раскидали, кому ехать в новый оффис вместе со мной. Выпало Пашке. Сообразуясь с раскинутым, расписали последующие шаги. Паша находит в общаге толкового пацанчика, передает ему накопленные знания и отправляет в старый оффис общаться с клиентами. Вовка тоже не дремлет, находит в общаге другого пацанчика, физически развитого, делится сокровенными знаниями о складском учете и обороте, после чего отправляет в новый оффис заведовать ангаром. На том и порешили. Разошлись по рабочим местам. Я сел в машину и поехал в Точмех докладываться Жорику и договариваться с руководством «Металлснаба» о переезде.

Доехал без единого замечания со стороны Василича. Не успел машину припарковать, как тот сорвался с пассажирского места. Спешил к Жорику с докладом, что Роман Викторыч – молодец, готовый Найджел Манселл. Может ездить самостоятельно. Видимо, не терпелось Василичу пересесть за руль настоящего лимузина. Жорик постоянно подзуживал пенсионера, что вот-вот на днях махнет «стодевяностого» на «шестисотый», а там «ноблес оближ, шоффё драйвин лимо е тэ сэ».

Впрочем, Василич, мужик правильный, с самого начала не темнил и не мутил. Сразу предупредил меня и Жору, что гнать не будет. Дело серьезное. Как бы то ни было, но неподготовленного Романа Викторовича на дороги общего пользования не выпустит, хоть нобли, хоть оближи. Надо удостовериться, какой из меня водитель-ас. Сегодня Василич, похоже на то, окончательно и бесповоротно убедился, что рулю я мастерски, не отвлекаясь и вписываясь. Я тоже преисполнялся уверенностью, что справлюсь. Трех дней хватило, чтобы почувствовать себя бывалым водилой.

Пока я парковал «Торус» – семь потов сошло, езда задним ходом не давалась – на стоянке появились Жорик и Василич. Они подошли к «сто девяностому», подняли крышку капота, постояли, посмотрели, почесали языками. Василич что-то подергал, сел за руль, вернулся на исходную. Призадумался. Жорик, постояв истуканом минуты три, вдруг резко развернулся и направился ко мне. Я как раз из машины выходил с чувством глубокого удовлетворения. Дверцу захлопнуть не успел, а Жорик вывалил кучу информации. Сразу начал сыпать пунктами.

Пункт первый – с дивидендами все разрешилось распрекрасно. Важных акционеров удовлетворили полностью, а посему всех мелких посылаем в сад и дальше к морю, в следствие чего в заначке образуется лишний полтос. Так почему бы не надуть щеки шире плеч и не приобресть недавно угнанный в Партенкирхене «рубь сорок новьё», чтобы ездить поперек всех улиц – это второй пункт. За «сто девяностого бэу» пучеглазый, поднявшийся на обналичке, чирик дает не глядя – это третий. Ну и самый главный, напоследок – Руцкой упакован надежно. С утра был в «Металлснабе», окончательно договорился о переезде в понедельник. Обкашляно от и до. Через пару-тройку часиков нам отзвонят. Будем договоры подписывать, печатями скреплять и коньяковским обмывать. Оп-ля!

Со всем услышанным я согласился. Тут же оторопел, вспомнив, что одет как прожженный торгаш бухлом – кооперативные джинсы, турецкий свитер и китайская кожаная куртка. Костюм с галстуком остались дома. Срочно переодеться!

Жорик хлопнул по спине: «Не парься! Пойдем не с пустыми руками, а с дензнаками в конверте! Будут рады любому прикиду, даже неформальному. Семейные трусы и майка-алкашка сойдут за фрачную пару! Релакс! Есть дело поважнее мятых штанов. Пойдем, прикинем чё-почём-при чём-на чём!»

82 - запершись в кабинете

8 октября 1993 года
пятница
13-15

Запершись в кабинете, мы с Жориком вынули калькуляторы, подолбили кнопочки. Увидев траты на переезд, расслабились. Суммаризировалось немного, около семи тысяч долларов по максимуму. Махнули по полтинничку отардского за экономию, закусили лимончиком и тут же начертили должностную сетку. Квадратиками – один-три-девять – получилась должностная пирамида.

Подумали немного, вписали Р.В.Пескова в верхний квадрат, в средние – Пашу, Костю и Марину. Тут же придумали названия квадратам – босс-торговля-закупка-бухгалтерия. Принялись черкать нижние квадраты. Ничего путного не навычеркивывалось. Сумели лишь Серегу вписать в квадратик под бухгалтерией, а Гену – в-под закупку и все! Остальные семь должностей остались в сумраке.

Мозги обколошматили в ошметки безрезультатно.

Пришлось вызывать Марину с Костей и сообщать, что с понедельника они будут трудиться в здании напротив. Создается серьезная торговая фирма и лучшие из лучших переводятся туда, ибо с ваучерами в свете случившихся событий покончено. Конечно при условии отсутствия возражений. В общем, флаг в руки, барабан на шею и вперед! Пусть набирают подчиненных и это… там… ну, сами знаете что…

Марина и Костя восприняли известие о переориентации деятельности равнодушно. Мне показалось, что им совершенно все равно, чем заниматься. Как только они покинули кабинет, я вспомнил, что в списке сотрудников они помечались аббревиатурой «ХПЗ». Что сие значило? Жорик объяснять не стал, махнул рукой, мол, потом расшифрую. Тут же высвистал компьютерщика Серегу и с ходу озадачил тремя вопросами:

– готов?

– готов сдавать дела?

– готов заступить на пиздец какую распрекрасную должность руководителя проектом?

Серега на пару секунд впал в ступор, подумал и решил не рисковать. Начал рассуждать в слух, что, в общем-то, с одной стороны: «Да», но с другой стороны, почему бы…

Жорик дослушивать не стал. Вскочил с кресла, хлопнул в ладоши, мотивировал: «Красава! Просто, зверь. Зверьё! Чудовище!!! Ну?! Кому стоишь? Чего дожидаешься? Давай развивайся! Вперед!» После чего отправил в подчинение к Марине. Выталкивая прочь из кабинета, присовокупил напутствие: «Не сцы, Сергуня! Смотри волком и скаль зубы! Сойдешь за грамотного специалиста с опытом работы! В общем, завтра сдавай дела помощнику своему… этому, как его, Артему. Да? Ну, вот. Сдавай дела Артему и двигай с понедельника в «Металлснаб». Четырехэтажный сарай напротив. Будешь компьютерный учет поднимать и возглавлять. Осознал величие задач? А? В общем, там тебя Ромка встретит. Понял? А ты?»

Я тоже кивнул головой. Встречу Серегу на новом рабочем месте с удовольствием. Какие проблемы? Специалисты нужны. Только хотелось бы для начала разобраться, какие действия планировать на понедельник и как предусмотреть проблемы, могущие возникнуть при переезде. Жорик, вытурив Серегу прочь, встал у окна и отчетливо напел: «Девушки пригожие паренька приметили, руку дружбы подали, отвели в забой». Потом ни с того ни с сего начал бредить: «Эх, хорош Масоха. Лет на семьдесят время опередил, совсем как я. Эх, как всегда – wrong time, wrong place».

Жорик умчался по своим делам. Я обескураженный, недоумевающий остался выполнять то, что было поручено. Через пять минут вместе с Мариной, Костей и Сергеем расположился в переговорной комнате. Обложившись бумажками, мы сообща расписали, кто за что отвечает. На правах бывалого специалиста по торговым операциям я обозначил задачи, возникшие перед сколачиваемым наспех коллективом.

Первым делом предложил назначить главным бухгалтером Марину. Предложение приняли и утвердили единогласно. Потом я выдвинул Костю на должность начальника по закупкам, а Сергея – на должность начальника вычислительного центра с подчинением бухгалтерии. Возражений не последовало. Помолчали, осознавая важность принимаемых решений. Потом слово взяла Марина. Оповестила присутствующих, что всем известная Леночка-кассир с обязанностями бухгалтера не справляется и, более того, тяготится. В общем, мечтает вернуться в кассу. Таким образом, если в создающейся торговой организации открыта упомянутая вакансия, то мы знаем, кто ее займет. В знак согласия, все помолчали с умным видом, качая головами: «да, да, конечно, всенепременно». Потом обменявшись быстрыми взглядами, предложили Марине позвать Леночку в переговорную комнату. Через две с половиной минуты все присутствущие погрузились в рассуждения о купюросчетчиках, детекторах фальшивых валют, УФ-лампочках и прочих бухгалтерскими прибабахах, мне не интересных. Я волюнтаристски утвердил раздачу должностей и, чуток последив за примеркой, переместился к Жорику. По предварительным наметкам следовало нанять с улицы семерых работников, чтоб заполнить намеченные квадратики. Не многовато ли? Хотелось обсудить, прикинуть, поскрипеть мозгами как следует…

Жорик заморачиваться не стал. Сообщил, что имеет наиважнецкий квест – слупить с Вадика бабло за «сто девяностого» и забрать «шестисотый» до шести вечера, иначе пропадет лимузин, попадет в лихие руки, поминай как звали. В общем, отлучается на пару часиков по очень важным делам.

– А с алкашкой, – заключил Жорик, – разбирайся сам. Тема мутная, непросчитываемая. Ты знаешь, я всегда за крепкий градус, а вот эти «прибыли-убыли-сальдо-насральдо» – для меня темный лес. И с «Торусом», кстати, тоже разбирайся сам. Василича я прямо сейчас забираю. Кстати, не забудь: вечером встречаемся с Петровичем, директором «Металлснаба». Человек серьезный, бывалый. У него глотка и печень – луженые. Говорить и пить будем жестко, отставать нельзя. Потом будут сауна, девочки, дача, баня, девочки, рыбалка, баня, девочки… Поэтому шабаш! Води машину сам. Василич доложил, что справишься без сомнений.

– Конечно, справлюсь. Вопросов нет.

Стало отчетливо ясно, что предстоит справляться самостоятельно и с автомобилем, и со всеми делами, связанными с компанией «Прома Импэкс». Жорик метался мыслью где-то очень далеко, не увидать…

Я вышел из кабинета, постоял в коридоре, вспоминая, как проходил наш заезд в «Точмех». Ничего сложного – освободили помещение от рухляди, сделали ремонт, расставили компьютеры, отладили, приступили к работе. Хотя, стоп! Один пункт выпадает – ремонта не будет. При калькулировании бюджета Жорик сказал, как отрезал: «Никаких штукатурок! Рассядетесь как получится, не сахарные. Сначала прибыль, удобства – потом!»

Одной проблемой меньше.

Я воодушевился, выскочил на стоянку, запрыгнул в «Торус», огляделся, присмотрелся, принюхался. Ахнул, облитый счастьем. Мысленно поставил первую галочку в списке пожеланий, ни разу не возникших в предыдущие годы, но исполненных. До сего момента Жорик воплощал в реальность мечты, которые неделями, месяцами или годами бурлили в моей голове. Сейчас произошло другое. Я никогда не грезил иномаркой. Это было за пределами сознания, за пределами несознания… Это было за пределами всего на свете. Так далеко в заоблачные дали я ни разу не заглядывал. В лучшем случае, представлял себя лет через десять в «девятке» цвета «сухой асфальт».

Иномарка в личное владение?

Невозможно.

Это другая жизнь…Ах. Сказка! Просто сказка!!!

Пару месяцев назад я тоже любовался мобильным телефоном, даденным Жориком в управление. Полдня. Потом выключил и спрятал в сейф от греха подальше. Сейчас было другое.

Я водил рукой по кожаной обивке салона, гладил рукоятки и переключатели, щелкал кнопками, погружался в мечтания… Представлял себя на трассе… Стоп! Надо дело делать, а не упиваться ощущениями!

Завел двигатель, прислушался к легкому гулу в салоне, вспомнил, что магнитола неисправна. Надо будет озаботиться заменой. Не беда! Я улыбнулся. Перевел ручку АКПП в положение «драйв», замер в секундном размышлении, куда бы отправиться. Засобирался ехать в «Терем», чтобы поучаствовать в приготовлении к пятничной пьянке, может, махнуть с ребятами пару чашек с вермутом, обсудить перспективы. Впрочем, нет.

Я теперь за рулем. Пьянка отменяется. Тем более Жорик предупреждал, что через два часа подписываем договор с директором. Наверное, имеет смысл сходить в «Металлснаб» и, дожидаясь Жорика, прикинуть, как размещаться на получаемых площадях. Впрочем, зачем ходить? Можно доехать.

Я теперь автолюбитель всем на зависть. На иномарочке! Жаль никто не видит…

83 - в пару минут

8 октября 1993 года
пятница
13-55

В пару минут я выманеврировал с точмеховской стоянки и переместился к «Металлснабу». Ставить иномарку рядом с «жигулятами» на местной парковке почел безвкусицей. Упиваясь собственной значимостью, вывернул, скрипнул тормозами напротив парадного входа и чуть недоткнул «Торус» капотом в ограду. Тремя колесами въехал на газон и заглох. Хм. Кажется, никто не заметил. Хорошо. Я прошествовал мимо вахтера, поднялся на третий этаж, огляделся, еще раз огляделся, восторженно замер.

Ух!

Помещение впечатлило размерами: три десятка кабинетов и коридор с двумя холлами. Невозможно представить, зачем «Прома Импэкс», контора с десятью работниками, забирает столько пространства. В Калязинском мы вшестером занимали четыре комнатушки и не жаловались. Справлялись с работой на раз-два. Впрочем, бизнес развивался семимильными шагами. Через пару-тройку месяцев, может быть, человек двадцать наберется. Тогда да, каждому сотруднику выделим по кабинету и еще останется.

Перспективно!

Еще раз – ух!

Пройдясь коридором с ежедневником и авторучкой наперевес, я составил приблизительный план этажа. Вернулся к лестнице и начал прикидывать, что куда. Решил, что в кабинетах возле входа сядут менеджеры по продажам. В одном кабинете займутся крупным оптом, то есть торговлей хрякинскими запасами. В другом, напротив – мелким. Будут торговать бухло, завезенное в ангар. Так. Решено. А вот тут понадобится кабинетик для руководителя, чтоб занимался бумажными делами. Рядом с ним – кабинет человечка, ответственного за растаможку и документы. По пирамиде должностей, человек подчинялся Костику. Ага, значит здесь намечается Костина епархия. Эге. Значит, тут кабинет закупщика, тут кабинет ответственного за склад. Так. Дальше пойдут служебные кабинеты: касса, бухгалтерия, мой. Все-таки надо будет вот на этом месте поставить перегородку с охраной, чтоб посторонние не совались. Контингент специфический, всякое бывает, а вот тут…

Я чуть язык не проглотил от неожиданности. Уперся в двух угрюмых мужиков, одетых как положено в Подмосковье – кожаные куртки, шаровары с лампасами, туфли-лодочки. Подобные типажи я регулярно наблюдал на Калязинском. Туда два-три раза в неделю под видом покупателей наведывались молчаливые пацаны. Занимали очередь, стояли молча, крутили чубчиками по сторонам – в общем, некоторое время оценивали обстановку. Потом начиналось представление. Самый мелкий начинал гоношиться: «Кто тут главный? Че за дела? Базар-вокзал! Надо разобраться…» Гопники покрупнее засовывали руки в карманы штанов и начинали шевелить плечами, делая вид, что разминают мышцы перед хорошей схваткой. Было страшно, но не до истерики.

Павлик с безучастным видом вставал из-за стола, обещал: «Щас, вызовем» и покидал кабинет. Имея двухлетний опыт общения с различными армейскими персонажами, Паша не тушевался в любой обстановке. Минуты через две-три он, насвистывая мотивчик из репертуара группы «Чингисхан», возвращался с Вадимом. Тот сразу брал быка за рога. Представлялся главным, спрашивал у носителей спортивных штанов, что за интерес и с какой целью. Потом без всякой паузы переходил к теме разговора. Сообщал, что крыша есть, железобетонная и сверху немного цинка. Если кто сомневается, может спуститься на первый этаж, в ресторан. Кровельщики там сидят, открытые деловым предложениям и готовые оцинковать любое бренное тело. Могут даже музычку заказать лабухам, тридцать пятый опус Шопена, часть номер три. А наше дело маленькое. Мы по жизни коммерсанты. Нам не до Шопена. Надо бизнес делать. Все вниз!

Пару раз Вадим вел себя крайне услужливо. Тщательно подбирая слова, без упоминаний всяких Шопенов, нижайше просил не затруднять мирным гражданам проход, а спускаться вниз, в ресторанчик, употреблять там чай с алкоголием за наш счет и культурно дожидаться, когда подъедут люди, уполномоченные вести музыкально-кровельные беседы.

Хм.

Окна Вадимовского кабинета выходили на Калязинский переулок, что позволяло быть в курсе, кто из Чичиных атлетов зависает в «Тереме». Достаточно глянуть на припаркованные под окном машины. Парковка пустовала редко. Пару раз, не больше. Вадим, зная хозяев авто как облупленных, строил речь подобающим образом. Если под окнами стояли «восьмерки», принадлежавшие Чичиным атлетам, Вадим вел себя высокомерно-изысканно. Знал, что в спортивноштанной иерархии восьмерочники, как и визитеры, никакого веса не имели. В случае серьезного мордобоя могли защитить разве что собственные веснушки. Поэтому Вадим являл надменную учтивость и перенаправлял незваных гостей к собратьям по разуму. Пусть разбираются самостоятельно кто кого и зачем. Если под окнами стоял «Ниссан Патрол», принадлежавший Карабасу, Вадим общался с визитерами сквозь зубы. Его взгляд парил чуть выше стриженых макушек и через слово проскальзывало почти неслышное «дитынах». А вот когда под окнами стоял «Чероки», было совсем красиво. Вадим начинал задираться и смело звал спортсменов на «выйти-поговорить» во двор и там же «за базар ответить». Вадик знал, что Чича по неведомым причинам не переваривает подобных гостей и при каждом удобном случае норовит постучать кулаками по их курносым лицам без всяких прелюдий. Правда, такие случаи представлялись редко. Незваные гости в большинстве своем предпочитали ретироваться подобру-поздорову, не дожидаясь знакомства с Чичей и компанией.

Вадим как-то объяснил, что ничем не рискует, вызывая на кулачный бой всякую шелупонь. С его слов, подобным образом по коммерческим конторам скитается всякий разный бакланистый молодняк из пригородов. Серьезные люди предпочитают провести рекогносцировку заранее. Поэтому на второй этаж попусту не поднимаются, а сразу двигают к специалистам, ответственным за базар. Более того, им легче вызвать Чичу к себе и популярно объяснить, кто кому отныне крыша. Резюмировал Вадик очень просто:

– А так как серьезным людям мы пока не интересны, то бояться нам нечего. Можно смело таскать пацанчиков к Чиче. Там разберутся.

Хорошо им…

Я в одну секунду вспомнил и Калязинский, и Вадика, и Чичу с атлетами… ах… ёп… вот же ж… загрустил… задумался, как бы половчее улизнуть от незнакомцев, перегородивших выход с этажа. В голову ничего не приходило, кроме сожаления, что, не успел въехать и разместиться, как напоролся на неприятности. Я захлопнул ежедневник. Вздохнул, посмотрел на недружелюбных мужиков, которые хмурясь, щурясь, играя желваками, стояли напротив и цыкали слюной на пол.

– Ты что ли, новый арендатор? – поинтересовался дальний от меня.

– Ну да.

– А че ты нукаешь? Ты че тут, пивом дышишь?

– Не нукаю я. И не дышу.

– Да? А там чего?

Дядька, стоявший передо мной, плотный, крепкий, подтолкнул к двери. Делать нечего. Поддавшись напору, я зашел в небольшую комнату. Мужики последовали за мной, прикрыли дверь. Я окончательно затосковал, перевел взгляд на окно, за которым грустила осень. «Торус», припаркованный напротив, тоже не радовал. Чуть шевельнулась в душе надежда, когда в поле зрения попал «Точмех». Там сидит милиционер, телевизор смотрит. Может, как-то получится сигнал подать? Нет, не получится, никаких возможностей. Надежда улетучилась. Сомнений не осталось. Жаловаться некому. Я перевел взгляд на мужиков. Один – мрачный, немногословный, скупой на движения – встал у двери. Второй – резкий, развинченный, почесывающий то шею, то плечи, то щеки – приблизился ко мне, затрещал:

– Ну ты че к нам не зашел? Прописаться надо, обнюхаться. Как говорится, от вас с печеньем, от нас с почтеньем. Теперь вместе дуванить будем. Зачем бурагозить? Тюха-матюха! Кто же так дела делает? Ты что, не деловой, что ли? Заскочил бы, уважил пацанов. В ногах правды нет, посидели бы, за жизнь потолковали. Ты кто по жизни-то, а? Расскажи бродягам без утайки…

Мужичок выпалил набор смутно понимаемых слов, перемежая речь дедовскими присказками и прибаутками, егозя и почесываясь. Я загрустил. Вертлявый уже требовал какие-то бумаги, мол, порожняк гнать не будем, сейчас все перепишем по справедливости, надо делиться по-братски, ихнего жужика бухгалтером назначать.

Бумаги предоставить я отказался. Покачал отрицательно головой, мол, нет у меня ничего, ни бумаг, ни собственности. Вертлявый спросил, почто метлу повязал, пацанов обидел. Я ничего не понял, даже после того, как меня чуток помяли, по шее стукнули, поддых кулаком ткнули. Я искренне помотал головой, руками в стороны развел, заверил, что меня не так поняли, в принципе я не против дележа, но нету никаких бумаг и вообще, все вопросы решают другие люди. Можно с ними встретиться, тут недалеко.

Стоявший у дверей мрачно посоветовал бороду не клеить и фаску не протягивать, а получше вглядываться в бетонные плиты за окном. Вертлявый присоединился к пожеланию. Дал бесплатный совет, чтобы я получше вглядывался. Может, замечу, что это не просто плиты, а надгробия. Да-да. Под каждой захоронено по одному бестолкому коммерсанту, а то и по два. Тут же поинтересовался, не считаю ли я себя дураком. По виду, вроде как шкет понятливый.

В знак искреннего согласия я махнул головой: «Понятливый, конечно, несомненно толковый!». Мрачный хмыкнул. Вертлявый предложил:

– Ну, раз все понимаешь, толк будет, от тебя не убудет. Пойдем на улицу. Посмотрим, поморгаем, копейки посчитаем...

Я с радостью покинул комнату, грозившую оказаться пыточной.

Гуськом – вертлявый, я, мрачный – спустились по лестнице и прошли мимо вахтера, сделавшего вид, что знает нас как солидных арендаторов, а посему, силь ву пле, шастайте сколь угодно туда-сюда.

Оказавшись на улице, я прикинул, как бы сподручней добраться до фонда. Метров сто по прямой, не больше. В принципе, добежать можно, если стартовать внезапно. Не догонят. Или догонят? Воли и сил на внезапный старт не нашлось.

Мы подошли к «Торусу», стоявшему у входа. Пять шагов и вот он. Надо было оставлять машину на общей стоянке. До нее метров тридцать. Расстояние, достаточное для того, чтобы набраться смелости и рвануть со всех сил прочь к милиции. Зачем выпендривался, подгонял вплотную?

– Твоя бричка? – спросил мрачный.

Я кивнул головой.

– Давай, хвастай ласточкой, – встрял вертлявый. – Покажи багажник. Говорят, можно слона засунуть и высунуть носорога. Эхе-хе. Колесики мои да без рецептика…

Не ожидая подвоха, я открыл багажник и тут же получил кулаком в живот, локтем по шее. Скрючившись от боли, застонал, осел и от легкого толчка свалился в багажник. К горлу приставили нож.

– Не кипишись. Документы на машину, быстро. Поедем в лес, разговаривать.

Я отдал все, что требовали.

84 - пока везли в багажнике

8 октября 1993 года
пятница
14-00

Пока везли в багажнике, я в глубокой меланхолии размышлял о том, что вот и пришло время возвращаться в пески. Ничего хорошего в моей жизни за последние три месяца не случилось. Да, согласен, качество жизни кардинально улучшилось. Но помирать только из-за того, что переехал в новую квартиру с видаком и телевизором – глупо. Я же вкалывал! С утра до ночи пропадал на работе, света белого не видел!!!

Я повернулся на другой бок. Надо же, багажник на ощупь чистый и бензином не воняет. Можно сказать, что еду с комфортом. Не сравнить с папиным «москвичом», в котором половину пространства занимали запчасти, а вторую – ветошь и канистры. Не отвлекаться!

О чем же были недавние мысли? О себе, несчастном? Все понятно. Иначе быть не могло. Три месяца я проваландался на побегушках у Жорика, в надежде что этот прохиндей выведет меня к светлому будущему. В итоге выяснилось, что я оказался в роли дождевого червяка, который пошел с мужиками на рыбалку. Печально, закономерно. А вот остальные пассажиры вагона? Им что досталось? Получили намного больше моего или не совсем? Верочка, Вадим и Настя – точно ухватили жар-птицу за хвост. Чича, сам видел, не грустит. Кирилл бухает. Пэтэушники – на побегушках у Жорика, махинации с ваучерами крутят. Анатолий Степанович, по слухам, перешел на новую должность то ли в ГУВД, то ли в МВД и не жалуется. Вероника Сергеевна песни в «Тереме» поет под аккомпанемент инструментального ансамбля, о лучшей доле не мечтает. Остались неопределенными только таинственный Геннадий Иванович, через которого Жорик общался со всякими директорами заводов, да некая Лена, трудоустроенная к Кириллу, и на рабочем месте ни разу не появившаяся. Хм, и я завтра не появлюсь.

Черт! Как все нелепо. Как же хочется, чтобы где-то рядом оказался Жорик! Без него возвращение в пески будет выглядеть пошлятиной. Только он мог наполнить глубоким философским смыслом любой выкрутас судьбы. Где же он? Объяснил бы доходчиво, почему я болтаюсь в багажнике, не получив ничегошеньки из обещанного. Лишь мутной калькой давешних мечтаний выдавался по воскресеньям секс с Верочкой. Где другие женщины? Где моя любовь?

В сознании отпечаталось лицо девчонки из комнаты, перечеркнутое черным крест на крест. Все, что я делал под руководством Жорика, не приближало к ней ни на сантиметр, ни на миг. Ком обязанностей, раскрученный Жориком, затянул меня, крутил-вертел центрифугой, не давал опомниться... Надо было бросить все, вернуться в общагу и жить в ожидании встречи с любимой. Кому нужна работа, сжигающая нервы и здоровье, приносящая сплошные проблемы, ничего взамен не дающая?

Жаль, что спохватился слишком поздно.

По глазам ударил свет. Это подняли крышку багажника. Приехали, значит.

Меня, зажмурившегося, обмякшего, вытащили из багажника, поставили на ноги, подтолкнули в спину. Я открыл глаза, огляделся по сторонам. Мужики не обманули, привезли в жидкий лесок. Кругом топорщились тонкостволые деревца, откуда-то из-за спины доносился густой гул интенсивного транспортного потока. МКАД, наверное.

Пока я приходил в себя, унимал страх в подбрюшии, справлялся с дрожью в руках и прочем, мужики рылись в багажнике. Обзаведясь буксировочным тросом, туго, жестко, до онемения конечностей, привязали меня к дереву, самому большому из видимых. Подергав, как подрочив, проверили узел на прочность. Ствол толщиной в две моих руки, слегка задрожал, но не согнулся. Я чуть шевельнулся, головой крутанул и тут же получил затрещину. Видимо, мужики восприняли мои шевеления за готовность к диалогу.

– Ну что?

– Что?

– Делиться будем?

– Чем?

Я по-прежнему не понимал сути своего появления здесь, на полянке среди дерев. В принципе, я мог отдать видак, телевизор и ключи с техпаспортом от «Торуса». По большому счету эти вещи не были нужны. С радостью поменял бы их на убогую, непритязательную жизнь. Мог еще регулярно отдавать половину заработанного, то бишь выплачивать пятьдесят долларов в неделю. Но кто поверит? Похитители настроились на получение изрядных миллионов и долей в бизнесе. Ругаются, выражаются, грозятся оставить у древа на ночь, чтоб с утра порвать мой зад на лимонные дольки, если не одумаюсь. Как ответить, чтобы вошли в мое сирое положение и поняли, что не обманываю? Побожиться, что миллионов нет и отродясь не бывало, что я послушная марионетка в Жориных руках. Признаться как на духу, что продал душу дьяволу в обмен на любовь сказочной девушки, а взамен получил двадцать минут секса по воскресеньям и четырнадцать часов работы в остальные дни?

Не получится.

Не поверят, что я вел беспросветное существование, которым трудно поделиться с двумя имбецилами. Вот, стоят, перешептываются. Решают, что дальше делать.

Видимо, их ловкий план предполагал, что я начну делиться богатствами до прибытия сюда. Увы, не получилось. Следующим пунктом надлежало сотворить со мной что-то страшное, средневековое… если б они слышали про Джордано Бруно… уф.. не слышали…

Ничего не вспомнив об инквизиции, мужики зашли в тупик. Оставлять меня тушкой на дереве передумали. Вдруг чего? А того… Ага… Помахав друг перед другом руками, они отошли за спину и принялись решать куда, в какие дали отвозить терпилу. Там закапывать, пока по шею...

Я прислушался к их разговору, загрустил.

Ничего хорошего со мной не случится. Плохо, очень плохо.

Вертлявый, я даже знал его имя – Гога, опять переменил намерения. Предложил никуда тело не возить, а закапывать здесь. Второй, Проша, помотал головой, мол, не пойдет, грунт мерзлый, умудохаемся. Лучше отвезти на дачу и закинуть в погреб на неделю, а еще можно сдать чеченам за «бакшиш».

Нет. Все угрозы звучали ерундой, водевильной, несерьезной. Правильно рассуждал Вадим, что серьезным людям незачем общаться с нами. Есть другие сферы, в которых они вращаются и в которые мне ходу нет. Я могу лишь дрожать, привязанный к дереву двумя мелкими бандюганами, и надеяться, что жестоко бить не будут.

Гога с Прошей, как показалось, тоже надеялись обойтись без мордобития. Еще раз обследовали качество привязи. Удовлетворившись, постановили, что до утра я тут покукую. Если не окочурюсь, то завтра сам все отдам. В противном случае, вручат мне лопату и я выкопаю себе могилку. Им мудохаться не с руки. В крайнем случае, за ними останется бричка.

– Это вряд ли! – хмыкнуло сзади. Голос знакомый, родной. Вот и Жорик объявился, как в сказке. Я что есть силы дернулся вбок, вывернул шею, ахнул, охнул, осел расслабленно. Увидел дружка родимого, стоявшего подбоченясь метрах в десяти. Гога с Прошей переглянулись, насупились, набычились:

– А ты что за хрен с горы? А ну вали отсюда, пока не огреб

Жорик глазом не повел:

– Он же через пять минут отсюда свалит. Ну что за народ? Кто так вяжет?!!! Ничего сделать, как следует, не могут. Дай покажу, как надо привязывать. Киднэпперы хреновы…

Он направился ко мне, вспоминая какого-то Билла Дрисколла… и вдруг, поравнявшись с Гогой, парой неуловимых движений натянул тому куртку на голову и, не выпуская из рук, тут же зарядил ногой с разворота в Прошкину челюсть. Потом прошелся кулаками по обоим так, что тела рухнули на грунт кулями, грузно, беззвучно.

Через пару минут я был отвязан. Гога с Прошей валялись в подмерзшей грязи, а Жорик методично их выпинывал. Целил в брюшные полости и промежности, защищаемые из последних сил, но безуспешно. Жорины удары ногой уподоблялись ударам стенобитных орудий. И-ээээх! Дыра в стене. И-ээээх! Еще одна дыра. Впрочем, дыр не было. Были два корежущихся тела, которым за сто двадцать секунд отбили внутренности до состояния кровяного фарша.

Как только из граждан ртом и носом засочилась кровь, Жорик отскочил в сторону, ухмыльнулся:

– Сепсис обеспечен.

Вытер носовым платком костяшки пальцем, кивнул мне, мол, чего застрял, пошли к машине.

Возле «Торуса» стоял шестисотый «мерин» с Василичем за рулем. Я по-прежнему пребывал в прострации, не понимая, не имея возможности вместить в голову суть происходящего. Жорик усадил меня на заднее сидение «Мерседеса», а Василича пересадил в «Торус».

Мы поехали назад, на Научный проезд.

Я с трудом возвращался в мир, полчаса назад как будто бы покинутый навсегда. Смотрел в окно и ничего не видел, кроме чахлых дерев на кратком протяжении пути от Домодедова до Нагатина.

По приезду в «Точмех», посидели минут десять в Жорином кабинете. Я выпил сорок грамм коньяка для тонуса, чуть-чуть пришел в себя, начал обращать внимание на окружающих. Тут же возмутился, дал отпор Жорику, хихикавшему о мелочевке, чалившейся на малолетке и теперь корчащей из себя авторитетов. Случившееся со мной Жорик квалифицировал как анекдот, который можно рассказывать телкам в кабаке. В других случаях не стоит, засмеют. Я заметил, что смешного в происшедшем не вижу. Кататься в багажнике – приятного мало. Стоять в лесу привязанным ни за что, ни про что к дереву – тоже безрадостно.

Жорик расхохотался:

– Ха! Ничего себе, ни за что! Рома, очнись! Ты за два месяца двести штук поднял самостоятельно. Это твои личные деньги. Молодец, что не стал делиться. Красавец!

Я промолчал. По-прежнему плохо врубался в суть происходящего. Чем больше времени проходило с момента счастливого избавления из бандитских лап, тем больше меня накрывал логический страх. Меня могли убить, могли пытать, могли резать на кусочки, жечь паяльной лампой, колоть, бить…

Что?

Жорик тряханул меня за плечу:

– Пошли! Надо Петровичу деньжат подбросить. Давай, шевели ножками, без тебя никак! Ты в «Проме» хозяин и директор. Пошли. Ну!

Я кое-как поднялся с кресла и вместе с Жориком отправился в «Металлснаб», директор которого – Николай Петрович – продержал нас в своем кабинете целый час. На меня внимания не обратил, больше налегал на принесенный коньяк. Жорик пояснил директору, что Роман Викторович немного не в духе по причине того, что у Белого дома друг погиб, защищал идеалы и все такое. С какой стороны баррикад погибал дружок – Жорик не уточнял. Директор тоже тактично не интересовался.

Я сидел молча в кабинете и размышлял над вопросом вопросов, терзавшим меня: «Вот у Вадика жизнь кипит и пенится, а я как дурак последний вкалываю на разрыв. Когда же я начну кипеть, если встреча с любимой откладывается? Хоть что-то из радостей этого мира перепадет мне? Хоть какой завалящий огрызок?»

Размышления были прерваны громким смехом договаривающихся сторон и обменом рукопожатий. Я сделал вид, что тоже улыбаюсь, потряс ладонь директора, выскочил из кабинета вслед за Жориком.

В голове по-прежнему бурлил кавардак. Я смотрел в спину Жорика и посекундно перематывал воспоминания о езде в багажнике. Мне казалось, что я дал какой-то зарок, пообещал, что если останусь живым, то… то… никак не мог вспомнить, что мне следовало предпринять, чтобы потом не жалеть о прожитом!

Я дошел до стоянки «Точмеха», встал между «Торусом» и «шестисотым», потер переносицу, наморщил лоб, перебрал возможные клятвы… Ничего путного в голове не появилось. Я оглядывался по сторонам, скользил безучастным взглядом по окрестностям, незаметно, исподволь преисполняясь радостью освобождения от страхов. Потихоньку до меня начало доходить, что я свободен и небеден. Происшедшее похищение следовало классифицировать как неприятный казус, избегаемый при соблюдении неких правил. Правила еще предстояло сформулировать, но это будет потом. Сейчас настало время радоваться жизни и возможностям, которые она предоставляет. Жорик, стоявший рядом, пристально вгляделся в мое лицо и, заметив, наконец, признаки оживления, с размаха шлепнул меня по плечу: «Молодец, студент!»

Потом достал из кармана увесистую пачку американских денег и сунул мне:

– Отдыхай! Надо отойти от стресса. Сутки твои! Пока бабки не потратишь, мне на глаза не попадайся!

Он развернулся, запрыгнул в «Мерин» и был таков. В десять секунд скрылся из вида. Я не предполагал, что Василич умеет настолько ловко водить автомобиль, чуть на два колеса не поставил черную тушу лимузина.

85 - я постоял, подумал

8 октября 1993 года
пятница
16-45

Я постоял, подумал, сел в «Торус», кинул деньги в бардачок и покатил домой. Приехал, свалился на диван, продолжил размышления, начатые в багажнике.

Ничего умного в голову не лезло. Кроме того, что как только вырядился в дорогие одежды, сразу стал привлекать внимание милиции. Стоило же сверкнуть за рулем иномарки – тут же выследили какие-то хулиганы. Получалось, что не имеет никакого смысла выбиваться из общего ряда. Незамедлительно возникают проблемы. Зачем тогда вкалывать с утра до вечера? Непонятно. Жорик упомянул двести тысяч личных денег. Неужели он имел в виду двести тысяч долларов? Фантастика! Или обман? А двести тысяч рублей я и так каждую неделю зарабатываю. В понедельник надо будет уточнить, о каких денежных единицах велась речь. Кстати, он грозил, чтоб я на его глаза не попадал, пока не потрачу выданные деньги. Где они? Сколько там?

В перетянутой резинкой пачке я насчитал три тысячи долларов. Все купюры, как одна – мятые жеваные двадцатки. Очень удобно для просера. Магазины в ближайшей округе осуществляли продажу за СКВ, при этом подозрительно косились на дензнаки с изображением Франклина и всячески отказывали в сдаче, мотивируя тем, что мелких купюр нет. Второй плюс двадцаток – за раз больше полутысячи не потратишь. Я проверил, когда спускал на шмотки подаренную на день рождения тысячу. Верочка, увидев в моей руке десять сотенных купюр, тут же обменяла их на полсотни двадцаток, выуженных из сумочки. Пояснила, что ей для закупок нужны сотенные, а на рынке лучше расплачиваться двадцатками. Так надежней. В чем заключалась надежность, я не понял, но одеждой запасся на пару лет вперед. Спасибо Верочке.

Я встал с дивана, вытащил из пачки треть денег, остальное кинул в тумбочку. Зашел в комнату, переоделся в то, что Вера назвала костюмом на выход – серые брюки, тонкая серая водолазка и темно-синий блейзер. Что же делать? Полчаса назад так хотелось, чтоб жизнь бурлила и кипела! Чтоб оказался я на вершине успеха, чтоб не считали меня мелким неудачником… чтобы все, не верившие в меня, раскаялись, чтобы все неправые осознали… чтобы жизнь превратилась в оптимистическую песню… музыка Пахмутовой, слова Добронравова…

Тут же родился дерзкий план. Я выскочил на улицу, запрыгнул в «Торус» и поехал к ресторану «Арбат».

Регину обнаружил сразу. Она стояла в холле с сигаретой в руке и придирчиво оглядывала входящих. Вид имела сиятельно недоступный, как три месяца назад. Рядом торчал совсем молоденький парнишка и что-то, жестикулируя, рассказывал. Я подошел к Регине:

– Привет.

Она скользнула взглядом по моему костюму, широко улыбнулась. Видимо, я вписался в концепцию богатого клиента:

– Здравствуйте!

– Не узнаешь? – засомневался я в ее радушии.

– Что-то не припоминаю, – игриво заулыбалась Регина. – А как Вас зовут?

– Рома.

– Очень приятно, а меня Кристина.

– Ты же в прошлый раз Регина была?

Регина-Кристина хихикнула:

– Все-то ты помнишь! Ну так что?

– Как что? Приглашаю в гости.

– Поехали. Сто долларов час, четыреста за ночь. Деньги вперед.

Я достал пачку, вытянул двадцать купюр, передал ей. Она скомандовала: «Значит так. Подожди здесь. Я сейчас», после чего скрылась в ресторане. Не успел я загрузиться сомнениями в честности проституток и своем благоразумии, Регина выскочила обратно. Подошла с вопросом, показавшимся смутно знакомым:

– Ты ведь не жадный?

– Нет.

Хотел добавить ради хохмы: «Только деньги все у Жорика», но сдержался. Вряд ли она оценит шутку юмора, если не помнит, как мы расстались в прошый раз.

Я пожал плечами, словно подтверждая отрицательный ответ на вопрос о жадности, и кивнул в сторону «Торуса», пикнув сигнализацией. Провел девушку до машины, открыл пассажирскую дверь. Регина бодро расположилась в пассажирском кресле, тут же потянула лапки к магнитоле. «Не работает,» – буркнул я, сел за руль, завел машину, отъехал от ресторана.

Да, не по писанному началась моя затея с отдыхом на все сто. Направляясь в «Арбат», я тешился надеждой, что проститутка моментально вспомнит меня, всплеснет отчаянно ручонками: «Ах, это вы, милчеловек!» Иномарка произведет неотразимое впечатление, мой изысканный вид пронзит ее сердце навылет. Охнет, ахнет пухлая дурочка и начнет рвать волосы. Вот, мол, дура набитая, какого красавца богатого в прошлый раз упустила!

Ничего подобного.

Хорошее настроение медленно улетучивалось, унося сладкое предвкушение: «Вот, сейчас вот, да… вот прямо сейчас начнет сожалеть, лебезить и извиняться». Жизнь-песня оборачивалась банальной прозой. Регина, оторвавшись от магнитолы, разочарованно протянула: «Ну-у, без музыки не интересно!» и сразу предупредила: «В жопу не дам!»,

Через десять минут мы поднялись в квартиру. Пока я возился с тапками в прихожей, Регина деловито огляделась, скинула сапоги и отправилась на кухню с вопросом:

– А вы угостите даму шампанским?

– Сама как думаешь? – Я с тапками в руке проследовал за ней, посоветовал: – Лучше обуйся. Я пол неделю назад мыл.

– Домработницы нет, что ли? Один живешь? Твоя квартира? Снимаешь? По чем сдают?

Я на стрельбу вопросами отвечать не стал. Молча достал из холодильника «Спуманте», «Мартини» и вишневый «Барензигель». Достал из шкафа два больших бокала, откупорил бутылки, начал смешивать в равных пропорциях. Регина с интересом наблюдала за моими действиями. Я пояснил, что хочу предложить волшебный коктейль под названием «Рассвет над Вислой». Про второе название – «Бабоукладчик», я умолчал. Рецепт мне сдал Пашка, последние три недели убивавший этой адской смесью всех подряд случайных подруг. Правда, вместо «Мартини» он использовал «Чинтини» со склада. У меня же с него болел живот. Cредства позволяли заменить паленый польский вермут настоящим итальянским.

Мы чокнулись за встречу и выпили. Через десять минут меня потащило куда-то вбок, а Регина потребовала добавки.

Где-то через час, после четвертой порции для Регины и второй для себя, я сообразил, что занимаюсь чем-то не тем. Сходил в ванную, постоял перед зеркалом. Себя не увидел. Ополоснув лицо холодной водой, слегка протрезвел. Залез под холодный душ. Вау! Протрезвел окончательно. Вспомнил, что заплатил Регине четыреста долларов не для того, чтобы она пила как биндюжник все подряд, наливаемое в стакан. Я надел халат, вернулся на кухню, спросил:

– Ну так что, начинаем?

– А где ванная?

Я показал. Регина скрылась в ванной, зашуршала одеждами, зашумела водой. Вышла обтянутая полотенцем, похожая на ватрушку, круглую с белым пятном посередине, и прошлепала на кухню. Сфокусировав взгляд на спине, я мнение переменил. Белая полоса поперек пухлого загорелого тела придавала сходство с полоской глазури на сдобной булке. Непонятно другое. Как можно столько пить?

Регина вернулась в комнату со стаканом в руке. Прихлебывая алкоголь, как газировку, огляделась, подошла ко мне, просунула руку под полы халата, нащупала член.

– О, какой горячий.

В ту же секнуду встала на колени, начала делать минет.

Я смотрел на ее макушку, пухлые плечи, стакан в отставленной в сторону руке, оттопыренный мизинчик. Отстраненно чувствовал появление эрекции, неудобство халата, дискомфорт, неустойчивость. Ага. Пьяно путаясь в рукавах, я скинул халат и, поддерживая за предплечья Регину, медленно попятился назад, к дивану. Кое-как дотелепался, рухнул и расслабился, отдаваясь оральному действу проститутки.

Вот так. Все просто. Верочка признавала только классический секс, пусть с самыми разнообразными вариациями. Про минет даже слышать не хотела. Увы. Все мои предыдущие женщины, да, все три, занимали жесткую позицию – никаких извращений! Я только в порнухе видел и во снах мечтал, что найду самую развратную женщину и, потрясая пачками долларов, склоню ее к оральному сексу. Свершилось, вопреки ожидавшемуся, буднично и даже заунывно. Регина производила ртом манипуляции с моими промежностями, издавала утробные звуки, а я ничего не чувствовал. Наблюдал макушку с серыми корнями крашеных волос и пухлые плечи, вяло размышлял, что мой небывалый разврат оказался для ресторанной проститутки обычной рутиной.

Минут через десять я натужно кончил. Регина встала с колен и быстро скрылась в ванной. Я тоже встал, накинул халат на плечи, вздыхая: «Даже с развратом у меня проблемы. Смешно и неуклюже.»

– Мужаешь, студент, – Жоркин голос встряхнул меня. – Молодец.

Что? Как? В дверях стоял Жорик и грязно ухмылялся.

– В первый раз на клык навалил? Ну, и?... Понравилось, как вялого погрызли?

– А? Что?

– В первый раз минет делали? – веселый разухабистый Жорик скалил зубы, бесцеремонно интересуясь моей половой жизнью.

– Иди ты, – махнул я рукой и отправился в освободившуюся ванную.

Пока принимал душ, Жорик зачем-то выпроводил Регину восвояси. Потом за чашкой кофе дал ценный совет:

– Первое. Никогда не приводи домой проститутку.

– Почему?

– Ну, правило такое.

– Непонятно. Объясни.

– Ну, как тебе объяснить? Такая вот народная приметка. Вот понимаешь, нельзя прикуривать два раза от одной спички, нельзя пить пиво через трубочку и нельзя водить домой проституток. Понял?

– Нет.

– Ладно, проехали. Переходим ко второму правилу. Когда договариваешься с проституткой о цене, сразу договаривайся о времени и объеме услуг. Пригодится.

– Ага.

– Нет, студент. Не «ага», а «так точно, понял». Надо тебя подучить разврату. Ладно, как разберемся с «Металлснабом», поедем к правильным девахам. Посмотришь, как надо оттягиваться. А сейчас давай отоспись. Завтра рано вставать, много работы. Ты нужен трезвый и бодрый. Разврат перенесем на потом. Один ты не справляешься, а я лишь к концу года освобожусь. Вот тогда зажгем! Пока же займемся делом. Я на завтра вызвал Марину. Будем бухгалтерию в «Проме» налаживать. Там у тебя бордак во время пожара. С документами полный пендык, Марина на грани истерики.

86 - Марина ужасалась недолго

9 - 13 октября 1993 года

Марина ужасалась недолго. Она полистала накладные и приходники, привезенные с Калязинского, потом сказала, что все не так страшно, как кажется. Через расчетный счет компании «Прома импэкс» никакие суммы не проводились, ибо все платежи оформлялись на «Интербик». Можно начинать работу со сдачи нулевого баланса за третий квартал. Проводки начнем оформлять с октября. Мы с Жориком ничего не поняли. Выпучили глаза, как Вадик, потрясли головами, попросили повторить. Марина пояснила, что если все отпускные накладные и приходные ордера изъять, то есть сделать вид, что их нет и никогда не было, то получится, что «Прома Импэкс» до сих пор никакой деятельностии не ведет. Можно начинать работу с нуля. Если же делать по закону, то есть провести через кассу все прошедшие платежи и оформить прием-отпуск товара как положено, то, во-первых, уйдет много времени на восстановление профуканной бухгалтерии, во-вторых, придется платить налоги, а в третьих, баланс требуется сдать через неделю, не успеем.

Жорик среагировал моментально: времени нет, налоги пусть дураки платят, сдадим нулевой баланс, а в понедельник зарегистрируем еще одну левую контору и точка. «Прома импэкс» остается белой конторой и будет сдавать нулевые балансы впредь. Вадим в понедельник организует подставную фирму с каким-нибудь мудреным названием. Прямо сейчас отзвоним ему и вызовем в «Терем».

На том и порешили. Мы с Жориком поехали на Калязинский, по дороге подбросив Марину до Серпуховской.

У «Терема» столкнулись с Вадимом, приехавшим на «сто девяностом» и теперь пытавшимся вписаться между Чичиным «Чирком» и Карабасовским «Патролом». Обычно Вадик по субботам отлеживался после попойки, но сейчас, вызванный по срочному делу, являл собой образец внимательного автолюбителя и рачительного автовладельца. Припарковавшись с пятого раза строго посередине четырехметрового пространства меж бандитских машин, он с тряпкой в руке заглянул под капот, что-то потер, потрогал, подергал...

Я направился прямиком в ресторан. Жорик с Вадимом и Василичем остались у «мерседесов», чтоб провести сравнительный анализ подкапотных пространств. Вскоре автолюбители зашли в ресторан и, аккуратно открывая-прикрывая двери чумазыми руками, проследовали в туалетную комнату. Внешний вид привели в порядок очень быстро. Через пару минут Василич восседал у барной стойки, Жорик и Вадим составляли мне компанию за угловым столиком. Заказав официантке «как обычно», мы синхронно раскрыли ежедневники и принялись вписывать списки дел на выходные и последующую неделю. Вадику вменялось зарегистрировать контору с хитрым названием «Промимпэкс» – это раз. Контора должна быть зарегистрирована на каких-нибудь бомжей – это два. Открыть в «Ватробанке» валютный счет – это три. Освобождать помещения над рестораном и в полном составе переезжать в «Точмех» – это четыре…

После салатов перешли на задачи, стоящие передо мной. Жорик предупредил, что в «Тереме» грядут перемены. Чича утомился сидеть в общем зале с барыгами. Не далее как вчера он убедил Настю произвести капитальный ремонт и устроить на втором этаже бильярдную с отдельными комнатами для вип-персон. Под это дело обещал дать денег. Поэтому Юрику недолго осталось торговать бухлом, месяц максимум. Надо быть готовым в любой момент, как придут строители, рвать когти. Далее, в связи с тем, что Вадик с понедельника сидит на Научном проезде, возникает вопрос с инкассацией. На этот раз надо возить деньги обратным маршрутом, с Калязинского в «Точмех». На Василича рассчитывать нельзя. Шестисотый для иных целей предназначен. Значит, ориентируемся на «Торус». Отметил? С «Металлснабом» следующая байда. Петрович передал два телефонных номера. Будем платить лично ему на карман двести долларов. Надо задействовать номера по максимуму, поэтому придется покупать мини-АТС. Я в них не разбираюсь, сам решай. Далее…

Список задач, свалившихся на меня, уместился на полутора листах.

В понедельник я первым делом приехал на Калязинский. Обрисовал Юрику предстоящие изменения в конфигурации «Металлснаб – Точмех – Калязинский». Потом встретился с Вадимом, паковавшим вещи для переезда, и списал у него адрес конторы, режущей печати. Вернулся к Юрику с наказом съездить вечером в указанное место, чтоб получить печать незарегистрированной еще конторы «Промимпэкс». Печать сегодня вырежет по блату один Вадимовский знакомый, контора – левая. Поэтому ни в коем случае не размахивать печатью в присутствии посторонних лиц, но исключительно закрывшись в кабинете, без свидетелей. Кабинет можно занимать любой на выбор. Все-равно через месяц съедем в «Металлснаб». Здесь затевается ремонт с целью превращения «Терема» в гранд-ресторан. Потом зашел в Машин кабинет, поинтересовался ее житьем-бытьем, попросил указать в рекламе дополнительные телефоны, полученные от «Металлснаба». Обошлись дорого, должны приносить прибыль. Маша аккуратно записала все мои пожелания, предупредив, что реклама выдет через неделю.

Управившись с намеченными делами, я помчался в новый оффис. Опаздывал страшно. Когда запрыгивал в «Торус», часы отстукивали четверть одиннадцатого, плюс дорога занимала двадцать минут. Опаздывал минимум на полчаса. Нервничал, не представляя, чем занимаются сотрудники в ожидании начала работ. Могут заблудиться в «Металлснабе», наткнуться на каких-нибудь троглодитов, испугаться, разбежаться. Впрочем, вряд ли работники попадут в «Металлснаб» без меня. Наверное, стоят на улице, околевают почем зря.

Неудачно день начинается у меня и у фирмы! Черт! Дорога, как на зло, была забита вялоплетущимся транспортом. Пришлось два раза нарушить правила – проскакивать на бледно-желтый, еще не красный свет, и оба раза пришлось держать ответ перед гаишниками. Откупался десятью тысячами, затратив по десять минут на выяснение обстоятельств. Дал зарок ездить аккуратно. Никакого выигрыша во времени не получил, зато поимел финансовые потери и потратил кучу нервных клеток.

В «Металлснаб» я прибыл в двенадцатом часу. Ни на улице у входа, ни на этажах никого не обнаружил. Пулей помчался в «Точмех» и там успокоился, на сердце пролился бальзам. Будущие сотрудники «Промы Импэкс», расположившись за прежними рабочими местами, преспокойно корпели над бумажками. Марина пояснила, что готовит документы на осуществление компанией «Прома Импэкс» торговой деятельности. Константин, вооружившись договорами поставок, рассматривал в компьютере цифры прихода-отгрузки, сверялся с рукописными накладными и пытался подбить остатки. Сергей ковырялся с программой учета складских остатков – выносил базу данных в отдельный файл, мол, пригодится для работы на два оффиса и удаленный склад.

Сотрудники прекрасно справлялись с новой работой без меня. Я отправился обратно в «Металлснаб», чтобы заняться покупкой, доставкой и расстановкой мебели с оргтехникой. Против намеченного, управился с поставленной задачей в два дня. Во вторник вечером зашел в «Точмех» и предупредил Костика, Сергея и Марину, что оффис к работе готов. Завтра жду всех к двенадцати дня на торжественную линейку и прочие официальные мероприятия по случаю открытия.

87 - новый оффис открывали с помпой

13 октября 1993г.

Новый оффис открывали с помпой. Жорик, я, Марина, Лена, Константин, Сергей и Павлик с помощником Лешей встали полукругом в холле. Жорик тут же откупорил бутылку «Моёт и Шандоне», разлил шампанское по пластмассовым стаканчикам, провозгласил тост: «Ну, ни пуха, ни пера!» Его тут же послали к черту, символически пригубили, потом переместились в мой кабинет. Жорик, словно предчувствуя, что его будут донимать распросами, тут же вспомнил о наличии чрезвычайно важных дел и умчался прочь.

Остальные расселись вокруг стола, огляделись. Убранство было строгим, даже аскетичным. Два стола, постановленных буквой «Т», одно кресло, десять стульев, могучий шкаф. Из оргтехники – компьютер и телефон. Не сравнить с моим генеральнодиректорским кабинетом в «Точмехе». Ни журнального столика, ни кожаного дивана, ни финтифлюшечных тумб и пуфиков, даже сейф отсутствует. Я, улыбнувшись, процитировал Жорика: «На комфорт надо заработать» и начал совещание.

Первым делом обозначил, кто какие кабинеты получает во владение. Продиктовал номера и пояснил, что оные мелом на дверях нарисованы, не заблудятся. Далее посоветовал сразу все площади не занимать, устраиваться компактно. Например, под бухгалтерию выделено пять кабинетов, но лучше бы Марина села вместе с Леной, а остальные кабинеты, пока не началась серьезная работа, крепко-накрепко закрыть. С оргтехникой все строго. Компьютеров куплено ровно восемь, по числу имеющихся сотрудников плюс сервер. Сразу поставил задачу. Первым делом получить компьютеры у Сергея со склада, разобраться с рабочим местом и сообщить опять же Сергею, кто в каком кабинете планирует обустроиться. Это нужно для того, чтобы протянуть компьютерную сеть. К концу недели все должно работать.

Я раскрыл ежедневник, сверился с задачами, поставленными Жориком, и заключил, что с компьютеризацией благополучно разобрался. Перешел к бухгалтерии. Напомнил Марине о субботнем решении подходить креативно к вопросам документооборота. Подтвердил, что у «Промы Импэкс» никаких платежей в ближайшее время не предвидится. Вся торговля будет осуществляться через компанию, которую на днях зарегистрируют. Предупредил Лену, что вопрос с инкассацией по-прежнему висит на ней. Направление изменилось на противоположное. Теперь надо ездить за наличностью на Калязинский, а сдавать – в «Точмех», но суть осталась прежней. Каждый день мы втроем – я, милиционер и Лена будем отправляться на «Торусе» за выручкой. Ориентировочно к четырем часам, потому что основной приход денег в калязинскую кассу происходит до двух. После обеда покупателей практически не бывает, знают, что склад пустеет. Тут же без паузы я перешел к вопросам организации торговли здесь, в «Металлснабе».

Сначала дал Павлу указание составить заявку для Геннадия, причем «Газон» в расчет не брать. Предложил вооружиться газетой бесплатных объявлений и задействовать для перевозки «Камаз» с прицепом. Сформировать объем заказа, ориентируясь на две ходки упомянутого транспорта. Сделать упор на то, что в ангаре должен быть представлен весь ассортимент продаваемого алкоголя, без исключений. Хорошо бы в одной из комнат шоу-рум организовать. По опыту торговли на Калязинском, я предсказал, что покупатели все уши прожужжат: «А это можно посмотреть? А это? А это что такое?». До ангара и обратно не набегаешься. Последним пунктом в ежедневнике стоял вопрос предновогодних закупок. Я предложил Косте разобраться со складскими остатками в Хрякино и понять, сколько надо докупить шампанского в ближайшие две недели. Двух фур, заказанных и оплаченных Жориком в сентябре, явно не хватит. Придут они в ноябре и, похоже, к декабрю будут проданы. Надо разбираться.

На этом я закончил. Захлопнул ежедневник и оглядел орлиным взором присутствие. С половиной пунктов, надиктованных Жориком, расправился очень ловко. С остальными планировал разобраться в течение дня. Не тут то было.

В меня пальнули шквалом вопросов. Я снова раскрыл ежедневник. Попросил не частить, высказываться в очередь, вздохнул и принялся конспектировать.

Первое – нужен завхоз. Пожелание прозвучало от всех.

Второе, от Марины – по поводу взаимоотношений с Антоновским фондом. Там замешана фирма «Интербик», которую Жорик распорядился закрывать. Если станем оформлять документы таким образом, будто берем товар на реализацию у «Интербика», как потом оформлять выплаты и кому? Новую контору, которая регистрируется, тоже через полгода закроем? Плюс еще десяток вопросов, менее важных.

Третье, от Константина. Новогодние заказы – это хорошо, но что делать с акцизными марками? По слухам, то ли с ноября, то ли после Нового года алкоголь должен продаваться только с марками. Где брать? И вообще, что это такое? Плюс еще два десятка мелких вопросов.

Четвертое, от Лены – когда начнем торговлю, как будем принимать наличные и каким образом будем оформлять? На какую фирму?

Пятое, от Сергея – с сетью все понятно, но как синхронизировать продажи двух оффисов с процессом ведения базы остатков. База должна быть одна. Или все-таки будет две? Плюс еще десяток вопросов, специфических компьютерных.

Шестое, от Павлика – если завтра с «Камазом» все получится, то значит ли это, что в пятницу можно начинать торговлю? Все. Точка.

Его помощник Леша промолчал.

Зафиксировав в ежедневнике все полученные вопросы, я начал по порядку, с последнего пункта.

Мысленно поставил Леше жирный плюс за молчание. Павлику сообщил, что торговлю начнем с понедельника, как выдет реклама. Павел вслух порадовался, что день про запас – очень здорово, и удалился из кабинета вместе с Лешей.

Так, дальше…

Я полистал ежедневник туда-сюда, перечитал новые записи, вздохнул и честно признался, что сейчас ответить не смогу. Надо подумать. Если в торговле за полтора месяца какой-никакой опыт накопился, то в управлении торговлей – полный швах. В общем, надо не просто подумать, а сообща. Поэтому предлагаю разойтись по рабочим местам, самостоятельно все обдумать, а в семнадцать ноль-ноль еще раз собраться, уже с предложениями и предположениями.

Сотрудники возражать не стали, разбрелись по рабочим местам.

Я покрутил ежедневник в руке, подумал, что сподручней приступить к Серегиным вопросам, как более-менее понятным… Черт! В кабинет ворвалась Лена и сообщила, что появились еще три вопроса. Я выслушивать не стал. Махнул рукой, прерывая на полуслове. Посоветовал записать на бумаге и озвучить потом, на вечернем совещании. Я очень занят. Пытаюсь сосредоточиться на стратегическом планировании… тут же в кабинет вошел Костя и спросил, каким образом решается вопрос с растаможкой и надо ли его решать… Я опять не стал выслушивать, повторил, что если есть вопросы, то…

Договорить не дали. В кабинет зашла Марина.

Пришлось вставать из-за стола и громким командным голосом сообщать, что у меня через час намечена важная встреча. Надо отъехать. Все возникающие вопросы старайтесь решать самостоятельно, если не получается – обсудим вечером. Подъеду через три-четыре часа. До свидания.

Я схватил ежедневник, выскочил на улицу, запрыгнул в «Торус», поехал. Куда? Отправляться в «Терем» было не с руки. Как только я там появлялся, тут же подбегали клиенты и канючили скидки, задавали вопросы о новогодних поставках и прочее. Нет. Поработать с бумагами не дадут. Куда же ехать? Домой? Неудобно тащиться через всю Москву, к тому же еду в другую сторону. Развернуться бы, а все нужные развязки уже проехал. Следующая у платформы «Москворечье» будет… Стоп. А куда я еду?

Против воли и сознания, абсолютно инстинктивно я доехал до кинотеатра «Мечта», что напротив института. Делать нечего, притормозил, съехал с Каширки на стоянку перед кинотеатром. Задумался над возникшей возможностью заскочить в институт, посмотреть, что творится, показать себя преподавателям. Давно пора. Ветераны студенчества уверяли, что на пятом курсе можно прогуливать напропалую. Однако мне казалось, что полтора месяца не появляться на занятиях – перебор.

Подумал и принял решение заскочить в институт, попасть на какой-нибудь семинар и… опять засомневался. Может, не стоит «Торус» оставлять без присмотра? Огляделся, высмотрел парочку дорогих немецких иномарок. Заметил, что ко мне подходит парень в камуфляже, охранник, кажется. Ага, объявляет таксу.

Решено. Иду в институт!

Поднявшись на второй этаж к доске расписаний, я переписал график занятий на последнюю страницу ежедневника. Хотел было развернуться, чтобы спуститься к машине, проверить, как там, на месте ли… но легкий укольчик в затылок остановил, подтолкнул к лестнице, ведшей на верх, к лекционным залам… хм, значит, надо идти на лекцию; ничего дурного с машиной не произойдет.

Не представляя, зачем это нужно, я вместе с немногочисленными сокурсниками разместился в гулкой аудитории на последней парте. Лекцию конспектировать передумал. Открыл ежденевник, начал размышлять над записями. Серега спрашивал, как компьютерный учет налаживать. А вот так…

В семнадцать ноль-ноль я выскочил из института, запрыгнул в «Торус» и помчался проводить вечернее совещание.

Начал с компьютерного учета, с которым кое-как разобрался на лекции. В пять минут обрисовал Сергею общую схему. Тот уразумел суть с полпинка, доложил, что завтра вечером закончит работу в указанном направлении. Нарисовав в ежедневнике галочки напротив Серегиных вопросов, я перешел к следующим.

Выяснил, что Марина, Лена и Костя тоже кое-что нарешали. Более того, с жаром вынесли на обсуждение ряд вопросов и предлагаемых путей решения. Правильных или неправильных – я не представлял. Всех внимательно выслушал, подумал, переспросил Марину, терпят ли ее вопросы до конца недели и, получив положительный ответ, перенес совещание на завтра. Сейчас время позднее, шесть часов вечера. Рабочий день окончен, всем спасибо, завтра с утра продолжим.

Мы дружно встали из-за стола, поздравили друг друга с окончанием первого рабочего дня. Ребята отправились по домам. Я остался в кабинете. Жаждал поскорее встретиться с Жориком. Прозвонился на его мобильный, выслушал, что абонент недоступен, принял решение сидеть пока на работе. Может, получится чего придумать самостоятельно.

Томился в кабинете до девяти вечера. Придумывал ответы к вопросам из ежедневника, пил чай с плюшками и названивал каждые десять минут Жорику. Безрезультатно. Поехал домой с твердым намерением обязательно организовать до конца недели совещание с участием Жорика, который знал все на свете. Одну половину задаваемых вопросов он мог решить с легкостью необыкновенной, а другую половину – взять и выкинуть из головы. Я так не мог.

88 - четверг расстроил все планы

14-24 октября 1993 года

Четверг расстроил все планы. Только я вошел в кабинет, как вслед за мной ворвался Жорик. Не дав порадоваться встрече, с ходу огорошил:

– Демонстранты не побили еще?

– Какие?

– Вон те, сердешные.

Я подошел к окну, глянул в указанном Жориком направлении и обнаружил небольшую группу людей у дверей «Точмеха». Человек двадцать перегородили проход и что-то обсуждали. Стояли, сбившись в кружок, махали руками. То ли согревались, то ли вызывали кого-то на честный бой.

– Кто такие? – спросил я, уже имея предположение, что бузят вкладчики, не попавшие ни в один из Жориных списков на получение дивидендов.

– Рантье несостоявшиеся, они же инвесторы ушастые, акционеры лохматые, – подтвердил мою догадку Жорик. – Им русским языком объяснили, что наступил форс-мажор, прописанный в договоре. Нет! Желают получить деньги назад, короеды. Эх, до чего народ жадный пошел! Невозможно работать. Ох, нахлебается пучеглазый с ними. Хорошо, что он сразу занял верную позицию. Сказал, что не знает никакого «Русского горизонта». Кыш отсюда! Думаю, вкладчики неделю повыступают, потом разбегутся. Хотя смотри, их все больше становится. Только что двадцать человек было. А сейчас полсотни, не меньше...

Я тоже обратил внимание, что толпа прибывала на глазах. За пять минут увеличилась в два раза.

– Интересно, будут стекла бить? – спросил Жорик и тут же продолжил: – На их благоразумие уповаю, но милицию на всякий случай вызову. С начальником отделения я в первую очередь рассчитался. Должен в положение войти.

– Слушай, а с ними рассчитаться нельзя?

– С кем? С митингующими что ли?

– Да.

– Ох, студент. Чем с ними рассчитываться? Какими деньгами? Посчитай. То, что они принесли в августе, ушло на твое бухло. А потом была пирамида. Сентябрьские деньги потратили на зарплату сотрудникам и выплаты дивидендов за август. То, что осталось, отнесли уважаемым людям, чтоб нас не трогали. В фонде ни копейки не осталось, а вкладчиков мы набрали больше шести тысяч. Причем у каждого по десять акций в среднем. Если платить как раньше по пятерке за акцию, понадобится триста тысяч долларов. У тебя есть?

– Нет.

– У меня тоже. Так что пусть митингуют, болезные. Это нам дешевле станет в любом случае.

Я покрутил головой, не представляя, каким образом «Русский горизонт» залолжал вкладчикам триста тысяч долларов. За такие деньги убить могут.

– Могут, – согласился Жорик. – Кто там директор был? Ты? Думаю, что посещать Научный проезд твоему здоровью противопоказано. Так что, собирай вещички и вали потихоньку отюда. До особого моего распоряжения появляться здесь не надо. Кстати, «Торусом» тоже отсвечивать не рекомендую. Загони машину в ангар, пусть там постоит. Но сначала, сгоняй-ка в Хрякино с ревизией. Посчитай чего там и как. Может, недостача какая обнаружится. В общем, надо удостовериться, соответствуют ли цифры в отчетах тому, что творится на самом деле. А потом, сходи в институт что ли, поучись немного. А то не заметишь, как отчислят. Я тут без тебя управлюсь. Пойду порадую сотрудников, что ты уезжаешь на неделю в командировку. Думаю, дней за пять шабаш рассосется. Либо стекла пучеглазому побьют и разойдутся, либо их милиция разгонит.

Я покрутил головой. Триста тысяч долларов! Фантастика!

Жорик отправился по кабинетам созывать народ на утреннее совещание, а я схватил ежедневник, кинул в пакет и осторожно выскользнул к стоянке. Натянув шапку до бровей, прокрался к машине, завел и медленно поехал к Варшавке. Краем глаз отметил, что митингующих собралось сотни две, не меньше.

Дорога до Хрякина и обратно заняла времени больше, чем ревизия. Педант Геннадий организовал огромное складское пространство небольшими блоками, каждый из которых соответствовал определенному пункту в отчете. С его слов пересчет остатков производился каждый вечер и занимал минут пять. Мне потребовалось раза в три больше времени, наверное, с непривычки. Данные сошлись тютелька в тютельку. Потом я побродил с ознакомительными целями по территории завода. Рассмотрел Жорины капиталовложения и безмерно подивился окружавшему запустению. Можно фильмы про сумеречные зоны снимать. Вечером я осторожно доехал до «Металлснаба», загнал машину в ангар и отправился домой.

Последующие дни целиком посвятил учебе.

Каждое утро я ездил в институт. На семинарах решал задачки, на лабораторках ставил опыты, на лекциях вел конспекты. Вечерами и по выходным читал научную литературу. Однако, надолго погрузиться в учебу не удалось. Жорик через неделю все переиграл. Отзвонил мне домой и сообщил, что митингующий люд к трем часам дня расходится, оставляя инициативную группу, которая блокирует работу Вадика. К шести вечера, когда смеркается, я могу смело приезжать в «Металлснаб» и заниматься бизнесом. Дел выше крыши, Жорик в одиночку не справляется.

Пришлось урезать время сна и менять прекрасно налаженный распорядок. Просыпался теперь в половину восьмого, к девяти утра ехал в институт, учился до шести, потом отправлялся в оффис. Раскрывал ежедневник, записывал диктуемые Жориком вопросы, потом лез в компьютер, изучал данные продаж, готовил ответы. В первом часу ночи Жорик отвозил меня домой. Василича при всем его трудолюбии хватало до десяти вечера. В мое отсутствие он опять рулил «Торусом». Жорик пересел за руль «шестисотого» и, я знал точно, доставлял себя в оффис к обеду, не раньше. Только мне приходилось крутиться с восьми утра до часу ночи, большую часть времени нещадно напрягая мозг. Голова пухла, настроение портилось, дни летели один за одним.

89 - за две недели руководства

25 - 29 октября 1993 года

За две недели руководства Жорик ловко разрешил вопросы, стоявшие неодолимой стеной. Новый оффис заработал как положено – в коридорах толпились клиенты, в ангаре бойко разгружали-загружали, деньги текли в кассу и вечером в сопровождении милиционера переносились в «Точмех». Вадимовский банк тоже заработал на полную катушку, незаметно превратившись из «Ватробанка» в «Ватрушку». Прозвище Вадима тоже поменялось с пучеглазого на путчиста. Вкладчики, отчаянно митинговавшие на протяжении двух недель, разбрелись искать правду в других местах. Точнее, разбрелись не все.

Жорик провел элегантную комбинацию по нейтрализации особо рьяных искателей справедливости. Сначала он дней пять наблюдал в окно за вкладчиками и, выявив дюжину сверхактивных, пригласил для беседы в «Терем». Рассчитывал на заступничество Чичи в случае мордобоя. На встрече с активистами Жорик повторил старую песню об американцах, забоявшихся поднимать российскую экономику из руин. Средства, сданные вкладчиками, зависли мертвым грузом, ибо вложены в приобретение завода, который придется теперь продавать. Покупатель найден, до конца года все оформят и с вкладчиками рассчитаются. Однако, на дивиденды рассчитывать не приходится. Точнее, их совсем не будет. Жорик посоветовал ознакомиться с договорами, которые активисты держали в руках. Там ясно написано, что дивиденды выплачиваются по итогам работы. Если бы Руцкой с Хасбулатовым не затеяли бучу, итоги были бы замечательными. А так все оказалось очень печально…

Пока Жорик грустил, активисты пошебуршались и заявили, что согласны вернуть свое, потому что есть куча честных контор, продолжающих прием вкладов и выплату дивидендов трудящимся, не смотря ни на какие путчи и прочие пакости со стороны политических деятелей. Хотя бы тот же МММ, который располагается неподалеку, улицу перейти.

Жорик выдержал паузу и предложил следующий вариант мирного разрешения конфликта. Так как американцы зарплату сотрудникам фонда не платят, работать там некому. Все сотрудники разбрелись. После того, как завод будет продан, ориентировочно в декабре, надо будет возобновить деятельность фонда для выплаты дивидендов. То есть придется арендовать помещение, поднимать бумаги, рассаживать работников. На все понадобятся деньги. Поэтому предлагается следующее – Жорик под свой страх и риск снимает со счета фонда остатки средств и передает благородным людям, пекущимся о благе вкладчиков. Вот они, сидят напротив. Сумма небольшая, но на возобновление работы оффиса должно хватить. Если сейчас ее не снять, потом могут возникнуть проблемы. Активисты единогласно поддержали Жорика. Снимай, передавай! Мы проследим, чтобы все по честному возобновилось. И это, что за завод? Где документы? Какая балансовая стоимость? Почем продавать будем и как будем делить средства?

Жорик поток вопросов остановил сообщением, что информация по заводу – коммерческая тайна. Если не хотим проблем, надо держать язык за зубами. Пусть активисты изберут комиссию из трех самых уважаемых граждан, которых допустят к секретным переговорам.

Активисты согласились выбрать таковых и тут же крепко задумались. Это Жорик озадачил их. Предупредил, что деньги снимет со счета в понедельник, но придется совершить должностное преступление – оформить снятие задним числом. То есть сделать вид, будто некоторое количество граждан вернуло акции тридцатого сентября, до прекращения деятельности фонда. Резюмировал:

– Для этого мне нужны акции. Я же не могу просто так отдать вам деньги. Это нарушение отчетности, подсудное дело. Предалагаю такой выход. Вы передаете мне свои акции, и я расплачиваюсь за них. Обстряпываем так, как будто вернули акции тридцатого сентября. Решайте, господа!

Господа решили, что риск – благородное дело, и тут же поинтересовались размерами дивидендов за сентябрь.

Жорик покачал головой:

– Невозможно. По всем документам, если акции сдаются обратно, то дивиденды за текущий месяц не выплачиваются. Текущим месяцем может быть только сентябрь, потому что фонд закрылся первого октября. Решайте. Есть возможность хоть что-то получить. Свое бы вернуть.

Вкладчики согласились с Жоркиными доводами и договорились встретиться в строжайшем секрете через два дня.

Двадцать пятого октября Жорик выдал инициативной группе семь с половиной тысяч долларов под роспись, взял с них честное слово, что деньги не будут растрачены и в конце декабря пойдут на оплату оффиса, в котором «Русский горизонт» будет рассчитываться с остальными вкладчиками. Также дал им месячный срок на избрание комиссии из трех человек, которые будут надзирать за процессом восстановления справедливости. Напоследок предупредил, что улетает на переговоры с американцами. Процесс муторный, затянется на три-четыре недели, так что в начале декабря, а если конкретно, третьего числа, можно встретиться опять в ресторане «Терем» тем же составом.

В ходе ведения переговоров Жорик старательно делал вид несчастного клерка, безмерно утомленного, глубоко индифферентного, идущего навстречу чаяниям вкладчиков исключительно по призыву совести. Мобильный телефон и «шестисотый» мерседес старался не афишировать. На встречи с вкладчиками приезжал в куцем пальтишке, появлялся со стороны станции метро.

Обо всем этом Жорик доложил мне на следующий день, перед утренним совещанием, потом скомандовал:

– Теперь рули конторой смело. Демонстрантов не будет пару месяцев. Движение обезглавлено. Чую, активисты сдадут полученные тыщи под проценты куда-нибудь еще. Об остальных и не вспомнят. Им главное – чего бы еще урвать на халяву. Думаю, никого из них больше не увидем. Вот так.

До совещания оставалось пять минут. Я решил спросить у Жорика, что он думает по поводу старушек, доверивших нам накопления. Я собственными глазами видел десятка полтора, мерзших среди демонстрантов. Кутаясь в зябкие кацавейки и полушалки, старушки требовали вернуть награбленное, иначе... Жорик рассмеялся:

– Студент, ты чего? Летом, когда мы ваучеры лупили с народа, все порядочные бабульки на дачах грядки ковыряли. Да и откуда у них деньги? Митингующих старушек наверняка внуки подослали. Внукам не досуг бузить, а бабки рады потусоваться. Делать-то зимой нечего. Все пучком, не бери в голову. Оп, уже одиннадцать пробило. Так! Начинайте без меня. Я поехал. Кстати, Василича обратно забираю. Нас здесь месяц не будет. Поэтому не забудь об инкассации со старого оффиса. Может, имеет смысл посадить кого-нибудь на «Торус». Сам решай.

Жорик исчез, как и обещал, на месяц.

90 - приняв оперативное руководство

29 октября – 30 ноября 1993 года

Приняв оперативное руководство конторой, я сразу погрузился в решение вопросов, проблем и непоняток, обойденных Жоркиным вниманием. Первым делом отзвонил в старый оффис и сообщил, что с инкассацией в старом виде покончено. Нет возможности отрывать от дела трех человек ради полуторачасовой поездки за парой тысяч долларов. Предлагается следующий вариант. Всех крупных клиентов отправляем в новый оффис, пусть расплачиваются и отовариваются здесь. Таким образом в кассе на Калязинском будут скапливаться небольшие суммы, которые можно самостоятельно отвозить в «Ватрушку». По вечерам или по утрам, на выбор. Заодно, можно и нужно привозить отчеты по продажам, чтоб Сереге проще было вести базу. Работа с двумя базами данных всех запарила. Будем делать одну, общую.

Покончив с проблемами старого оффиса, я переключил внимание на новый. Сильно пожалел, что Жорик разгреб не все, и окунулся в работу с головой.

Через несколько дней переживал двойственные чувства. С одной стороны, рабочий день сократился, после десяти вечера задерживался редко. С другой – опять навалилась текучка. Большие и малые проблемы, прежде решаемые Жориком моментально, превратились в нескончаемый источник умственных терзаний, по сто раз на дню напрягавших содержимое черепной коробки. Девятичасовой сон, пришедший на смену семичасовому, разрядки не приносил. Казалось, что голова звенела от напряжения двадцать четыре часа в сутки.

Благодаря новой схеме инкассации к началу ноября все крупные клиенты начали отовариваться в новом оффисе. Процесс отоваривания оказался крайне щепетильным делом. Пашка торговал исключительно по прайс-листу и поэтому отвергался напрочь всеми солидными покупателями. Я на правах и обязанностях бигбосса погрузился в туманную нескончаемую мутотню о предоставлении скидок по предоплате, способах доставки и возможностях получения товара на реализацию. Каждый клиент, имевший возможность расплатиться десятком тысяч долларов, оказался персональной головоломкой с набором эксклюзивных хитростей и заморочек. Хорошо, что мелкие клиенты, источник визга, суеты и нервотрепки, оставались в старом оффисе, на Калязинском. Юрик продолжал окучивать покупателей самого мелкого опта, число которых потихоньку уменьшалось. Как потом объяснил Жорик, «если дела идут нормально, то мелкие клиенты со временем становятся крупными. Наоборот бывает редко. Либо клиент дебил, либо плохо во всем бизнесе по всей стране.»

Объяснение хорошее, но у ребят на Калязинском к середине ноября возникли проблемы с зарплатой. Вкалывали они как прежде – безупречно, но роста продаж не было, ибо все крупняки отоваривались в новом оффисе. Зарплата у калязинцев упала до шестидесяти долларов в неделю. Никакой речи о двадцатипроцентном росте продаж уже не велось. Я махнул рукой на Жоркины расчеты и регулярно выписывал ребятам премию, по сотке долларов на брата. В середине ноября вызвал к себе Юрика. Вооружились калькулятором, постучали по клавишам, прикинули предпраздничные перспективы, пришли к выводу, что старый оффис при всей нашей любви к нему, как к первому месту серьезной работы, большой прибыли не принесет. Пора закрывать лавочку. Постановили управиться в две недели, чтобы с первого декабря функционировал только один оффис. Пашку оставим начальником отдела продаж, а Юрика назначим управляющим. Пусть общается с крупняками и берет под свой надзор Костика, который не справлялся с работой начальника по закупкам.

Объяснение хорошее, но у ребят на Калязинском вскоре возникли проблемы с зарплатой. Вкалывали они как прежде безупречно, но роста продаж не было, ибо все крупняки отоваривались в новом оффисе. Зарплата у калязинцев упала до шестидесяти долларов в неделю. Речи об обязательном двадцатипроцентном росте продаж не вспоминались. Я махнул рукой на Жоркины расчеты и регулярно выписывал ребятам премию, по сотке долларов на брата.

В середине ноября вызвал к себе Юрика. Вооружившись калькулятором, мы постучали по клавишам, прикинули предпраздничные перспективы и пришли к выводу, что старый оффис при всей нашей любви к нему, как первому месту серьезной работы, большой прибыли не принесет. Пора закрывать лавочку. Сообща постановили управиться в две недели, чтобы с первого декабря функционировал только один оффис. Пашку оставим начальником отдела продаж, а Юрика назначим управляющим. Пусть общается с крупняками и берет под свой надзор Костика, который не справлялся с работой начальника по закупкам.

Константин, признанный ас в решении тактических вопросов, стратегически мыслить не умел. Не представлял, что и как надо заказывать, чтобы через месяц, по приходу, товар оказался лыком в строку, то есть нужным здесь и сейчас. Также по неведомой причине, Константина, видимо за въедливость, невзлюбили вроцлавские поставщики. На все Костины просьбы с нижайшими пожеланиями отвечали: «вже не можно» и клали трубку. Мне приходилось отвлекаться на изучение отчетов продаж, складских остатков и тратить время на болтовню с польскими контрагентами. Полдня просиживал с телефонной трубкой возле уха. Общался с далекими паном Гжегожем и пани Вандой, напряженно вслушивался в их ломаный русский и пересылал в ответ факсы с просьбой отправить парочку фур с шампанским. Оплату гарантируем и прочее…

Бумаг было через край. Нерешенных вопросов – еще больше. Я зашивался, крутился белкой в колесе и тем не менее улучал возможность съездить в институт, на две-три пары. Организм требовал отдых, пусть в виде перемены рода деятельности. Получалось, что на лекциях я отдыхал от дурдома в оффисе.

С другой стороны, результат работы на грани истерики радовал невероятно – оборот рос как на дрожжах, с каждой неделей увеличиваясь на пять-десять процентов. Причин для уныния не было. Лишь чувство полного удовлетворения от хорошо проделанной работы, которое, по здравому рассуждению, никаких радостей, больших или маленьких, не сулила.

Что делать?

Пришлось поднимать собственную зарплату до Костиного уровня, а то было совсем неудобно перед Мариной, выписывавшей сотрудникам денежное довольствие, и перед Леной, выдававшей оное. Несмотря на месячный доход в тысячу долларов – колоссальные деньги! – я по-прежнему тратил немного, чуть больше трехсот. Двести уходило на Верочкин бензин, сотка с мелочью – на покупку нехитрой снеди, употребляемой на завтрак. Обедал и ужинал я бесплатно.

Шустрый Жорик в третий день руководства оффисом обнаружил на первом этаже пустующую столовую со всем оборудованием. Николай Петрович, директор «Металлснаба», тут же предложил взять ее в аренду, чтоб открыть казино или стриптиз. Жорик ответил, что место глухое, ничего не выгорит. Из уважения к Петровичу пищеблок так и быть арендует, но незадорого, баксов за сто в месяц. Сторговались на двухстах и бесплатном питании для местных сотрудников, которых насчиталось два десятка – четыре смены вахтеров-совместителей плюс директор, главбух и секретарь. Остальные граждане, сновавшие по зданию оказались арендаторами, кормить которых намеревались на коммерческой основе. Через неделю на первом этаже фырчала-шкворчала столовая, потчевавшая окрестный оффисный люд вкусной и здоровой пищей. Налаживали процесс повара из «Терема», закрытого на ремонт.

Еда ничем не отличалась от ресторанной по качеству, а по деньгам вызывала улыбку – две тысячи рублей за первое, второе, салат и компот.

Похоже, что в последнее время только эти четыре пункта доставляли мне удовольствие – первое, второе, салат и компот. Все остальное казалось суетой сует.

91 - декабрь

1-29 декабря 1993г.

Декабрь подарил возможность сосредоточиться на руководстве конторой. Где-то в конце ноября ремонт «Терема» перекинулся на второй этаж. Юрик с работниками и табором шумных клиентов переместился к нам, в новый оффис, тут же ставший единым для всех клиентов «Промы импэкс». Три дня ушло на реорганизацию. Пирамидальная структура, взятая в октябре за основу жизнедеятельности, показала нежизнеспособность. Как только Жорик появился в оффисе, я затащил его в кабинет и после трехчасовых дебатов утвердил следующую структуру.

Есть директор – это я. Директор сидит в кабинете, думает о светлом будущем и о том, как его приблизить. Есть Управляющий, это – Юрик. Управляющий общается с важными клиентами, принимает отчеты от начальников отделов и делает полякам заказы. К трем существующим департаментам еще три – мелко-оптовый с руководителем Пашей, транспортно-складской с Вовкой во главе и общий под началом Константина. Чем занимается мелкий опт – понятно. Транспортно-складской – тоже. Кстати, напоминание. Общение с арендованными грузовиками всех в конторе забодало: то сломались, то проспали, то просто недоехали. Проще выделить Паше двадцать тысяч долларов на покупку двух бэушных «Камазов». Жорины знакомые директора обещали на следующей неделе скинуть пару грузовиков по дешевке. Теперь у Пашки задача – найти двух водителей, способных принять технику под свою ответственность, а то фуфло недвижимое подсунут. Понятно? Возражений нет? Далее.

Общий отдел во главе с Костиком будет заниматься сбором данных по продажам, остаткам на складе и анализом полученных цифр. А то мы до сих пор не представляем, что творится в Хрякино. Гена – парень хороший, но нужен контроль. Ревизия раз в полгода – это как подрочить на постер с Самантой Фокс. С одной стороны большое дело сделал, с другой стороны – наглядную агитацию попачкал. Надо заниматься контролем всерьез. Бухгалтерии реорганизация не коснется. Благодаря Марине, Лене и Сергею там все налажено на пять. Надо только принять на работу еще одного бухгалтера. И последнее – пустующий кабинет номер двадцать один надо сдать в аренду рекламному агентству «Криэйтинг Мэджик». Директорствовать назначил Марину Афанасьеву, прошу любить и жаловать. Никакого отношения к «Прома импэкс» она пока не имеет, но как только появится Кирилл, этот вопрос обсудим. Может, ему надоело заниматься рекламными технологиями. Тогда всю рекламу замкнем на Маше, специально под нее создадим отдел маркетинга и рекламы, а Кирилла отправим куда-нибудь… Куда – неясно.

Жорик кивнул, мол, с Кириллом действительно непонятки, бухает напропалую, а все остальное придумано грамотно. Надо действовать.

Сотрудники план реорганизации восприняли без интереса. Обязанности не изменились, оклады тоже. Появился новый начальник Юра, на которого я перемкнул свои вопросы, и все. Остальное по сути осталось прежним. Я вместе с Юриком уединился в кабинете и еще раз подробно повторил ему обязанности Управляющего. Закончил сообщением, что зарплата будет фиксированная, такая же как у Кости, ровно двести пятьдесят долларов в неделю. Юрик от радости со стула падать не стал, в Калязинском иногда больше получалось. Я поинтересовался, что у него с учебой.

Юрец ответил без затей: «С учебой – жопа.» Он учился на другой кафедре, где отношение к прогульщикам было жестким. Вопрос об отчислении пока не поднимался, но следовало появиться перед преподавателями. Мы тут же составили график, по каким дням и в какое время Юрик может отсутствовать на рабочем месте, при условии что я смогу его подменить. Потом вспомнили о других мифистах. Позвали составить компанию, устроили мозговой штурм – кому когда ходить в институт и кто кого при этом будет подменять.

График составили быстро. Потом посидели, поболтали, обмыли Юркину должность и довольные перпективами отправились по домам.

Наутро я имел долгую беседу с Жориком, который с ходу отверг идею с графиком. Заявил, что «Прома Импэкс» не богадельня на выезде. Если платят человеку штуку в месяц, пусть вывернется наизнанку, но отработает их до последнего цента. Мы не настолько богатые, чтобы оплачивать кому бы то ни было тягу к знаниям и устремления к заветным корочкам. Пусть решают проблему самостоятельно, не за наши деньги.

Я имел другое мнение. Не сомневался, что Юрик и остальные будут вкалывать от и до. Ребята за три месяца ни разу не были в институте, пропадали с утра до вечера на работе, зарабатывали деньги себе и конторе.

Так Жорику и заявил, что пользу ребята приносят огромную, люди с улицы столько работать не будут. Мифисты почувствовали вкус денег. Купили видаки, телевизоры и компьютеры. Теперь копили кто на машину, кто на комнату в коммуналке, и отказываться от работы в «Проме» не собирались. Все как один готовы уйти в академический отпуск. Но с другой стороны, работа наконец наладилась, все крупные проблемы решены, появилась возможность уделить внимание учебе без ущерба для бизнеса. Поэтому пусть уделяют. Учиться осталось месяц, а потом будет проще. Начнутся экзамены и преддипломная практика. Правда, летом предстоят военные сборы, но с этим можно разобраться. Нет, ни к чему ребятам оформлять академические отпуска на пятом курсе. Не выход из положения.

Жорик выслушивать до конца не стал. Прервал меня словами: «Если бизнесу не мешает, валяй! Не забудь, что рост оборота пять процентов в неделю. Требовать буду с тебя лично!» И отправился в «Ватрушку».

Я тут же собрал всех мифистов и поставил задачу – составить графики работы таким образом, чтобы каждый из нас имел возможность посещения занятий. Условие одно – обязательная подмена отстутствущего товарища. То есть, все, о чем договаривались вчера, остается в силе за одним исключением. Должны обеспечить пятипроцентный рост оборота, иначе халява кончится. Ребята согласились без раздумий.

Двух недель оказалось достаточно, чтобы понять, что я был прав. Ребята навестили кураторов, поплакались, что жизнь безденежная заела, а тут на работу устроились, хоть какая-то копейка появилась, не губите, люди добрые, помогите кто чем может. Голодный студенческий плачь был услышан. Через неделю все ребята переправили безвыходное положение на терпимое. Начали регулярно посещать занятия, задавать вопросы, интересоваться… Преподаватели вошли в положение, ибо сами подрабатывали последние год-два по кооперативам; поняли, что перед ними не злостные прогульщики, а добытчики, волею судеб отлученные от учебы. Простить можно.

С торговлей тоже никаких косяков не приключилось. Оборот медленно рос до цифры, обозначенной в качестве фантастики – сто тысяч долларов в неделю. Я был уверен, что в последние дни декабря побьем эту сумму. С поставками был полный порядок. Рассмотрели с Жориком и Юрой графики поставок, пришли к выводу, что на складе запасов вагон. Хватит до восьмого марта.

Особенно много было водки «Попофф».

Я только-только собрался поехать в институт на семинар по микропроцессорам, как Жорик остановил меня, уже в дверях, гневным возгласом: «Стоять! Куда?!!! Тут кошмар творится, водки двадцать тысяч бутылок на складе застряло! Надо срочно решать вопрос, потом поздно будет!»

Резонное замечание, что с водкой обделался не кто иной, как Жорик, закупивший в августе целую фуру адского пойла, не прошло. Последовал совет стрелки не переводить, а решать проблему правильно. Не ошибается тот, кто ничего не делает. А тот, кто ошибается и потом исправляет ошибки, – тот молодец. И только молодцы имеют возможность заработать кучу денег.

Возражать было глупо. Я вернулся на рабочее место, глянул в прайс-лист и предложил старинный проверенный способ – скинуть цену в три раза, с полутора долларов до пятидесяти центов. Авось, кто поведется. Хотя вряд ли. Ларечники, бравшие два месяца назад по коробочке на пробу, до сих пор норовили эти коробочки вернуть. Жорик придвинул калькулятор и поинтересовался, в самом ли деле я хочу поиметь убытки в размере двадцати тысяч долларов. Вот так, добрым дедушкой Морозом, взять и подарить двадцать тысяч долларов чужим дядям и тетям.

Я возмутился, что Жорик считать не умеет. Закупалась водка по восемьдесят центов за бутылку плюс семь тысяч долларов за доставку и растаможку фуры. Получаются убытки на тринадцать тысяч. Тоже много, но не двадцать. Жорик с горькой ухмылкой заключил, что я олух стоеросовый, совсем не бизнесмен. Коллектив, порученный моему руководству, очень жаль, ибо представляет собой стадо клоунов, не представляющее, какие потрясения ждут впереди. Картонка на шее с надписью «Работаю за еду» – самое легкое из грядущих потрясений.

Законно возмутиться Жорик не позволил. Заявил, как в лоб ударил, что главное правило бизнеса заключается в следующем: неполученная прибыль – это понесенные убытки. Если мы не можем продать водку по правильной цене, значит торговлей нам, как лохам беспомощным, заниматься противопоказано.

Мой ответ был кратким и ясным – за полтора бакса не продать «Попофф» даже в розницу, тем более оптом. Дешевле вылить этот польский шмурдяк в канализацию. Жорик хмыкнул, вызвал Машу, озадачил, махая руками в стороны:

– Душа моя, очнись! Есть работа срочная и креативная. Сегодня же надо разместить вот такую рекламу с вот такими огромными буквами – «Водка Попофф» со склада в Москве!». Сбоку присобачь этикетку. Эх-же вот-же…в же два раза! Вспомнил, в чем дело! Когда заказывал это пойло, на этикетку повелся. Цветастая, зараза! Так вот, Манечка. Денег на рекламу не жалеть. Давай везде, где можно, при условии, что выйдет до двадцать пятого декабря.

– Вряд ли что не получится, – засомневался я. – Реклама такому пойлу не поможет.

– А ты не каркай, – ухмыльнулся Жорка. – Можем на твой «Торус» замазать, что все получится. Только надо будет продажную цену поднять. Пусть теперь «Попофф» два доллара стоит. Скидка в двадцать пять процентов при покупке от двадцати ящиков. Нет, лучше от тридцати. Вопросы есть?

– Да, есть, – вдруг опомнился я. – «Торус», кстати, кому принадлежит? Ты вроде как говорил, что дали покататься. Когда отдавать?

– Лет через пять, не раньше.

– Как это? А хозяин?

– А чего хозяин? Хозяин лес валит, прошения о помиловании пишет. Посадили его. Помнишь риелтора, который квартиру на Тургеневской впаривал?

– Помню.

– Допрыгался, болезный. Упаковали на пятерик.

– С твоей подачи?

– А то, – Жорик ухмыльнулся. – Наглый и беспринципный оказался. Так нельзя. Либо ты наглый, но имеешь принципы, либо беспринципный, но ведешь себя сдержанно. Должны же быть какие-то тормоза! А этот совсем отмороженный. Сначала десятку взял за аферу с Верочкиной квартирой. Потом, как Сережкины деньги увидал, еще десятку начал требовать, пацанами какими-то угрожать. Обычная история. Вид халявы вскружил голову. Слетел с катушек напрочь. Таких надо учить. Пришлось с Толиком договариваться, проблему решать. Да ладно, не парься. На нем пять левых квартир висело, таких же, как Верочкина. Две хозяева смогли вернуть, а в трех других не получилось. Серьезные люди заселились. Четыре трупа и несчетное количество бомжей. В общем, темная история и нам в ней копаться резона нет.

– А с нашей квартирой что? Мы за нее давно не платили.

– С какой квартирой? В которой ты живешь? Там все нормально. Робик уже тридцатку должен, если умеешь считать. Мамашка его ничего не выслала, хоть и обещала. Сидит теперь Роберт на жопе ровно, без денег, без машины и без паспорта. На его джипе Чича рассекает, а паспорт Вадимом в дело пущен.

– Какой паспорт?

– Забыл что ли? Карабас отнял у Робика паспорт и мне за наводку передал. Путчист оформил на него пару контор, через которые обналичивает деньги. Так что по поводу квартиры не парься. Она уже не его.

– Наша что ли?

– И не наша. Наглеть не надо. Я же говорил тебе, если нет принципов – веди себя культурно, не высовывайся, занимайся потихоньку делами. Надо будет, выковыряют тебя из толпы и спросят по всей строгости. А ты честно скажешь, что квартира ничья. Возникла неопределенность, которой мы со всем уважением к закону пользуемся.

– А Роберт может что-нибудь сделать, чтоб квартиру вернуть?

– Ничего не может. Квартира оформлена на папу, который в розыске. Робик там всего-лишь прописан. Да. За все приходится платить, как это ни банально. Досталась Робику от рождения халява, пожил с кайфом двадцать лет, ничего не понял. Пришло время платить по счетам. Дачу кстати, у него тоже отобрали. Живет Робка с бабкой в двушке где-то в Зюзино.

– Как отобрали?

– Так. Теперь там Чича там живет и баб к сожительству склоняет. Робику стрелку забил, счетчик включил, все дела. Теперь дача его по всем понятиям. Никто ж за Робика не подписался. Я рассказывал, должен помнить. Отец – дипломат, кинул службу и сослуживцев. А таких не любят и бесплатно никто париться не будет, ни милиция, ни бандиты. В общем, сынок расплатился за папика. Теперь в пыли зюзинских кварталов обдумывает, что значит по латыни «сик транзит глория мунди». Латынь ведь не отменяли, так?

Во дела! Я кинулся делать выводы, что ни к чему мне езда на отобранном «Торусе» и жилье в отобранной квартире. Потом подумал, что я тут ни при чем. Хозяин «Торуса» сидит. Хозяин квартиры претензий ко мне не имеет. Потеря дачи посерьезней будет. Доверенность на машину, как заверил Жорик, самая натуральная, официально утвержденным нотариусом подписана. Договор аренды квартиры, заверенный маклером Ирой, вкупе с долговой распиской Роберта предоставляет право жить в квартире беспрепятственно многие лета, пока долги не будут выплачены. Хм…

Додумать не дали. В кабинет ворвалась Маша, показала рекламный модуль в четверть газетного листа, доложила, что все рекламные места под Новый год распроданы, но есть знакомый рекламщик Володя, который может разместить что угодно и где угодно, вот список и цены. Жорик тут же утвердил макет и распорядился размещать в «Известиях» и в «МК» по любой предложенной цене. В остальных изданиях размещать рекламу при условии, что цена модуля будет меньше пятидесяти баксов, а срок выхода – за неделю до Нового года. Маша тут же оставила смету. Бюджет рекламной кампании чуть вылез за две тысячи долларов, которые я тут же вписал в графу «убытки».

92 - новый год грянул

30 декабря 1993г.

Новый год грянул неожиданно, раньше привычного срока. Часов за тридцать до обозначенной в календаре даты Жорик ворвался в кабинет и проорал: «Чего расселся, как Цурюпа в Совнаркоме? Автобус уже подъехал! Кончай работу. Едем в «Терем» отмечать Новый год и все остальное на свете!»

Я глянул на календарь: какой еще Новый год? Тридцатое декабря, четверг, рано еще. Жорик продолжал бурлить, не мог угомониться:

– Новогодняя пьянка, тьфу ты, корпоративная вечеринка начинается через час! Завтра в конторе выходной. Нечего тут делать. Все-равно никто работать не будет. Так что бросай дела и собирайся. Едем!

Минут через десять я спустился во двор и уперся в «Икарус», тарахтевший посреди стоянки. В автобус грузились сотрудники «Промы», громадная толпа. Я даже не представлял, что компания разрослась до таких размеров. Целый автобус требуется на выезд! В моем представлении коллектив компании мог с комфортом разместиться в двух автомобилях класса «С». Впрочем, весь декабрь я подписывал распоряжения о приеме в штат то менеджера, то бухгалтера, то кладовщика. Доподписывался. Человек двадцать, не меньше, загружалось в «Икарус». Ага, из «Ватрушки» толпа потянулась. Там тоже десятка два работает.

Ко мне подскочил Жорка, обозначил перспективы вечера:

– В «Тереме» бухаем до полного обсвинячиванья, потом фристайл. Поэтому решай, где «Торус» бросать. Здесь или там. Лучше здесь. Я на автобусе поеду. «Шестисотый» возле «Терема» оставлять боязно. Там второй этаж не достроен. Молдаване могут скинуть чего ненароком.

Ясно. Жорик мыслит в верном направлении. Я пристроился в хвост очереди, а Жорик начал администрировать у автобусных дверей: «Заходим, рассаживаемся, жизни радуемся! Да-да! Едем в ресторан водку пьянствовать и пляски танцевать. Так, мальчики, не тормозим. Девочки, смелее проходим вперед! Вкусный винчик тоже будет. Так! Проходим, проходим, размещаемся и помним: – Кто не с нами, тот ренегат и гад. Фу на него!»

Сотрудники внимали Жоркиным речам с энтузиазмом, суетились, рассаживались, пересчитывались. Трудовой коллектив волновался в предвкушении пьянки, как Наташа Ростова перед первым балом. Я втиснулся в салон, плюхнулся на сиденье, откинулся, расслабился, получил легкий приступ боли. Совсем не к месту вспомнил стихотворный обрывок о том, как кипит вечная, бесчеловечная вражда-война за блага бренные... там души пленные полны греха… на вид блестящая, там жизнь мертвящая, к добру глуха...

Что такое? Черт! Как больно!!!

Автобус тронулся, боль пропала, я успокоился. Глянул в сумерки за окном, ничего страшного не узрел. Все идет по плану.

Привиделось.

Пора возвращаться в реальный мир.
«Терем» встретил обильным столом, вернее четырьмя рядами столов, установленными буквой «Ш». За ними с шумом, с гиканьем разместилось полсотни человек. В основном гикала «Прома импэкс», большинство которой составляли парни. В Вадимовском подчинении пребывали сплошь девчонки. Я насчитал среди «ватрушкинских» лишь пять мужиков. Жорик присел рядом со мной, тоже покрутил головой по сторонам. В отличие от меня не высчитывал соотношение мальчиков и девочек, а оценивал внешний вид присутствующих. Наблюдения резюмировал саркастическим выводом:

– Стая бандерлогов. Самцы выясняют, кто тут главный бабуин. Самки пушат хвосты. Надо с этим завязывать. Придется нарядить всех в костюмы. Помнишь как в фонде играли в гестапо? Повторим приемчик после новогодних каникул.

– Каких каникул?

– Сессию сдавай, ученый. После Нового года затишье будет. Спокойно готовься к экзаменам. Юрик без тебя управится.

Прав он, не поспоришь. Юрик умудрился не только подтянуть успеваемость, но и сдать досрочно все зачеты плюс два экзамена. Непонятно, каким образом? Вроде бы ездил в институт с пустыми руками, а не с ящиками бухла, как советовал мне Жорик. Впрочем, за Юру все проблемы решала его зачетка. До прихода в «Прому» он учился на одни пятерки. Преподаватели закрыли глаза на прогулы, позволили сдать последнюю сессию без проблем. Мне пришлось тяжелее. Перелопачивал конспекты, зубрил билеты...

Жорик закончил обозрение персонала и потянулся к бутылке водки. Народ, чинно разместившийся за столами, Жорин жест без внимания не оставил. Предвкушая обильную пьянку, все заволновались, зашелестели: «Тост! Тост! Георгий Альбертович, просим!»

Жорик молча наполнил рюмку водкой и встал, не меняя сумрачный вид лица. Насупленный, задумчивый обвел зал тяжелым взглядом, прокашлялся, дождался полной тишины, когда все разлито по рюмкам и успокоено… еще раз прокашлялся. Ватным сиплым голосом сообщил, что начало положено. Одна тысяча девятьсот девяносто третий год провожается успехами. Тем, кто ковал эти успехи, выписывается премия в размере тысячи долларов... Каждому...

Установилась совершенно гробовая тишина. Никто не мог поверить в услышанное и каждый хотел понять, входит ли он в число ковавших успех.

Жорик, позер и балабол, сполна насладился произведенным эффектом и звонко провозгласил:

– За тех, кто работает в «Прома Импэксе» и «Ватробанке» больше месяца! За победителей!

И выпил.

Все вскочили и дружно, с воодушевлением чокнулись. Я поддержал Жорин тост с большой задержкой.

Сначала поразился небывалой расточительности. В «Прома Импэксе» человек пятнадцать работало больше месяца. То есть пятнадцать тысяч будут изъяты из кассы компании… не из Жориного же кармана, в самом деле... хотя… Я вспомнил, как два часа назад Жорик щелкнул меня по носу Юркиным отчетом. Водка «Попофф» в результате массированной рекламной кампании продалась подчистую. Бывалые клиенты сторонились ее как чертяки ладана, остальные раскупали будто горячие пирожки на вокзале. Поясняли, что в Москве случились жуткие напряги с качественной водкой. Промовские менеджеры тактично отмалчивались.

Да. Жорик выиграл спор в одну калитку, но забрать проигранный «Торус» не сподобился. Почел достаточным щелбан в лоб за преподанный урок. Я принял как закон: при грамотном подходе к делу убытков быть не может. Пятнадцать тысяч, которые считались потерянными, Жорик вернул в кассу с легкостью необыкновенной. Поэтому совсем не жалко выделить эти деньги на премию сотрудникам. Пусть будет так! Пусть все будут довольны. Надо выпить.

Я выпил. Глянул на Жорика, улыбнулся. Тот, ахнув рюмочку до дна, с гримасой легкой брезгливости отставил ее в сторону. Маловато. Жорка огляделся, сориентировался и от души плеснул водки в стакан для виски, стоявший рядом. Похоже, в нем забурлило беспокойное настроение. Праздник наступил!

Жорик постучал вилкой по стакану. Как только шорох сошел на нет, прокашлялся и возвестил:

– А теперь пришло время поднять сосуды с алкоголиями, чтоб понять простую вещь. Любой сосуд есть стакан, то есть, как принято считать, инструмент для питья. Но давайте не будем забывать, что стакан имеет и другие свойства. Стакан есть тяжёлый предмет, который может быть инструментом для бросания. Стакан может служить как пресс-папье, как помещение для пойманной мухи, а при умелом обращении – как розочка в хорошей драке. Также стакан пособен иметь ценность, как предмет искусства с какой-нибудь нанайской резьбой или рисунком голой бабы, независимо от того, годен ли он для питья. Так вот. У каждого из нас в руке стакан и он полон. Что мы будем делать? Философствовать или пить?

– Пить! – гаркнул коллектив, чуть вразнобой, но громко.

– Я тоже так думаю. Надо выпить. А за что? – Жорик обвел долгим взглядом присутствующих. – За что водку жрать будем, соколики и пташечки? За процветание фирмы? За это пить не надо. Надо работать. Надо пахать! Так за что хочет выпить коллектив? В чем соль жизни? Я не знаю. Не могу ответить за всех присутствующих. Но я хочу вспомнить алаверды одного моего товарища: «Главное – чтоб хуй стоял и деньги были!» За это и хочу выпить.

В воцарившейся на секунду тишине громкими гыками отозвались Жорины глотки. Когда он с грохотом поставил осушенный стакан на стол, все опомнились, засмеялись, захлопали в ладошки и вслед за Жорой отправились в край алкогольной эйфории. Отправились туда, где все люди – друзья и братья, где дела вершатся на раз, где жизнь легка, приятна и невразумительна. Сто грамм, хоп! А сверху закусочкой, минералочкой, и путешествие началось.

Я тоже оказался накрыт волной эйфории. Пересел к однокашникам, затеявшим серьезный разговор о подержанных машинах и перспективах парковки возле общаги. Стало понятно, на что теперь зарабатывались деньги. Ребята имели право после полугода напряженной работы поставить у общаги шесть «восьмерок» и один «сорок первый москвич». Это Павел противопоставил себя коллективу. Заявил, что «сорок первый» – настоящий автомобиль, в отличие от вазовских погремушек. Его рассуждения напомнили рассуждения моего отца, бывалого «москвичевода». Юрик с Вовкой тут же начали сыпать техническими терминами, призвали в помощь Генку. Тот с ходу заявил, что в разработке «восьмерки» участвовала фирма «Порш», Европа! Паша махнул рукой. Ссылки на континентальные ценности не впечатляли. Он оставался при твердом мнении, что по русским дорогам должны ездить русские машины.

Я, как человек не обремененными пешеходными мечтами, любовался ребятами, не вступая в прения, и радовался возможности работать вместе с ними. Правильно сказал Жорик – банда! Все вместе горы свернем!

Через час оба коллектива – торговый и банковский – превратились в стадо бандерлогов с бандерложками без всяких оговорок. Я старался много не пить, сдерживал себя как мог, но безрезультатно. В десятом часу утратил самоконтроль. Обнаружил вместо блюд туман, клубящийся над столом, смазывающий реальность в размытую картинку калейдоскопа. Состояние знакомое до одури. Пора вентилировать мозг.

Я сходил в туалет, облегчился, отправился на улицу, чтоб вдохнуть морозного воздуха, помедитировать на звезды, окоченеть и… Уп-с! В дверях, на самом выходе, уперся в девушку, с которой пару раз сталкивался в зале. Искристая такая блондинка в приталенном брючном костюме, хм, чуть повыше меня и поуже. На правах старого знакомца я поинтересовался, как там на улице, не холодно ли. В ответ услышал не глупое хихиканье, но жалобу, что все кругом замечательно, да вот согреть некому.

Два раза повторять не надо.

Я тут же предложил услуги по согреванию. На правах знатока окрестностей сопроводил девушку тайными путями на второй этаж ресторана. Там начал ожесточенно тискать ее тело, где надо выпуклое, в остальном – умеренно впалое. Девушка впилась своими губами в мои и взвизгнула. Это я прижал ее к стене и случайно обронил ведро с краской. Кажется, мы немного забрызгались. Я с трудом сфокусировал зрение на происходящем ниже пояса и подивился леопардовой окраске брюк, то ли чужих, то ли собственных, не разобрать в темноте. Впрочем, ясность мысли не потерял. Галантно предложил съездить домой, по-быстрому простирнуться и возвратиться назад. Никто ничего не заметит. Девушка согласилась, икнула, спросила как меня зовут. Я представился Романом, она – Алиной. Мы вышли на улицу, погрузились в дежуривший неподалеку таксомотор, помчались ко мне домой.

Стиральную машину загрузили утром. Ночью было не до стирки. Едва попав в квартиру, мы начали целоваться как первый раз в жизни, истово, суматошно, взахлеб. Потом сорвали с себя одежды и погрузились в омут пьяного секса. Получалось не очень хорошо, но внутри полыхала лихорадка, не позволявшая остановиться. Где-то через полчаса мы угомонились, захлебнулись тяжкой дремой. Под утро очнулись и продолжили бурный буйный секс, на трезвую голову, с новыми ощущениями.

После второго соития забылись долгим тяжким сном.

93 - проснулись заполдень

31 декабря 1993г
13-30

Проснулись заполдень, я чувствовал себя замечательно, Алине было стыдно до корней волос. Она, причитая «Боже мой! Как так можно? Как можно?», бродила по квартире, собирала одежды, дивилась пятнам непонятного происхождения. Кажется, балансировала на грани истерики, готовая в любой момент сорваться в крик.

Я на трезвую голову оценил, что Але было хорошо за тридцать, может, даже под сорок. Животик дрябленький, грудь плюшечками, попа… Попка была замечательной. Я, не давая Але одеться, попытался увлечь ее на кровать, но получил отпор. Не расстроился. Силой выхватил брюки и кофту из ее слабых рук, закинул в стиральную машину. Объяснил, что краска водоэмульсионная, отстирается легко. Одежда будет лучше новой. Давай кофе выпьем, если секс не обещается. И вообще, не кисни, все отлично.

Алина успокоилась. Сначал позволила угостить себя кофе, а потом увлечь в кровать. Третий раз был самый лучший с точки ощущений, но огонь в области лопаток почему-то не полыхал. Страсть отсутствовала. Я занимался любовью и анализировал, что на ощупь Алины выпуклости приятней Вериных. Зато Верочка брала техникой и какой-то всепоглощающей упоенностью сексом. К бабке не ходи, Вера обожала трахаться. Алина, наоборот, никаких чувств не проявляла. Лежала, прикрыв глаза, и ритмичным пыхтением реагировала на мои потуги.

Мудрствовать ни сил, ни времени не было. Я кончил, откинулся на спину, услышал телефонный звонок. Вспомнил, что сегодня пятница, а значит, не день встречи с Верой. С другой стороны, кто еще мог позвонить? Я кое-как добрался до телефона, поднял трубку.

Ожидания не обманули:

– Привет! С наступающим! Чего делаешь? – протараторила Вера в трубку.

– Ну, это… Э… Сплю еще!

– Кончай дрыхнуть, соня! Ты где Новый год встречаешь?

– Не решил еще.

– Все решено! Встречаешь у меня! Только это, давай, подходи пораньше. К шести сможешь?

Я обернулся в сторону Алины. Не увидев ее, прокашлялся, ответил:

– Смогу, наверное.

– Записывай, чего надо купить.

Хваткая Верочка надиктовала два листа продуктов и напитков которые надо привезти. Пока я фиксировал Верины пожелания, Аля успела принять душ, вытащить из стиральной машины одежду, погладить, надеть и встать у дверей, в ожидании, пока ее проводят.

Я начал было метаться по квартире в поисках штанов, но Алина махнула рукой. Мол, сама выйду, только дверь открой. Запечатлела на моих губах кроткий поцелуй и была такова.

Постояв у закрытой двери, я подумал, что надо потом у Вадика справиться, кто такая эта Алина. Потом на время выкинул из головы. Сварганил пару бутербродов на скорую руку и, поедая на ходу, начал наряжаться. Перебирал в платяном шкафу ни разу не надеванные вещи и жалел, что Новый год бывает редко. Между делом вспоминал, вроде как с ребятами планировали обновогодиться до поросячьего визга. Впрочем, было неясно, кто из наших остается в общаге, а кто убывает по гостям в девчачьи общежития.

Решив не рисковать, я отправился к Вере.

94 - январь оказался пустым

январь 1994г

Январь оказался пустым, как пивная банка под диваном наутро после пьянки. До середины месяца покупатели в оффисе не показывались. Сотрудники, обучавшиеся в МИФИ, со спокойной душой предались учебе. Я тоже не утруждал себя заботами. Поехал с ревизией в Хрякино и три дня дискутировал с Генкой о том, что есть наличие, что есть отсутствие, и может ли считаться пренебрежительной недостача двухсот сорока бутылок на фоне отгруженных трехсот пятидесяти тысяч. Удовлетворившись ссылкой на математику бесконечно малых величин, я вернулся в оффис и погрузился в текучку. Сидел безвылазно в кабинете, скучал, листая отчеты по продажам вперемежку с конспектами. Раз в четыре дня ездил в институт на экзамен, чтобы получить очередную твердую тройку за нетвердые знания. В целом был доволен жизнью.

В середине января, впервые с лета, у меня образовалось немного свободного времени. Куда бы с пользой его употребить? На какую приятность потратить? Как только в голове засвербела мысль о досуге, позвонила Алина. Без всяких прелюдий спросила как дела, как настроение и тут же поинтересовалась, куда пропал, почему не звонил.

Я удивился звонку безмерно, чрезвычайно. Оправдался, невнятно бормоча, что раз десять собирался созвониться с Вадимом и узнать ее координаты. Точно, в самом деле собирался так сделать, но никак не мог сосредоточиться, дела, то, сё, а тут… Так классно, сама объявилась. Я предложил немедленно встретиться. Алина, сославшись на занятость по работе, отказала и тут же намекнула, что возможно каким-нибудь вечером на следующей неделе будет свободна. Минуты две мы поболтали ни о чем, потом я записал номер ее рабочего телефона и выклянчил обещание сопроводить меня как-нибудь куда-нибудь когда-нибудь. Алина помялась и согласилась испить со мною кофию сегодня вечером, сразу, как управится с делами. Я тут же развил успех, предложив поужинать в одном замечательном местечке. В романтическом настроении я повесил трубку и предался мечтаниям, как поедем сначала в «Шер Ами», культурно там посидим, насладимся вкусностями напополам с приятной атмосферой, а потом переместимся ко мне и повторим события предновогодней ночи до мельчайших подробностей, но на трезвую голову .

Не тут-то было.

Забронировать столик в «Шер Ами» не получилось. Отказали на основании того, что бронь оформляется при внесении в кассу депозита. Пришлось звонить Насте в «Терем» и напоминать, что я – Рома Песков, хозяин фирмы, которая торговала водкой на втором этаже, человек приличный, деньги есть. Получив заверения в нескончаемом радушии при решении любых кулинарных, алкогольных и прочих проблем, я облегченно выдохнул, забросил все дела и начал ждать.

Время тянулось утомительно, бессмысленно, безрезультатно. Пятнадцать тысяч секунд простукали мимо.

Я изнемог в борьбе с желанием набрать Вадимовский номер и потребовать срочно гражданку… то есть сотрудницу… в общем, Алину с вещами на выход. Больше четырех часов сидел в кресле и формулировал текст требования. Ничего не получалось.

Все сотрудники «Промы» давно разбежались по злачным местам и местам жительства, кто куда горазд. Я ждал Алинкиного звонка, не представляя, какие иезуитские порядки налажены Вадиком в «ватрушке». Наверное, пучеглазый уподобился Карабасу-Барабасу и заточил артистов драмтеатра, тьфу ты… работников банка в подземелье. Щелкает кнутом и поет гнусные песни про «йо-хо-хо и бутылку рома». Или это из другой оперы? Чего же там пел товарищ Саахов с приклеенной бородой в кино про Буратину? Кроме «трех магнитофонов импортных и серебряных портсигаров, тоже трёх» ничего в голову не лезло.

Алина отзвонилась в девятом часу и предупредила, что близка к завершению работы, освободится где-то через десять минут . Я выскочил на стоянку, завел «Торус», прогрел салон и вырулил к «ватрушке». В половине девятого усадил Алину автомобиль и повез в «Терем».

Там почувствовал себя персонажем из другой оперетты. Не знал, что говорить, как себя вести, куда руки девать, наконец. Казался пресловутым Сенькой, напялившим чужую шапку и взгромоздившимся в чужие санки. После произведенного в «Тереме» ремонта интерьер, персонал, меню и все-все-все остальное переменилось кардинально. Если полгода назад «Терем» был обычным шалманчиком для окрестных кооператоров, то сейчас пыжился явить миру гламурное веню для хозяев финансово-промышленных групп и лидеров организованных преступных группировок. Я и Алина заняли место в уголочке, как два воробушка на сельском дворике посреди индюков и уток. Выпили по коктейльчику, расковыряли по салатику, обсудили пустяшные подробности личной и общественной жизни. Убив час времени на ничего не значащее общение, решили закончить ужин и отправляться по домам.

Чувствовалось некое напряжение в общении. Кажется, Алину стесняло чересчур внезапное и слишком близкое знакомство. Мне события двухнедельной давности казались не стоящими выеденного яйца. Вел себя как ни в чем не бывало, деловито и даже нахраписто. Раз пять предложил Алине заскочить ко мне в гостечки. Она категорически отказывалась. Повторяла как заклинание, что неудобно, нет-нет, ни в коем случае, может быть, потом заскочит, но не сегодня. Лепетала разную ерунду. Напоследок, стесняясь и заикаясь, попросила взаймы сто долларов. Тут же начала извиняться и оправдываться, что не хватает на сапоги, очень надо, холодно, а зарплату выдадут не скоро.

Я подивился безалаберности Вадика. В «Проме» сотрудники зарплату получали вовремя. Никто не мерз.

Свидание кончилось на жалостной ноте. Деньги я выдал в машине, получив самое честное слово на свете, что на неделе позвонят обязательно. Потом мы поехали куда-то в Марьино. Там, высаживая возле дома, истребовал дополнительную клятву, что Алина про долг забудет и в гостечки всенепременно заскочит, как обещала. За сим расстались.

Больше Алина не звонила. Уже через неделю о новогоднем приключении пришлось забыть. Навалились проблемы, отодвинувшие личную жизнь в сторону. Как сказал Жорик, потрясая отчетами по продажам: «Полный швах! Ноль на кассу, минус в личное дело!»

Такими словами он обрисовал состояние текущих дел, как только я приехал в контору после экзамена, последнего в сессии и вообще в студенческой жизни. Вопреки ожиданиям, бурлить и негодовать Жорик передумал. Побродил размеренной походкой по кабинету, попил чаю, принесенного секретарем Идой, уточнил у меня цифры складских остатков и ожидаемых поставок. Кажется, набрал полной грудью воздух, чтобы завернуть тираду позаковыристей да пообидней, но ограничился тяжким вздохом и флегматичным киданием на стол папки с отчетами. После чего покинул деревянной походкой кабинет. Я разложил полученные бумаги на столе, вооружился калькулятором и начал долбить по клавишам. Полученным результатам не поверил. Включил компьютер и, умело действуя клавиатурой и мышкой, прошелся по данным продаж за январь.

Результат идентичен – оборот упал до смешных пяти тысяч в неделю. Расходы на содержание оффиса и зарплату превышали доходы раза в три. Впервые в своей недолгой истории «Прома Импэкс» несла убытки. Я сильно расстроился, не представляя, каким образом реагировать на такой печальный факт. Может, дать зубодробительную рекламу, как в прошлый раз? Может, цены снизить на пять процентов? Нет, не то, не поможет! Что же делать?

Рука сама собой потянулась к телефону:

– Алло, Жорка, привет. Когда приедешь? Дело есть.

– Проняло? Я тоже в шоке. Обсудим позже. Я сейчас костюмчик в ателье примерю, потом заскочу в ЦУМ за штиблетами и вернусь.

Я похватал воздух ртом. Тут контора валится в минус ниже плинтуса, а он с портняжками и штиблетами разбирается! Как так можно?!

Слов не было.

Мыслей не было вообще никаких!

В течение трех часов я всякими разными способами гонял по монитору цифры продаж. Шок не проходил. Настроение металось от состояния «все пропало! шеф! все пропало!!!» до «надо что-то делать! Глеб Егорыч! надо что-то делать!!!» и обратно.

Ровно в восемь вечера в кабинет ввалился Жорка, имевший очень странный вид. Я похлопал глазами и сообразил, что в первый раз наблюдаю товарища в темном деловом костюме. Вылитый Георгий Альбертович, преуспевающий коммерсант средней руки! По какой причине? Успехами на этаже не пахло. Может, он решил поднять настроение красивым галстуком, чистой рубашкой и лаковыми туфлями? Вряд ли. Отодвинув калькулятор в сторону, я взял авторучку и чистый лист бумаги. Приготовился записывать. Не мог Жора просто так заниматься бессмысленным шопингом, не имел права. Наверняка, примеривая наряды, тщательно обдумывал комплекс мероприятий по борьбе с кризисом.

Вопреки ожиданиям, Жорк беззаботно насвистел «Шестнадцать тонн», потом спросил:

– А твой костюмчик моль посекла?

– Нет. В шкафу висит.

– Хорошо. Я тут задумал произвести реорганизацию, помнишь обсуждали?.

– Какую?

– Переодевание сотрудников в деловую одежду. Как в фонде.

– Зачем?

– Надо. Для бизнеса хорошо.

– Сомневаюсь.

– Не сомневайся. Пошли.

На этом наше совещание оказалось оконченным.

Мы вышли в коридор и проследовали к ближнему холлу. Там кучковались сотрудники фирмы. Жорик прокашлялся и громким командным голосом поприветствовал собравшихся:

– Здравствуйте, орлы, орлицы, а также птенцы-стажеры.

Выслушав нестройный гул в ответ, продолжил:

– Дела в конторе крайне печальные. Это не работа, а какая-то суходрочка. С понедельника будем работать по-новому. В общем, так. Пришло время наводить в организации порядок. За опоздания, перекуры в рабочее время и бестолковую трепотню по телефону вводятся штрафы – пять долларов с носа. Отсутствие в течение пятнадцати минут на рабочем месте – десять долларов. В общем все, как в фонде. Ветераны могут поделиться воспоминаниями. Полный список всех прегрешений, облагаемых штрафами, будет составлен на неделе. А теперь самое главное! Все мужчины с завтрашнего дня на работу приходят в костюмах и галстуках. Дамы – в деловых нарядах. Никаких мохеровых кофточек, полушалочков и свитерков с пуловерами. Ясно? Работник, чей внешний вид порочит нашу славную компанию, будет наказываться нещадно. Всем все ясно?

Сотрудники кивнули головами и, получив разрешение разойтись, исчезли с глаз долой. Заняли рабочие места.

Меня накрыло чувство дежавю. Я хлопал глазами до тех пор, пока Жорик не отозвал меня в сторону:

– Ты тоже не отставай. Завтра в костюме приходи.

– Зачем?

– Будешь воодушевлять примером.

– Зачем?

– Вот ты заладил, как попугай. Заходи.

Мы дошли до Жоркиного кабинета и, не прекращая беседы, прошли вовнутрь. Там Жорик скинул с себя пиджак, присел на краешек стола:

– Пора кончать демократию. Будем подводить торгашей к общему знаменателю. Выглядят, как сборище бирюлевских гопников. Продаж нет никаких, дисциплина падает. Все играются в компьютерные игры и зарплатами меряются. В общем, надо наводить порядок.

– А зачем сотрудникам надевать костюмы с галстуками? На продажи это не влияет.

– Еще как влияет. Вообще-то хотелось бы одеть всех в одинаковоe, в униформу какую-нибудь с погонами и званиями, но это попозже. Пока пусть так привыкают ходить. А нужны костюмчики для того, чтобы было меньше бордака, больше порядка. Когда человек лишается индивидуальности, даже малой ее части, из головы тут же исчезают вольнодумства, никак не связанные с работой. Он становится частью машины, маленьким винтиком и начинает думать точно так, как предписано уставом. Все вместе они уже не сброд, а мобильное подразделение, которому нужен кто? Правильно, командир. Ты им и станешь. И еще. Перестань миндальничать с персоналом. Твои подчиненные – это твои собственные вещи, с помощью которых делаются деньги. Обращайся с ними соответственно. Вспомни простой закон. Кто с оружием, то есть с деньгами, тот хозяин. Кто без оружия – тот раб. Все элементарно. Ты ж там был. Вспомнил? Молодец.

Жорик соскочил со стола, сел в кресло, положил перед собой лист с колонкой цифр. Пробежался взглядом по листу, потарабанил пальцами по столешнице, пробурчал: «Интересно, после восьмого марта такая же хрень будет или хуже?»

Я присел напротив, не совсем представляя направление Жориных мыслей. Так далеко на моей памяти он не заглядывал. Жорик ухмыльнулся:

– За январь продадим бухла тыщ на двадцать. На февраль надежд мало. Потом будет всплеск перед восьмым марта и все. Следующий пик продаж ожидается не раньше осени. Что будем делать эти десять месяцев?

– Не знаю. А что случилось? – я не мог понять ход Жориной мысли.

– Случилось насыщение рынка. Я тут конкурентов обзвонил. Дешевого бухла у всех хоть залейся. А выпивохи стали умными. По паре раз траванулись и дешевку пить отказываются, даже яркая этикетка не действует. Печально, что на качественное бухло денег у них по-прежнему нет. Такой вот замкнутый круг, из которого надо выбираться.

– Как?

– Хрен знает. Собирайся, поедем думку думать.

Я обрадовался. Вспомнил, как осенью устраивали в «Тереме» ежевечерние мозговые штурмы, щелкали на раз любые вопросы. Впрочем, щелкал Жорик, но повторить все-равно не мешало бы.

Через час мы заседали в «Тереме». Под коньяк с закусками придумывали, как жить и работать дальше. Ничего дельного не придумывалось. В итоге постановили, что раз дела не делаются и никаких подвижек не предвидится, можно отправить меня в краткосрочный отпуск. Целый год не был на родине, пришло время смотаться домой, навестить родителей, повидаться с друзьями детства, отдохнуть душой и телом, а потом – назад, в бой! Авось что-то придумается…

95 - три дня пролетели как один

февраль 1994г

Три дня пролетели как один. Никого из приятелей я не встретил – остались на каникулах по месту учебы. Пришлось безвылазно сидеть дома, баловаться мамиными плюшками и поглядывать на трескучий мороз за окном. Наблюдая редких прохожих меж заиндевелых дерев, я вспоминал себя недавнего. Предыдущие годы в начале зимних каникул тоже мучался выбором. Сначала жестко экономил, откладывал деньги на плацкартный билет в один конец, а потом размышлял над рентабельностью поездки. Дешевле было перекантоваться неделю в общаге, потратив накопления на покупку чего-нибудь полезного. Видимо, друзья тоже решили с зимними каникулами не заморачиваться и оставаться там, где учились. Кто в Питере, кто в Москве, кто в Челябинске с Ебургом.

На традиционный вечер выпускников я не пошел. Глянул на термометр, показывавший минус тридцать, и засобирался назад, в Москву.

В поезде сидел в купе один-одинешенек и всю дорогу думал над тем, какие же странные существа – родители. Всучили кучу еды в трех матерчатых сумках и сунули в чемодан деньги, торжественно выданные мною по приезду. Да, ровно три дня назад я честно доложился, что устроен на хорошую работу, зарплата большая, некуда девать. В общем, с меня не убудет. Получите!

Тысяча долларов на всякие расходы повергла родителей в шок и побудила к дотошным расспросам. В то, что я руковожу небольшой торговой фирмой, они не поверили. Мама даже всплакнула, вспомнив соседа Муху, известного хулигана и ветродуя, который связался в итоге с плохой компанией. Тоже долларами бахвалился поначалу. Теперь шьет варежки на зоне и шлет домой плаксивые письма.

Разубеждать родителей я не стал. Не было ни желания, ни возможности. Какие аргументы мог я привести? Кого призвать в свидетели? Жорика с его расчудесным талантом решать любые проблемы влёт? Смешно.

Несмешным было то, что в итоге я оказался в купе с тысячей долларов в руке. Родители подсунули деньги в чемодан, не забыв перетянуть резинкой.

После пары-тройки часов размышлений пришел к выводу, что они правы. Такие деньги никак не могут быть связаны со мной, простым студентом далекого московского вуза. Огромная сумма. Хм.

Оставшуюся часть пути я размышлял над вдруг открывшимся парадоксом. Как ни странно, для меня лично тысяча долларов тоже представлялись значительной суммой. На основе собственных трат я хорошо знал, куда могут подеваться сто долларов или двести. Максимальные суммы, которые мог потратить, равнялись пятистам долларам на шмотки в Лужниках и четыремстам долларам на проститутку. Следующий уровень трат – автомобиль, квартира, дача – подразумевал солидные накопления, которые надо аккумулировать всю жизнь. В голове выстраивалась ясная цепочка действий, расписанных на годы вперед. Закончить институт, трудоустроиться, жениться, открыть счет в банке, откладывать, откладывать, откладывать, потратиться, торжественно обмыть покупку и опять откладывать, откладывать, откладывать…

В жизни творился ералаш. Буквально месяц назад я каждую неделю хвастал перед Жорой доходами, сопоставимыми с ценой небольшого автопарка и парой домиков в ближнем Подмосковье. Почему шеренга шестизначных цифр в разделе «чистая прибыль» не греет душу так, как десять мятых сотен в портмоне?

Размышления длиною в сутки закончились очень плохо.

Василич, встречавший меня на Казанском вокзале, оглушил вестью – Генку убили.

Как? Кто? За что?!

Примчавшись в оффис, я никого не обнаружил. Пометался по кабинетам, потом ворвался в секретариат и выслушал сообщение, что все сотрудники уехали на похороны. Хоронили Геннадия сегодня на родине, в шестидесяти километрах от Москвы. Юрий Андреевич с Павлом Геннадьевичем вчера туда отправились, вместе с Георгием Альбертовичем. Остальные сотрудники – сегодня утром на автобусе. На работе остались только главбух за главного, охрана и водитель.

Другой информацией секретарь не владела.

Я примчался к Марине, задыхавшейся в слезах, остолбеневшей, ватной, никакой. Рухнул в кресло напротив. Воздуха категорически не хватало. Места не было нигде. Сидел и как удары обухом принимал слова, выдавливаемые сквозь слезы: – Склад в Хрякино. Ограбили. Гену зарезали. Насмерть. Вывезли фуру. Там сейчас милиция. Разбираются.

Я ничего не мог понять. Какой склад, какая фура? Гена должен журналы читать и обсуждать с друзьями прочитанное! Марина что-то лепетала сквозь слезы, но я перестал воспринимать информацию. Кое-как продышавшись, отдышавшись, очухавшись, встал и побрел в свой кабинет.

По-прежнему пребывая в тумане, открыл на полном автопилоте шкафчик, достал бутылку коньяка, наполнил стакан до краев и выпил в три глотка. Нащупал лимон, порезал на три части, среднюю сжевал. Полегчало, кажется.

Через пять минут процедуру повторил. Точно, полегчало.

Бутылка «Хеннеси» и два лимона помогли вернуться из бессознания в реальность, пьяную, неустойчивую, зыбкую… вот-вот готовую потеряться… раствориться в алкогольном дыму и исчезнуть. Пусть исчезает. Я смирился со страшной вестью.

Я легким ветерком воспарил над февральской слякотью, над глупым параллелепипедом «Металлснаба», над серой папертью промзоны, приткнувшейся к нескончаемым храмам Мамоны внутри Садового кольца, огляделся, рванул прочь в сторону Коломенского парка и камнем рухнул вниз. Заткнулся пьяным мороком, засорявшим сознание мутными пятнами и рвотными позывами.

Беспробудное алкоголическое сидение в кабинете без света закончилось поздним вечером. Дверь распахнулась, и вспышка света из дверного проема ударила по глазам. Пока я ожесточенно тер ладонями слезные и скуловые кости с надбровными дугами, тщетно пытаясь прозреть, Жорик со словами «Давай помянем пацана!» ворвался в кабинет, метнулся к шкафу, потом к столу, грохнул о столешницу еще тремя стаканами и бутылкой. Вслед за ним в кабинет ввалились Павел и Юра, оба бледные, почти прозрачные на просвет.

Я восстановил зрение, поднялся с кресла и взял в руки стакан, вполовину налитый. Жорик только что разлил без остатка бутылку очередного коньяка, кажется «Отард», выдохнул еле слышно: «не чокаясь» и опрокинул свою долю вовнутрь.

Мы тоже выпили.

Молчание длилось долго.

Жора еще раз сходил к шкафу, опять разлил. На этот раз без слов. Также без слов выпили.

96 - с утра сидели в кабинете

4 февраля 2004г
10-10

C утра сидели в кабинете и думали. Жорики со стороны был похож на бывалого следака из телевизонного сериала. То полковником Зориным сидел задумчиво за столом, постукивая карандашиком по телефону; то бродил Томилиным по кабинету; многозначительно хмурился, устало сомневался, неспешно умозаключал, тихо ставил вопросы и тут же отвечал без тени сомнения. В общем, перебирал версии:

– Версия первая. Кто-то из местных замутил двухходовочку с наездом и соскоком. Отпадает. Хрякинская ментура доложила, что местная гопота с радостью прессанет сторожа и унесет пять литров водки на кармане. Ящик – с трудом. Два ящика – за счастье. Три – фантастика. Машины нет ни у кого. Максимум, что имеется – двести шестая статья в личном деле, и то – по пьяни. Убивать никто не будет. Нравы другие. Мужицкие. Простые, как в кино про джентльменов – украл , выпил, в тюрьму! Понимаешь, есть отличия между «грабь, бухай, отдыхай» и убийством за оптовую партию. Тут преступление другого порядка.

– Версия вторая. Кто-то из залетных. Приехали на шару, базар-вокзал, упаковали Гену, ну и вывезли товар по ситуации. Тоже отпадает. Сторожа в протоколе засвидетельствовали, как творилось смертоубивство. Ровно в одиннадцать на склад подъехала девятка с накладной. Через десять минут отчалила. Еще через полчаса нарисовался бортовой «Камаз». Уехал где-то через час. Номера записаны, милиция ищет. Но смотри. При гоп-стопе бандиты не шароёжатся, как на променаде. Перо в бок, товар в багажник и тикать. Пять минут максимум. А тут полтора часа бухло грузили. Вариант с залетными не отпадает, но вероятность очень мала. Процентов пять. Не больше.

– Версия третья. Отличился кто-то из своих, которых Генка знал. Если верить показаниям, бандиты грузили «Камаз» около часа. Никуда не спешили, а значит Генка был еще живой. То есть действовали с его согласия. Зарезали не сразу, а потом, как погрузились. Может, чего не поделили, а может, просто кинули.

Я молчал, не зная, что противопоставить железной логике. Жорик продолжал:

– Если третья версия верна, остаются два варианта. Первый. Генка был в доле с бандюками, приехавшими грузиться. Чего-то там не поделили и прости-прощай, ничего личного, всего лишь бизнес! В пользу этого варианта говорит то, что у тебя, Рома, учет, может, и налажен, но бордак на складе невероятный. Серега из бухгалтерии два дня в Хрякино шуршит, ревизию проводит. Так вот. Если сравнить бухгалтерские отчеты и наличие товара на складе, то обнаружится такая недостача, как будто вывозили награбленное не на одном «Камазе», а на трех. Значит, что? А то, что это был не первый вывоз. И еще. На похоронах я лично слышал рассказ, как светлой памяти Геннадий папаше тачку подогнал. С каких шишей? Вопрос.

– Погоди, – прервал я Жору. – В Гене я уверен. Два раза был на складе с ревизией – в ноябре, перед запарой, и сразу после Нового года. Все сходилось тютелька в тютельку. А по поводу машины можешь не сомневаться. Генка – единственный из наших, кто не купил видак с телевизором. Он всю зарплату до последнего копья откладывал. Если не врут, в ноябре занял денег и вложился в какую-то подольскую контору, чтоб «шаху» в полцены взять. Не знаю, чем закончилось.

Жорик выслушал мои возражения в полуха и продолжил:

– Тогда второй вариант третьей версии. Приехали знакомые быки, запудрили Гене мозг, а потом грохнули. К примеру, Чичины атлеты. Как думаешь, возможно такое? Гена знал их?

– Вряд ли.

– Тем не менее, вариант вполне рабочий.

– Мне так не кажется. Надо милицию спрашивать, что они думают.

– Менты ничего не думают. У них другие задачи.

– Какие?

– Ну… Как тебе объяснить? В общем, первая ментовская задача – чтоб их не убивали. Вторая задача – чтоб никто не мешал кормиться с вверенного участка работы. И третья, постольку-поскольку – чтоб мирных граждан тоже по возможности не убивали. Ну вот и все. Других задач нет.

– Как это?

– Лень разжевывать. Со временем сам поймешь. Что касаемо Гены, дешевле самим разобраться с негодяями, чем подключать ментовку и стимулировать. Поверь мне. Ладно. Сиди здесь, обмусоливай услышанное, делай правильные выводы. Я к Чиче сгоняю, попробую разобраться что к чему. Надо разъяснить, что нет такого правила – своих на перо насаживать.

Вернулся Жорик через час, мрачный, как доктор Кашпировский. С порога дал установку:

– Будем решать вопрос самостоятельно. Чича не колется. Заявил, что нам он не крыша. Никаких дел с нашей конторой не имел и не имеет. Знать нас не знает. Кто нас выставил, ему неинтересно. За чужие рамсы кипишиться не будет. Вот, если бы ему отстегивали десять процентов от прибыли, тогда другой разговор.

Я не нашелся, что сказать.

Три месяца назад, когда сидели в Калязинском, Чича вступался за «Прому Импэкс» бесплатно. Он тогда набивался в друзья к Анастасии Игоревне и зуб давал, что самолично будет следить за порядком в помещениях. При встрече с криминальными визитерами задача виноторговцев заключалась в одном – успеть наябедничать Чиче, что на втором этаже безобразничают беспорядки. Чича нас за серьезных коммерсантов не держал, называл пионерами и бил морды пришлым рэкетирам на благотворительных началах, чисто, чтоб удовлетворить души садистские позывы.

Времена сменились.

С Жориных слов «Теремом» рулила Вероника, королева Чичиных поллюций. Анастасия Игоревна в свою очередь превратилась в компаньоншу без права голоса. Много воды утекло за три месяца…

Жорик в воспоминания не пускался. Выковырял из принтера чистый лист бумаги и начал вписывать шариковой ручкой задачи на будущее, громко комментируя:

– Первое. Заводских сторожей разгоняем на хер. Будем ставить свою охрану. У Путчиста какие-то завязки есть. Надо справиться, как он безопасность банка налаживал. Далее, вторым пунктом. Так же, как в «Ватрушке», обязательно посадим одного милиционера на входе. Значит, придется с хрякинским начальником отделения шушукаться и банкнотами шуршать. Толику звонить не хочется, но он, вроде как, знает кой-кого из областных. Может словечко замолвить, чтоб отнеслись благосклонно и много денег не просили. Делать нечего, завтра Толику прозвонюсь и пожалуюсь. Третье. Надо ограду на территории завода поправить. Это непосредственно к тебе относится. Отправь кого-нибудь потолковей и повнимательней. Пусть пройдется вдоль заборов, все приметит и замерит, а потом найдет контору, которая наладит на периметре порядок. Далее. Пункт номер четыре. Покойного заменим не одним кладовщиком, а двумя. Ребятам на пару спокойней будет. Глянь, кто у тебя в складском отделе самый грамотный и назначай начальником склада. Пусть завтра идет в бухгалтерию, цепляет Сергея и вместе с ним мчится в Хрякино. Принимает товар под роспись. Я с Мариной договорюсь. Второго кладовщика найдешь через Севу. Должен быть проверенный человек, из органов. Ясно?

Список намеченных к выполнению мероприятий закончился подсчетом общего бюджета. Получилось, что месячные расходы компании увеличились на три тысячи долларов. Убытки росли как снежный ком.

Жорик почесал подбородок и выдал краткое резюме:

– Игрушки кончились. Началась реальность, в которой опция «сохранить и выйти» не предусмотрена.

Отложив лист в сторону, Жорик продолжил:

– И еще пару слов без протокола. Список украденного бухла возьмешь у Марины. Обрати внимание на пару занимательных позиций. Если Гжегож не свистит, «Соверетто» и «Морган Сапфир» – бодяга из его собственного гаража. Намутил по тысяче бутылок на пробу и продал «Проме», больше никому не досталось. Типа, эксклюзив. На самом деле говно редкое, никому не нужное, кроме нас. Так вот. Заряди Юрика, чтоб посадил кого-нибудь из толковых менеджеров на обзвон мелкооптовых точек в Москве и области. Вдруг, где всплывет эта бодяга. Будем разбираться. Будем наказывать. И за Гену, и за понесенные убытки, и за упущенную прибыль.

Жорик убедительно шлепнул кулаком по ладони и вышел.

Я остался сидеть за столом. Шоковое состояние, в котором пребывал последние сутки, сошло на нет. В голове зрело четкое понимание, что бесшабашная игра в «Зарницу» кончилась. До сего момента торговая деятельность казалась подобием конкурса «Кто лучше и быстрее решит каверзу». Теперь стало ясно, что бизнес – не баловство для подросших пацанов, а война… война в поту, грязи, слезах и ненависти… война, в которой можно погибнуть. Такая постановка вопроса пугала, но хода назад не было.

Я вызвал Павла и Алексея. Распорядился, чтобы срочно нанимали помощника и обучали премудростям. Потом отдал приказ, что Алексей назначается начальником склада в Хрякино. Завтра же отправляется туда вместе с Сергеем из бухгалтерии. Тот сейчас разбирается, что именно и сколько должно иметься в наличии на складе. Успокоил Алексея сообщением, что с завтрашнего дня на складском входе будет дежурить милиционер-автоматчик, а со следующей недели по периметру рассредоточится собственная охрана из отборных молодцов. Также со следующей недели назначим напарника.

Ребята наказ поняли, отправились выполнять порученное. В кабинет заскочил Юрик с вопросом по поставкам. Потом Марина заглянула с платежами…

К семи вечера я был целиком погружен в расчеты, подсчеты, указы…

В восемь примчался Жорик и сообщил, что есть дело. Надо еще раз смотаться к Чиче и окончательно, бронебойно разобраться, что и как произошло с Генкой.

97 - Чича гонял шары

12 февраля 1994

Чича гонял шары в бильярдной комнате и старательно делал вид, что игнорирует Жору как класс. Пожелание здоровья спустил мимо ушей. На вопрос «Как дела?» ответил шестым через борт. Подобие реакции вызвал следующий Жорин вопрос: «Могут ли Чичины атлеты, чисто теоретически, конечно, подрабатывать гоп-стопом без его личного ведома?» Чича раскрошил мелок о кончик кия и пожал плечами, мол, всякое бывает. Пояснил, целясь в седьмой, что жизнь ровная, случай круглый, куда покатится – загадывать нельзя. Жорик поинтересовался внутренней иерархией Чичиной группировки и наличием единоначалия в оной. Даже выдал микс лозунгов от «Ордо анима рерум ест» до «Орднунг убер аллес».

Безрезультатно.

Чича в ответку напомнил про волка, волю и воленс-ноленс. Жорик опешил, застыл недвижим. Придя в себя, подал мне кивком головы знак, чтоб я срочно возвращался на первый этаж и не мешал филологам дискутировать. Перед уходом я обратил внимание на нездоровый блеск в Жориных глазах и на кий, крепко взятый обеими руками не за толстый конец, как принято у бильярдистов, а за тонкий.

Я спустился в обеденный зал, огляделся.

Чтоб не слышать тугие приглушенные звуки то ли борьбы, то ли избиения, отвлек внимание на осмотр ремонтных работ, произведенных в «Тереме». Мне стало понятно, почему месяц назад, угощая Алину коктейльчиками, чувствовал себя не в своей тарелке.

Концепция ресторана сменилась радикально. Вместо одного зала, единого для всех присутствующих, отстроили три зальчика для избранных. Угол, в котором мы с Жориком сиживали ранее, исчез. Там поставили винтовую лестницу ведшую на второй этаж, к ВИП-кабинетам и бильярдной. В закутке, где ранее располагался бар, Анастасия Игоревна соорудила что-то вроде чуланчика с окошком и посадила туда охранника. Очень удобно следить за перемещениями вип-персон между этажами. Сцену убрали. Бар отодвинули в центр зала. В итоге получились три зоны. Слева от бара – зона побольше, там новогодний банкет проводили, помнится. Справа – две зоны поменьше. На пятачке под лестницей, темном, пышущем интимчиком, уместились два столика. Перед лестницей образовался закуток на пять столиков. Один из столиков был занят мной и Жориком. Полчаса назад, после долгих рассмотров Жорка выбрал место здесь, в правом углу, напротив трех девиц, жеманно дегустирующих соки в ассортименте.

Я вернулся к обозначенному Жоркой столику. Устроился поудобней, изобразил расслабленный вид и заказал пробегавшему мимо официанту какой-нибудь вкусный коктейль на его собственное усмотрение. В ожидании пития, поглядывал на крашеных в платину девиц и прислушивался к глухим звукам, долетавшим сверху и снизу. На втором этаже Чича с Жорой вели беседы о дискурсе, эпистемологии и ответах за базар. В подвале, являя другую часть филологии, производственно-матерную, рушили стены, чтоб устроить танцевальный зал.

Прошло минут тридцать-сорок.

Сначала я пялился на проституток, скучающих напротив. Потом сообразил, что официант, принявший заказ, куда-то исчез. Пришлось передвигаться к бару и заказывать вкусное бухло у бармена Миши. Пока мутился разноцветный микс, я задал вопрос: с какой стати путаны облюбовали «Терем»? До ремонта их здесь точно не было.

Я помнил четко, как пару раз Жорик требовал продолжение банкета и выезжал за оным на Тверскую. Миша согласился, что наличие продажных теток имеет место быть. Подтвердил, что сие явление для «Терема» прежде было не характерно и причина его возникновения туманна, однако без Вадика здесь не обошлось.

Задолго до ремонта Пучеглазый таскал в кабак всех подряд блядей с целью угостить модным коктейлем «Б-52» и небезвозмездно отжучить на диване в оффисе. Вот и прикормил. Теперь Вадькины поблядушки греют в «Тереме» жопы с полудня до полуночи в ожидании благодетеля и прочих банкиров.

В прежние времена, продажные девки боялись находиться в одном зале с Чичей и прочими неформалами. Можно было либо в глаз получить, либо оказаться на отработке посерьезней, чем у рабов на галерах. А вот после ремонта, похоже, вышло блядям послабление. Чича с командой переместился в вип-комнаты на второй этаж и к простому люду не спускался. Путанки осмелели, освоились и наладили предоставление услуг на постоянной основе. Отныне денежные мужики, тусовавшиеся в «Тереме», одной проблемой имели меньше – не надо ехать на Тверскую. Как сформулировал Миша: «предоставляем хохлоблядский тейкэвэй круглосуточно».

Я много нового узнал о «Тереме», пока стоял с коктейльчиком наперевес у стойки бара. Слово за слово, воспоминание за воспоминанием, приукрашивание вслед за фантазией… с третьим по счету стаканом я вернулся к столику.

Концентрироваться на происходящем почел излишним. Переключился на доступные в состоянии алкогольного опьянения действа. Начал перемигиваться с проститутками.

В разгар перемигиваний к столу спустился Жорик. Перехватил мой игривый взгляд в направлении «под лестницу», заулыбался:

– Гормон играет?

Я не нашелся, чем ответить. Жорик махнул принесенной водки, вздохнул и сказал:

– Дело мутное. Клянется, что ни сном, ни духом. Мне кажется, что не врет. Кстати, Чича пообещал-таки разорвать на тряпочки любого, кто причастен к грабежу. Так что, имей в виду. Если надо кого наказать, Чича за пятерку подпишется. Только особо не буянь и не мародерствуй. Лучше обойтись без средневековья. В общем, мне надо отъехать на пару недель. Удачи!

98 - Жорик чувствовал. Жорик знал

13 февраля 1994г.

Жорик чувствовал. Жорик знал. На следующий день в мой кабинет вломился Юрик и потряс сообщением, что менеджеры вычислили подонков, связанных с ограблением склада. Всей Москве известно, что ликер «Соверетто» – эксклюзивный товар от «Промы импэкс». На территории от Бреста до Петропавловск-Камчатского не было конторы, кроме нашей, способной продать эту вонючую сладкую мерзость оптом. Так вот! Только что звонил клиент и жаловался, что наш якобы эксклюзивный ликер оказался дешевым пойлом для алкашей с Мазутки. В каком-то подвальчике на проспекте Мира «Совереттой» барыжили в четверть нашей цены, дешевле паленой водки!

Надо вызывать милицию и ехать разбираться. Срочно!

Я посоветовал Юрику не мельтешить. Сосредоточился и вспомнил Жорины слова про неотвратимость наказания, Чичину готовность помочь в разборках с негодяями, а также про милицейское бездействие, средневековье и все такое прочее.

Хм. Да уж…

После долгих размышлений я предложил вопрос с кондачка не решать, горячку не пороть, а тщательно все продумать. На правах мудрого руководителя задал пару-тройку наводящих вопросов. Например, известен ли нам адрес конторы? Или хотя бы телефон? Можем ли заказать, не афишируя себя, пару-тройку коробок «Соверетты» и еще чего-нибудь ходового на выбор? Тот же спирт, который вывезли со склада в ста десяти коробках? В общем, задача проста – не вызывая подозрений, получить точный адрес склада. Только после этого будет принято решение – то ли выезжать и конкретно разбираться, то ли утираться юшкой и сопеть.

На том и порешили.

Через двадцать минут Юрик выдал нужные координаты и я помчался в «Терем».

Чича отсутствовал по причине недомогания вследствие того, что, якобы, упал намедни с лестницы и получил всяческие повреждения. Его замещал Карабас. Мои сбивчивые речи про «Соверетто» и проспект Мира он выслушал внимательно, сослался на ограниченные возможности и посоветовал горячку не пороть, решать вопрос обдумавши, а не так, как некоторые, с кондачка. На кого намекал Карабас, я выяснять не стал. Оставил координаты предполагаемых негодяев и вернулся обратно в оффис. В крови бурлил адреналин. Хотелось действий. Хотелось отмщения. Душу рвала в клочья жажда справедливости.

99 - через неделю в кабинет ввалился Чича

20 февраля 1994г.

Через неделю в кабинет ввалился Чича, рухнул в гостевое кресло и, нехорошо улыбнувшись, предложил работать вместе. Я покрылся испариной. Перспектива совместного бизнеса с уголовником испугала до икоты. Я кое-как, с тремя остановками на отдышаться, уточнил, что он имеет в виду.

– Ничего особенного, – кротко ответил Чича. – В Хрякино сейчас две фуры едут. С товаром от торгашей на которых навел. Расценки правильные – по пятерке с фуры, плюс пятерка за наказание. Итого пятнадцать. Завтра еще один склад пощупаем. Можешь готовить лаве заранее. Только это, если че, чтоб потом под замес не попасть, аккуратно себя веди…

Я ничего не понял и очень сильно пожалел, что рядом нет Жорика.

Со лба на переносицу и скулы хлынул пот, спину подморозило, в низу живота опустело. С точки зрения анатомии я представлял собой труп. С точки зрения ведения переговоров – был молодцом. Финансовый вопрос решил с полпинка, по перспективам совместного бизнеса предложил в данный момент не заморачиваться, обсудить попозже… Чича выслушал мои соображения в полуха. Пробурчал чего-то, плотоядно ухмыльнулся и покинул кабинет.

Я продолжил барахтанье в кресле и хватанье воздуха носопыркой. Не был способен на иное. Не представлял, что делать в сложившейся ситуации. Не знал, что придумать. Прокурочивал в голове десять секунд, только что оставшихся в прошлом:

– первые три секунды я мычал Чиче, что пятнадцать тыщ выдадим, но сначала надо бы с бухгалтером обсудить;

– следующие четыре секунды лепетал, что товар с другого склада не нужен, это с Жорой надо решать, когда он приедет, не раньше…

– на восьмой секунде Чича пожимал плечами, лениво цедил, что если чо, то другим товар скинет;

– на десятой он выходил из кабинета.

И опять по кругу, с первой по десятую – я мычу, Чича не понимает, выходит… опять мычание, непонимание…

Сколько пребывал в деконструктивном состоянии – непонятно. Также было непонятно, почему вдруг стало плохо всему моему организму. Я потел, бился в ознобе и страшно хотел пить. Кое-как набрал по телефону Васильича и попросил отвезти меня домой, если он не занят. Кажется, я загрипповал, с ног валюсь…

Следующий день я прокантовался по всем, казалось бы, мягким плоскостям квартиры. Бесполезно – уснуть не получалось никак и нигде. Кровать, диван, попеременно оба кресла и даже матрац на полу принимали тело в плюшевые объятия, но при этом сжимали разум тисками бессонницы. Сутки прошли в жесточайшем напряжении – без сна, с болью в глазах и ломотой в суставах. В любом ложе, в любой позе меня мучило, мутило и корежило. Лишь на вторую ночь, уже под утро получилось примоститься на кухонном стульчике и ненадолго прикорнуть над чашкой чая. Через пару часиков полусна-полудремы я, злой, развинченный, с пылающим от недосыпа мозгом, сфокусировал зрение на будильнике.

Десять ноль-ноль. Пора.

Кое-как вспомнив пункты ежеутреннего ритуала, я умылся, сварил кофе и слегка взбодрился парой чашечек. Потом переоделся и спустился во двор, к «Торусу», который был пригнан Васильичем накануне. Возвращая ключи, он, помнится, давал какие-то советы по ходовой. Какие именно – в голове не отложилось. Надо в сервис обратиться и что-то в подвеске подшаманить.

Я кликнул сигнализацией, сел за руль, собрал слюну и погонял ее по ротовой полости, пытаясь избавиться от послевкусия «Лаваццы». Без результата. Кофеин стучал в мозг, минуя нёбо. Я пожалел, что смалодушничал и не вызвал Василича на помощь. Самостоятельно добираться до работы расхотелось.

Вдруг вспомнилась медицинская брошюрка, извещавшая, что грипп за два дня не лечится и болезнь переносить надо лежа в постели. Сильно захотелось обратно, в теплую кровать

Я загадал, что если машина не заведется, как неделей раньше на двадцатиградусном морозе, то придется идти домой, принимать таблетки, вызывать медсестру и делать укольчики.

«Торус», не смотря на мои молитвы, завелся с полоборота. Видимо, температура воздуха была немногим ниже нуля и аккумулятор оказался исправным. Придется двигать на работу.

Я, не выжидая прогрева двигателя, выехал со двора, чуть притормозил на выезде из арки и…

Ааа-ах!!!

Грохот, звон, треск, адская боль в ноге и предплечье, животный ужас в кишках, стекольная крошка на голове, раз! два! три!... три взрыва боли, слившиеся в одну вспышку яркого света где-то в щелке между глазными яблоками и мозгом! Прежде чем вылететь сознанием из тела, я заметил паренька, палившего из «калашникова» очередями в мою сторону. Палившего, как в кино про Рембо – смачно, не целясь, уперев приклад в бедро.

В тело вонзили десяток раскаленных ломиков и начали ими ворочать внутренности. В черепную коробку влили ослепительно белый расплавленный металл.

Все.

Это конец.

Ничего больше не будет.

Даже прошедшая жизнь не успела промелькнуть перед глазами. Возможно, нечему было мелькать. Не о чем было жалеть...

1 - прошло пятнадцать лет

28 августа 2008г.
13:00

Прошло пятнадцать лет. Холдинг «Прома» занял лидирующие позиции… Тьфу, не то!

Лучше так.

Пришло время собраться, оглянуться назад и посмотреть…

Ерунда какая-то получается, похабная и бестолковая, как русский народный бунт. Стоп! Надо погуглить насчет бунта. Какой он, кроме того, что народный? Ага, беспощадный и бесмысленный! Гугл и вай-фай чудеса творят, расширяют кругозор и все такое прочее. Вот только нужный текст придумать не получается, хоть тресни.

Я оторвался от ноутбука, перевел взгляд на бутылку «Джемисона». Вздохнул тяжко.

В голову ничего креативного не заползало.

Работник, в чьи обязанности входило сочинение пресс-релизов, отсутствовал. Пришлось засучивать рукава, создавать в «ворде» новый файл и, тыкая пальчиком в клавиатуру, погружаться в дебри «паблик рилейшнз». Получалось плохо. Вместо душевного текста рожался формальный, мозги кипели, внимание рассеивалось. Раз в две минуты я ожесточенно бормотал – это не человек! это даже не женщина! это дура набитая, которая… которую… Ругательные слова текли нескончаемым потоком. Пиар-менеджер Вика застряла где-то посреди безвылазной пробки и раз в четверть часа слала эсэмэски с ориентирами пути – «Сокол», «Аэропорт», «Динамо». Пока она черепашьим темпом покоряла Ленинградку, я пялился в экран ноутбука. Пялился безрезультатно, бессмысленно, бесперспективно.

Сапоги тачает сапожник. Пироги печет пирожник. Пресс-релизы мастырит пресс-секретарь или, в его отсутствии, пи-ар менеджер. А хозяин фирмы должен млеть в дали прекрасной и сочинять мотивацию для наемного персонала – размер морковки, цвет и запах, а также на каком расстоянии должна она болтаться перед носом, чтоб не схрумкали сдуру. Иначе, быть беде.

Я в очередной раз попытался сосредоточиться. Неудачно... Последние месяцы никаких идей голове не наблюдалось. Лишь изредка заползала одна и та же чахлая – бросить все и махнуть в Галисию… сидеть в таверне, пить красное вино и закусывать тапасами... стоп, поедать осьминога на гриле.

Отмахнувшись от праздных мыслей, я попытался сосредоточиться на весомом, грубом, зримом. Решил, что раз ничего не получается, надо отвлечься и расслабиться, а потом с новыми силами заняться делом.

Взгляд скользнул по стенам. Я улыбнулся недавним видениям Галисии, ибо сидел в испанском ресторане на Трубной. Пил, правда, не вино, а терпкий айриш. Почему айриш? Наверное, корни одни, кельтские. Кажется, слышал где-то, что Галисию населяют потомки кельтов. Или норманнов? Вспоминать подробности географических перверсий желания не было. Волновали серьезные проблемы по бизнесу.

Я отставил шотик «Джемисона» в сторону. Настроение незначительно улучшилось. Похоже, обнаружился источник проблемы с пресс-релизом. Это старый добрый «Джемисон» мешал погрузиться в мир сочинительства. Кстати, с чем связано предпочтение этого сорта? Смешно вспомнить, но подсел на «Джемисон», когда в первый раз летал за границу и столкнулся с дьютифришным вариантом «настоящий виски по цене паленого». Сейчас признаваться в симпатиях к «Sine Metu» нелепо, но было такое. Не вычеркнуть из памяти девяностые, шествовавшие под девизом «Без страха и упрека» в никуда. Так.

Кажется, я зацепил мыслишку за хвостик. Попробовал облечь ее в печатные слова: «Пятнадцать лет без страха и упрека позади. Настало время подвести итоги. Итак, мы добрались до финиша. Лавочка закрывается. Я устал и ухожу. И вы все тоже!»

Хм. Жаль, что нельзя написать именно так. Народу нужны кудрявости и витиеватости.

Я пришел к выводу, что в отсутствие Вики не смогу родить ни строчки. Следовало закрыть вордовский файл и переключиться на «эксель», чтобы уточнить некоторые цифры перед следующей встречей. Прежде, чем окончательно распрощаться с идеей о написании пресс-релиза, я набрал Викин номер.

– Алло, ты где?

– Тут слева клуб «Пирамида».

– Где это?

– Не знаю. Ой. Это Пушкинская!

– Хм, – гоня прочь раздражение и размышляя, как бы сподручней поступить, я посопел в трубку.

Решал: то ли тратить нервные клетки и грозно рычать, поторапливая неразумную девочку, то ли расслабиться и переключиться на подготовку к следующей встречи. Не хотелось переносить сочинение пресс-релиза на завтра, ибо неясно, какие возникнут дела в ближайшие два дня. Так же непонятно, когда сообщать Вике об увольнении – то ли прямо сейчас, но для этого придется разбираться с департаментом рекламы и маркетинга, то ли через месяц, всесторонне подготовившись и расслабившись, сделав вид, что ничего серьезного не произошло, просто бизнес. Надобность в паблик рилейшн к октябрю отпадет. Я принял решение:

– Ладно. Езжай в оффис. Задание получишь по электронной почте. У меня сейчас другая встреча запланирована. Жду тебя завтра в десять. Не опаздывай.

Голос не дрогнул, интонация была ровной.

2 - память как трамплин

сентябрь 1994г.

Память как трамплин катапультировала из августа две тысячи восьмого в сентябрь девяносто четвертого. Клены в красном, липы в золоте. Летний застой в делах закончился, и я озаботился покупкой оборудования для оффиса. Жорик тут же предупредил:

– Будешь покупать технику в «Димкоме» – аванс не давай.

– Что так?

– Имею мнение, что контора недолго пылить будет.

– С чего взял?

– Похоже, Дима Гаврилин валить собрался

– Как? Он, что, чемодан на колесиках купил?

– Возможно. Ты считай. Зубы вставил – раз. Курсы английского закончил –два. Тачку продает – три. Кстати, «Шевролет Камарро» не нужен? Ничешная такая понторезка, за чирик скидывает.

– Да ну её, бульдозер-лайт, – я вспомнил, как зимой Дима выезжал с Точмеховской стоянки. Низкопосаженная машина капотом распахала-утрамбовала всю снежную целину перед институтом. Машину создавали никак не для езды по зимней Москве. Правильно Жорик сказал – понторезка. Со всем остальным Жорик тоже не ошибся. За месяц, прошедший после разговора, Дима сумел набрать кредитов под материальные ценности на складе, тут же эти ценности продать и исчезнуть. Никто не знал, куда он подевался.

Объявился Дима десять лет спустя, в две тысячи четвертом. Благоухающим и преуспевающим нарисовался в «Точмехе», потом по старой памяти заскочил в «Металлснаб», давно переименованный в «Прома Холдинг». Кстати, «Точмех» тоже перестал быть таковым. Димин папаша Юрий Анатольевич отошел от дел и уехал преподавать в Массачусетс. Бразды правления перешли к Ивану Тимофеичу, который все так же сдавал институтские помещения в аренду. Какие дела связывали Диму с Тимофеичем – меня не интересовало. Прикольней было выпить и послушать про дела эмигрантские тяжкие.

Разместившись в «Рыбном базаре», мы выпили за встречу, вспомнили общих знакомых, свинтивших в середине девяностых и вернувшихся в начале двухтысячных. Все как один – ребята с тонкой душевной организацией. Они валили прочь не за колбасой, пип-шоу и косыми дождями над Канадой. Они уезжали от бандитского пресса и спустя десять лет возвращались на запах нефтедолларов. Дима сам был таким, сколотил капитал на папиных связях и преференциях. Как только родительских возможностей не стало хватать, Дима прочувствовал, что бизнес – это не коллекционирование дензнаков в оффисной тиши. При первом же контакте с рэкетирами, он набрал кредитов везде, где смог, и сгинул.

Мы пили, смеялись, слушали Диму. Оказывается, он транзитом через Торонто обосновался в Сан-Хосе и занялся там по старой памяти компьютерным бизнесом. За пару лет неплохо поднялся, потом чуть не разорился, спасенные деньги инвестировал во флоридскую недвижимость. Сейчас живет в Майами, в ус не дует, продает квартиры звездам российской эстрады и родственникам политической элиты. От тех же родственников донесся слух, что криминалитет в России подутихомирился. Уточнив список кредиторов: кто жив, кто мертв, а кто на память жалуется, Дима решил вернуться. Впрочем, не насовсем.

Он привез коммерческое предложение по инвестициям в девелоперский проект. Гарантированная прибыль – пятьдесят процентов годовых. Жора поржал над несуразными цифирками, а я проявил интерес. Проект казался любопытным, ибо Дима зазывал осваивать участок океанского побережья с отельчиком и небольшим поселком. В целом, проект не просчитывался, но кое-что выглядело перспективным. Одну виллу я готов был приобрести по озвученной цене в полмиллиона долларов и более того – оплатить заранее.

После полугода уговоров, рассматриваний эскизов, макетов и прочей маеты, Дима убедил меня увеличить долю, чтобы по завершении проекта получить три виллы и три стояночных места для яхт. Продав лишнее, можно выйти из проекта с виллой, доставшейся бесплатно. Я прикинул, что рискую небольшими деньгами, и перечислил Диме еще миллион, после чего получил приятное развлечение. Раз в три месяца летал во Флориду на стройплощадку. Инспекция занимала три дня и заключалась в ежевечернем отжиге по ночным клубам и выходе в океан на яхте, груженной алкоголем и блядями всех оттенков, от нордических до африканских. Неприятным бонусом было общение с другими инвесторами – конкретными пацанами в спортивных штанах с лампасами. Они, кажется, воспользовались машиной времени, чтобы перенестись в Майами откуда-то из-под Ростова десятилетней давности.

Долгое общение с гражданами, свинтившими с Рашки, дало мне повод полагать: в каком году человек переместился за границу на ПМЖ, в том году и оставался ментально. Кто-то до сих пор лазил по крышам со стариком Козлодоевым, кто-то не знал, что несет новый поворот, кто-то гулял с восьмиклассницей, кто-то пудрил ноздри кокаином и играл в декаданс. Иногда встречались эмигранты не моего круга. Они блеяли про маленькие оркестрики на троллейбусах и хрипели про охоту на волков.

В Англии было иначе. Земляки отсутствовали как класс. Русскоязычная публика игнорировала себеподобных по селянской традиции: сосед, который разбогател, становится врагом тебе и твоим угодьям. Как известно, русские в Лондоне не бедствовали. Поэтому каждый был врагом для всех, все были врагами для каждого. Я лишь изредка слышал русскую речь в Харродсе и Селфридже, да общесоветский мат на улицах. Иногда общался по делу с кем-нибудь из партнеров, осевших семьей в Британии, но продолжавших бизнес в России. Хотелось оказаться в их числе, но не сложилось. Не было ни семьи, ни возможности отлучиться от «Промы» даже на месяц. Так и разрывался. Три месяца мотался по России, неделю отлеживался в Танбридж Веллсе, три дня куролесил в Майами. В две тысячи седьмом году прозвенел тревожный звонок. В Америке грянул ипотечный кризис, Димин проект застрял на стадии продаж. Похоже, пропали денежки.

Неприятно. Даже рубль терять не в радость, а тут полтора миллиона! Впрочем, почему терять? Три виллы остались в собственности. Гораздо хуже обстоят дела с «Беседками» Вот куда вбухали состояние, причем без перспективы возврата. Надо разбираться и принимать решение, каким образом «Прома Девелопмент» собирается продавать коттеджный поселок «Беседки», возведенный хрен знает где, хрен знает зачем, хрен знает для кого.

Русский девелопмент, стоеросовый, непросчитываемый, беспощадный к безродным инвесторам, вставал передо мной в полный рост… Защем занялись строительством, да еще в кредит? Мы же никогда не были застройщиками. Тьфу! Я, разнервничавшись, махнул шотик, чтоб кошмарное видение исчезло.

Уф! Пронесло, кажется…

Я перевел дух, сосредоточился.

«Так! Не напиваться! – скомандовал сам себе. – Сколько времени осталось до прихода Юры? Сколько времени прошло? Который час?»

Я глянул на часы и зафиксировал значение «тринадцать сорок пять». Пятнадцать минут прошло. Если не злоупотреблять, можно продолжить воспоминания, перемежая их размышлениями над превратностями судьбы.

Например, открылся необъяснимый парадокс. Почему при пересечении границы, приходилось менять образ жизни и склад мышления? Почему в графстве Кент каждое действие совершалось по давно заведенному распорядку точно так, как сотни раз ранее? Хронометраж любого движения, повторяющегося из года в год, имел люфт не более двадцати секунд. Это было движение по рельсам. Попадая в Россию, я с первой секунды понимал, что все идет наперекосяк, катится в тартарары. Уже на таможне я становился участником ралли по буеракам ночью без карты, без штурмана, без ДОПов, вообще без ничего. Только я на ржавой таратайке без тормозов и тысяча километров непролазной тайги до ближайшего жилья.

Выбирайся, как хочешь.

Выживай, как можешь.

Это был девиз моей жизни последние пятнадцать лет с того дня, как… Хм, когда повстречал Жорика?... Нет, кажется, раньше… Когда закончил школу и поехал в Москву?... Позже. Перелом случился в девяносто первом. Мальчиком, совсем еще щенком со школьным аттестатом в кармане, я оказался в одной лодке с Герасимом. Без всяких напутствий меня тут же выбросили за борт, промычав что-то нечленораздельное вдогон. Хотелось верить, что мычали: «Плыви!»

Я выплыл. И что же получил по прошествии почти двух десятков лет? Ничего не изменилось. Все так же барахатался чихуйчиком в водоеме. Впрочем, пока не утоп, имело смысл разобраться с делами. Итак. Что я имел в сухом остатке на утро двадцать восьмого августа две тысячи восьмого года?

3 - утро казалось добрым

28 августа 2008г.
9-00

Утро казалось добрым. Проснулся я в московской квартире, ровно в девять ноль-ноль и ровно в таком же настроении, как при подъемах в Танбридж Веллсе в шесть утра – в позитивном. Трехчасовая разница во времени между Москвой и Гринвичем перестала беспокоить два года назад. И в Англии, и в России, и вообще везде я приспособился жить по единому ритму без перевода стрелок.

Неизменно вставал в шесть утра по Гринвичу, завтракал в семь, делал перерыв на ланч в двенадцать, обедал в шесть, ужин пропускал и засыпал в десять. Учитывая многочисленные перелеты, комфорт достигался лишь при стабильном распорядке дня. Никаких неудобств в связи с этим я не испытывал. Если привык вставать в шесть утра – вставал везде, даже в Майами пугал гостиничную обслугу, просыпаясь в час ночи. Проще было в Нефтесибирске, опережавшим Гринвич на шесть часов. Там я просыпался, как белые люди, в полдень. В Москве день начинался в девять, что совпадало с общегородским ритмом жизни.

Так что с утра все казалось прекрасным, а вот после завтрака случился сбой в программе.

Обзвонив десяток сотрудников Промы, я впал в легкую прострацию. Ни одно из намеченных дел выполнить в срок возможным не представилось. Порядок действий, накануне распланированный поминутно, рухнул. Я собирался управиться за день с делами по центральному оффису, а потом заняться филиалами, но увы, все пошло наперекосяк. Я звонил сотрудникам и ничего не понимал:

– Алло. Привет, Юра? Да. Подъезжай к одиннадцати. А во сколько пробки рассосутся? Ладно. Давай встретимся в полдвенадцатого.

– Алло. Здравствуй, Владлен! Отчет готов? Когда будет? Ладно, я перезвоню через час.

– Алло. Привет, Стасик. Чем порадуешь? Ты в курсе, сколько это тянется? Сколько еще будет тянуться? Как только составишь план, звони мне сразу.

– Алло. Доброе утро, Вика. Письмо получила? Как?!!!

Звонок пресс-секретарю вывел из себя. Она доложила, что едет в Коптево на переговоры. Едет вопреки моему распоряжению, отправленному накануне по е-мейлу. Видимо, сказывалось привычное промовское разгильдяйство. Никто ничего не знал, никого не слушал и верил, что его счастливая звезда будет светить вечно. Особенно ярко звезда будет светить тем, кто с вечера отключает мобильный, а электронную почту проверяет только на рабочем месте.

Я немного побурлил в телефонную трубку с требованием разворачиваться и на всех парах мчаться в оффис. Потом связался с Димой Кувалдиным, начальником промовского IT-департамента и обрисовал вкратце тему для разговора. Мне не нравилось, что три четверти «Промы» зависает на интернет-ресурсах – «Одноклассниках», «Мамбе», «Осудим.орг» и прочих – вместо того, чтобы трудиться. Пояснил Диме, что вчера обсуждал подобную проблему с его английскими коллегами и они подсказали пару любопытных идей. Вопрос – можно ли перенести их на российскую почву. Конкретное описание идей находится во вложении к моему вчерашнему электронному письму.

Дима отрапортовал, что письмо прочитал, с идеями ознакомился, имеет четыре способа реализации и пару замечаний. Назвав Диму молодцом, я попросил его созвониться с Яшей, начальником службы безопасности, и в течение часа подъехать в центральный оффис для конкретного разговора. Надо обсудить проблему тет-а-тет и так же келейно принять решение, каким образом внедрять в интранет средства тотальной слежки за персоналом. Дима ответил, что с Яшей созваниваться нет резона, ибо тот с утра тусуется в центральном оффисе. Меня дожидается, не иначе. Зато есть проблема с прибытием в оффис у самого Дмитрия. На дворе конец августа, народ ломанул покупать детишкам школьные принадлежности. Все дороги заблокированы чадолюбивыми автомобилистами. Добираться с Нагатинской до Маросейки Дима будет часа два, не меньше.

Пришлось менять план на ходу.

Совещание перенес на двенадцать, Вике строго настрого приказал быть на месте в тринадцать часов, с Юриком договорился о встрече в половине двенадцатого. Потом перезвонил Яше и дал задание подготовить личные дела промовских менеджеров для ознакомления. Предупредил, что буду через час. Потом завис над ноутбуком, перекраивая список намеченных дел. Из дому я вышел в четверть двенадцатого.

Пеший путь до оффиса на Маросейке занимал чуть больше десяти минут. В летнюю пору я старался перемещаться на своих двоих, к неудовольствию охраны. Вместо того, чтобы расслабленно катить в черном «Лэндкрузере» рядом с водителем, охранник Володя топал за моей спиной.

4 - загорелый, бодрый Юрик

28 августа 2008г.
11-30

Загорелый бодрый Юрик приехал в «Прому», как обещал, в одиннадцать тридцать. Ровно в тот момент, когда я подходил к оффису, он расслабленно выгружался из «Рендж-Ровера». На довольном лице нес печать благодушия после проведенного отпуска. Две недели отдыхал в Сардинии, еще куда-то собирался. Надо будет при случае спросить...

Мы обменялись рукопожатиями, поднялись к нему в кабинет, приступили к делу. Юра разложил на столе бумаги, выхватил какую-то диаграммку, помахал ею, потом второй диаграммкой, третьей, начал рассказывать что-то оптимистическое и духоподъемное. Я прервал его манипуляции тирадой, что нет времени смотреть на цветные квадратики и слушать пургу ни о чем. Хвастать будет позже, после обеда. Сейчас займемся бизнесом. Не надо смотреть удивленно. В цивилизованном мире кризис бушует. То, что рецессия не докатилась до таежных делянок, ничего не значит. Докатится.

Пока Юрик переваривал услышанное, я дал указание немедленно подбивать итоги Промовской деятельности за период с марта по сей день, причем понедельно. Контракты, заключенные до весны, в объемах продаж не учитывать. Надо вычленить показатели по итогам последних шести месяцев.

Юрик пожал плечами, заметил:

– Да что ты заладил – кризис, кризис. Кризис там, в Америке. А Россия – материк стабильности. Ты посмотри на результат нашей работы. Впечатлишься по-любому, хоть по валу, хоть по кэшу.

Юркино пустобрехство я пропустил мимо ушей. Все и так знакомо. Я повторил задание и предложил встретиться в «Тапа де Комида», где спокойно обсудим положение дел с цифрами на руках. Семнадцать ноль-ноль, второй этаж. Юрий не возражал.

Я направился в департамент HR. Соласно плана, намеченного утром, я занял место у шкафчика и начал пролистывать личные дела, подготовленные Яшей. Удручающая картина открылась.

Любой юнец и любая дева, ступающие на стезю менеджмента, полагали себя богоизбранными венценосцами. Причем венец был не терновый, но лавровый с обильной позолотой. Имея диплом полугосударственного ВУЗа и ничего иного – ни знаний, ни опыта, ни понимания – соискатель самой мелкой должности указывал в анкете уровень ожидаемых доходов не ниже двух тысяч долларов.

Что-то в мире было не так.

Я не забыл время, когда человеческая жизнь стоила меньших денег. Бухло, за которое зарезали Генку, бухгалтерия оценила в тысяча восемьсот сорок долларов. Столько стоило содержимое «Камаза», укатившего со склада с сотней коробок паленых ликеров. Что бы сейчас ни говорили про инфляцию, но пятнадцать лет назад, получая в сотни раз меньшие деньги, Юра, Паша и другие ребята подняли нынешний холдинг с нуля до небывалых высот. Да, были люди в наше время. А что нынешние?

Нестерпимо захотелось побрюзжать.

Сам себе разрешил. Плеснул «Джемисона» в быстро опустевший шотик, пригубил немножо, улыбнулся. Было ясно, как дважды два, что нынешние клерки – это пузырь, надутый растущим рынком. Они называли себя менеджерам широкого профиля и высчитывали свою стоимость по формуле: средняя цена по рынку плюс десять процентов на удачу. Получив увесистую цифру, начинали бег по кругу. Рассылали резюме, собеседовались, занимали должность, имитировали деятельность во время испытательного срока, предавались ничегонеделанью до отпуска, потом опять высчитывали свою стоимость, снова рассылали резюме...

Никто из менеджеров холдинга не был настроен на кропотливую работу. В лучшем случае были заряжены на бонусы, которые обеспечивались не их стараниями. В структуре «Промы» не было места случайностям, могущим нарушить механизм по извлечению прибыли. Убытки мог принести только клинический идиот, не имевший ни шанса устроиться на работу. Увы, имелась оборотная сторона медали. Сотрудник после года работы считал себя поймавшим бога за бороду и начинал искать вакансию с окладом в полтора раза большим. Самое печальное заключалось в том, что находил и сваливал.

Такие невеселые дела открылись при перелистывании анкет. Я сопел и вздыхал, понимая, что виной перегретый рынок труда. Если какое-то подразделение приносило хорошую прибыль и нуждалось в расширении штата, приходилось нанимать специалиста за полуторную зарплату и автоматически повышать оклады всем остальным. Если бы не ежемесячный рост фонда зарплаты, холдинг задохнулся бы от сверхприбылей. Увы, последние три года прибыль «Промы» снижалась. При этом резать раздутые зарплаты не получалось. Половина работников разбежалась бы, и мы могли превратиться в старуху у разбитого корыта. Может, гастарбайтеров за полцены выписать из Средней Азии?

От свежей мысли на грани бреда меня отвлек Дима, наконец-то выбравшийся из Нагатина. Все технические службы «Промы» находились там. Оффис на Маросейке отвечал представительским целям.

5 - краткое совещание

28 августа 2008г.
12:00

Краткое совещание с участием Димы и Яши непредвиденно затянулось. Пара технических вопросов, принятых к рассмотрению, превратилась в ком проблем, юридических и организационных. Решение каждой требовало присутствия дополнительного специалиста. После часового дележа ответственности я остановил прения, сообщив, что конференцию устраивать не намерен. Пусть в поставленных задачах разбираются самостоятельно, без привлечения посторонних лиц. Тема, обсуждаемая здесь, щепетильна и известна нам троим. Вечером подключится Юрий Шако, ограниченный рамками собственных обязанностей и компетенции. Никаких дополнительных задач на него не вешать! Разбирайтесь вдвоем, кто за что будет отвечать.

Ребята разошлись выполнять поставленные задачи. Я еще раз позвонил Вике и, выслушав обещание скоро подъехать, дал указание двигаться в испанский ресторан рядом с оффисом. Пусть ищет меня на втором этаже.

С легкой душой я отправился на обед, намереваясь победить нескладуху на душе хорошей порцией мяса. С ноутбуком под мышкой я переместился в «Тапу», благо недалеко, метров двести. В голове сияла блестящая идея управиться с пресс-релизом самостоятельно. Увы. Самостоятельно сумел управиться только с телятиной и салатом «Мирасоль». Остальное получалось плохо. Так плохо, что ничего не сочинялось, не придумывалось. Лишь воспоминания роились в голове, оставляя горечь и непонимание.

Я глянул на часы. Время текло все так же медленно. За пять минут успел вспомнить до мельчайших подробностей события прошедшего дня плюс перебил их парой воспоминаний о Лондоне и Майами. Хорошая штука память, извлекает из недр сознания лишь приятные вещи. Неприятные пропускает.

Рука потянулась к шотику. В Москве меня почему-то никогда не тянуло на вино. Только к крепкому алкоголю. Странно.

Отпив треть шотика, я вспомнил, как пять лет назад рынок в первый раз прогнулся. Прибыль стала сокращаться. Жорик тут же принял решение выводить активы из Москвы. Мы открыли филиалы в Красноземске и Советске. Красноземск был близок к производству, туда отправили оффисы «Промы кемикал» и «Промы инжиниринг». Советск был близок ко всем границам, а значит к потребителям. Там рассадили логистов и таможенных брокеров из «Промы экспорт». Головная компания «Прома Капитал» разместилась посередине, в Москве, в особняке на Маросейке, полученном Жорой после очередной махинации. Прочие «Промы» остались на Научном проезде, в бывшем здании «Металлснаба». Экономия на зарплате и аренде получилась внушительной. Жорик, как обычно, оказался прав.

Хм, кстати. Куда он подевался? Что скажет умного?

Я в первый раз за день пожалел об остутствии Жорика. Последние восемь лет он занимался импортом, практически не вылезал из Китая. Проблемы холдинга решались между делом. Похоже, ему было наплевать на все мои потуги вывести «Прому» на новый уровень. Предприятия держались бодрячком, но с финансами было туго. Четверть оборота составляли кредитные деньги, что могло подорвать наше положение в будущем. В общем-то, Жорик был прав, считая детским лепетом мои старания наладить промышленную часть бизнеса. Доходы с китайского импорта превосходили все прочие раза в три. В двухтысячном году мы постановили, что Жорик занимается импортом, а я занимаюсь производством. С того времени Жорик постоянно подзуживал меня, называя простачком. Я верил в разум. Жорик верил в обстоятельства, весомо аргументируя:

– Развивать производство в России – поздно. Глупости это! Десять лет назад, да! Была тема. Были заводы с оборудованием, был рабочий класс. Сейчас обстоятельства изменилось. Любой гражданин готов лишь бумажки перекладывать, но никак не работать. Никто в здравом уме не встанет к станку. Всё! Забудь. Нет в России пролетариев. Есть хозяева, менеджеры, сутенеры и бляди. Руками работают только гастарбайтеры. Остальные шевелят либо мозгами, либо телом, точнее, технологическими отверстиями на теле.

Я возражал, но неубедительно. Помнил, как Жорик поднимал производство в середине девяностых. Пока не пришел Юрик, можно вспомнить, как вырастал из ничего «Прома холдинг». Когда наш бизнес перестал быть забавой? Наверное, после первого покушения на меня.

6 - день выписки из больницы

27 февраля 1994г.

День выписки из больницы оказался полон событий. С утра Карабас перевез меня домой, попутно распугав апатичной мордой медперсонал. После обеда примчался Жорик и повторил умозаключения, посетившие меня за неделю до покушения. А именно: пионерство кончилось, начинается серьезный бизнес, решения принимаются жесткие, надежда только на себя. Потом Жора посетовал, что Карабас стал брезгливым и привередливым. Души вытряхивать из ларечников, видите ли, ему противно и мерзостно, а работать – западло. Мужчина он видный, статный и кроме мордобитиев ничего не умеющий. Придется поручить ему должность, противоположную прежней. Назначим Карабаса моим телохранителем, пусть охраняет от злоумышленников и таким образом замаливает прежние грехи. «Торус», продырявленный в решето, пойдет под списание. Персональной директорской машиной станет Жоркин «Мерин», тот самый шестисотый. Жорик себе семьсот пятидесятый «Бымер» заказал.

Жорины речи до поры до времени я пропускал мимо ушей. Лежал в кровати, почесывал бинты и согласно кивал – Карабас так Карабас, «Мерин» так «Мерин», завтра так завтра… Где-то минут через пять я прислушался к Жорику, гневно обличавшему происки конкурентов, и возмутился. Надо же, какой подлец! Он, оказывается, считал, что покушение – добрый знак. Жорик был убежден, что если бы хотели меня убить, палили бы в голову, а не в головку блока цилиндров. Значит, пугали.

Ничего себе!

Я подал слабый голос, что не согласен. Жорик продолжил рассуждения, не обратив внимания на мой тонкий писк. Поднял указательный палец верх и глубокомысленно заключил:

– Стреляли не просто так. Предупреждали! Предупреждали, чтобы Чича не вандальничал на чужих складах и экспроприациями не увлекался. Так! Значит, надо переориентировать его на что-то более полезное. Хорошо, что покушение с деятельностью «Промы Импэкс» не связано. Похоже, конкуренты по алкогольному рынку до такого способа взаиморасчетов не додумались. Все впереди. С другой стороны плохо, что мы не знаем, кто шлет предупреждения Чиче. Наверное, такой же предводитель атлетов. Надо разобраться.

Жорик сбился на бормотание. В общем, отнесся к покушению легкомысленно. Заключил, что если бы негодяй хотел, то вальнул бы меня так же легко и непринужденно, как Панин с Бутом валят двоешников на коллоквиуме. Вот к примеру, Чичины атлеты нарисовали бы все в лучшем виде за пятихатку зелени и гораздо эффектней. Например, могли бы из гранатомета по «Торусу» шандарахнуть. А?

Я молчал. Единственная мысль, поразившая меня, была простой – откуда Жорик знает про Валериана Валериановича и Сергея Гавриловича, самых строгих моих преподавателях?

Долго Жорик нес всякую чушь. Заключил просто:

– Надо разбираться. Сейчас поеду к Чиче. Обсудим, кто автоматчика нанял. Что за дела? Нет такого закона – стрелять в честного коммерсанта. Пусть Чичу убивают. Он на таких делах собаку съел. Ему не будет обидно.

Вернулся Жорик поздно вечером, безмерно довольный. С порога доложил, что передоверил Чичину бригаду Путчисту. Тот начал кредиты раздавать и теперь озаботился вопросом возврата оных. Лучше Чичи коллектора не найти. Только Чича и его отморозки способны выбить любой долг из любого должника.

– А нам какая польза? – не понял я Жориной радости.

– Рома, ты валенок. Не чувствуешь, что рынок трещит от конкурентов. Халява кончилась. Сейчас не девяносто второй. Всяк, кому не лень, гонит бухло в Москву. Отбивать по два конца, как раньше, уже не получится. Хорошо, что мы успели заскочить в последний вагон. Теперь надо думать, чем заниматься дальше. Пора новый бизнес мутить. А какой? Непонятно. У нас с тобой поллимона денег и все вбуханы в алкашку, зависшую на складе. На серьезные проекты денег не хватает, а по мелочи спекулировать – только пыль глотать и убытки коллекционировать. Теперь наблюдай за ходом мысли. Чича реквизирует у должников товары, купленные на путчистский кредит. Потом привозит их на склад в Хрякино. Ответственным за него ты назначаешь кого-нибудь из толковых менеджеров. Пусть выясняет, сколько стоит реквизированное барахло и тут же скидывает по рыночной цене. Можно чуть дешевле. Половину денег возвращаем Чиче с Вадиком. Остальное выделяем на поощрение менеджера и создание нового отдела. Смекаешь? Если товар продается хорошо, значит надо заниматься им дальше. Где добывать – париться не надо. Путчист скинет все документы, которые заполнял при выдаче кредита. Там указаны контакты поставщиков, закупочные цены и условия доставки. Таким образом, если дело выгодное, начинаем закупать то же самое барахло и таможить через Антона. Начальнику нового отдела ставим задачу – ровно через месяц нести прибыль в кассу.

Приблизительно так Жорик расписал будущую деятельность и уехал.

В первый день появления на работе я приступил к отладке предложенной схемы. Чича выбивал долги с энтузиазмом. Каждую неделю на Хрякинском складе выгружалось по две-три фуры. Я регулярно возил в «Терем» премиальные выплаты. В Чичиной бригаде крутились уже не десяток резких пацанчиков, как раньше, а раза в три побольше числом, и раза в полтора пошире телосложением. У входа в ресторан парковались Чичины «Чероки» с «Сабурбаном» и наглухо тонированные «восьмерки» без счета.

Кажется, тогда же, в марте девяносто четвертого, я впервые испытал чувство депрессии. Новый бизнес мне не нравился, но как быть дальше – не представлял. Основная деятельность, то есть продажа алкоголя, приносила сплошные убытки. Зато результаты Чичиной деятельности впечатляли и воодушевляли. К тому же в один из вечеров я задумался над цепочкой событий, ведших отобранный товар на хрякинский склад. Цепочка оказалась элементарной.

Я сдавал выручку в «Ватрушку», чтобы проконвертировать и оставить на валютном счете до лучших времен. «Проме Импэкс» деньги были не нужны. Все контракты мы оплатили на полгода вперед, расходы на зарплату с арендой покрывались десятой частью оборота. Чтобы деньги не лежали мертвым грузом, Вадим кредитовал ими сторонние лица. Если кредит не возвращался, следовало принимать меры. В общем, Чича возвращал мне мои же деньги. Стало чуть полегче на душе. А чтоб совсем не мучила совесть, я отвлекался от тяжких дум любым доступным способом.

7 - как-то в апреле

апрель 1994г.

Как-то в апреле Жорик прибыл из очередной поездки и с ходу поинтересовался, как заживают боевые раны.

– Давно зажили, – ответил я.

– Так чего молчишь? Пора отметить твое выздоровление и возврат к нормальной жизни. Угадай каким образом? Правильно! Самым веселым. Едем.

И мы поехали.

Разгар весны – лучшее время для Москвы. Сейчас я в этом абсолютно уверен, а тогда не задумывался над временами года. Все казались хороши. Картинка апрельского дня, веселая, задорная, впечаталась в память надолго. Я и Жора, совсем юные, веселые, дефолтами непуганые, запрыгнули в «Бымер» и помчались в сторону Кропоткинской. Проехав бывший бассейн «Москва», мы чуть покрутились, вывернули на Гагаринский переулок и припарковались у старинного трехэтажного особняка.

– На первом этаже ресторан, на втором и третьем – номера, – сообщил Жорик и распахнул дверь вовнутрь.

За столом мы просидели недолго. Не успели пригубить капуччино, как с лестницы спустилась дюжина напомаженных девиц в нижнем белье. Они моментом выстроились в ряд и встали в четвертую позицию. Я, засмущавшись, указал на самую ближнюю, чтоб поскорее свалить с невольничьего рынка. Жорик подмигнул, мол, одобряю куколку, можешь двигать в нумер. Сам остался, намереваясь тщательно обозреть выстроившихся перед ним куртизанок.

Я, влекомый девушкой, поднялся на третий этаж и оказался в небольшой комнате. Мебелью были кровать, душевая кабинка из матового стекла и вешалка. Пока я, оглядываясь, стягивал с себя рубашку со штанами, девушка представилась Марианной, избавилась от нижнего белья и, улегшись на кровать, поманила. Я разделся, приблизился к ней, стесняясь, пугаясь и возбуждаясь. Девушка, брюнетка с точеными формами, достала откуда-то презерватив и увлекла меня к себе…

Да, фраза «увлекла меня к себе» произносится гораздо дольше того, что сделала Марианна. Она в доли секунды распечатала пачку, взяла презерватив в рот, без помощи рук натянула его на мой член… еще что-то делала… ага, раздевалась, я тоже как-то в этом участвовал… через пять секунд мы трахались… совсем ничего не помню…

С легкостью необыкновенной Маринка затмила Верочку, казавшуюся ранее сексуальной мастерицей.

Последующие недели я посещал салон через день. Кажется, потерял голову и готов был на любые крайности. Мне вдруг померещилось, что с Марианной я смогу повторить волшебство, случившееся раз в жизни. Хотелось опять испытать полноту чувств, до сих пор клубящихся в памяти. К сожалению, получалось плохо. В середине мая деньги в карманах, столе и тумбочке закончились. С Маришкиной подачи начали встречаться у меня дома за полцены по воскресеньям. Каждая встреча происходила по одному и тому же сценарию, который никак, никоим образом не мог вытолкнуть меня на вершину блаженства.

Марианна приезжала ровно в два, принимала душ, укладывалась в постель, демонстрировала технику владения телом и время от времени поглядывала на часы. Быстрые взгляды в сторону повторялись каждые три-четыре минуты. Печать задумчивости на Маришкином лице, будто она решала в уме уравнения, бесила меня.

Я прятал часы, разговаривал с ней, овладевал ею в ванной или на кухне – бесполезно. Во время секса она то ли раскладывала в уме многочлен Лагранжа, то ли извлекала логарифмы. Это выводило из себя и не давало никакой возможности приблизиться к идеалу.

Летом я махнул рукой и смирился с тем, что имею по воскресеньям техничный секс за двести баксов. Также смирился с тем, что пришлось отодвинуть Веру в сторону. Скандала, со страхом ожидаемого, не случилось. Вообще, ничего не последовало. Верочка никак не реагировала на мои извинения, что вот мол, незадача, надо поработать, встреча отменяется, может как-нибудь потом. Пару раз она звонила, спрашивала, как дела, не кончились еще? Потом, видимо все поняв, исчезла из моей жизни.

Стало как-то немного пусто в душе, но потом это чувство прошло.

8 - вскоре я с удивлением обнаружил

июнь 1994г.

Вскоре я с удивлением обнаружил, что перестал копошиться в кабинете от темна и до темна. Кропотливое высиживание над отчетами сменилось рассеянным ознакомлением с общей цифрой продаж. Как верно прогнозировал Жорик, к лету алкогольный бизнес сошел на нет. «Прома импэкс» со штатом в тридцать человек доход не приносила. Все убытки компенсировались Чичиной деятельностью, результаты которой вписывались в отдельные отчеты. Там в разделе «прибыль» цифры выстраивались бравурным маршем в колонны с ноликами на конце.

Жорика отчеты по Чиче радовали, а мое отношение к делу – огорчало. С кислой мордой он резюмировал, что отвращение к бизнесу и тяга к разврату – самый верный признак застоя в делах. Тут же посоветовал заняться чем-нибудь полезным, например, озаботиться новым направлением деятельности. Замутить какой-нибудь проект.

Я отмахивался от Жориных советов, как мог. Ничего нового мутить не хотелось. Меня одолевали душевные проблемы. Хотелось пойти куда-нибудь, невзначай познакомиться с милой девушкой, свидание назначить, потом цветы подарить, в кино пригласить… что там еще делают влюбленные? Да! Ну конечно же влюбиться, потерять голову, сочинять стишки, ждать звонка, звонить и перезванивать, нервничать, страдать, томиться в ожидании новой встречи. Ах, как хорошо было бы, если бы я знал, где можно познакомиться с девушкой, ради которой можно забыть про работу!

Эти мысли не покидали меня на протяжении полугода. Как подступиться к их реализации – я не представлял. После майских праздников, когда продажи алкоголя окончательно встали, у меня появилось свободное время. Теперь я заканчивал работу около восьми и отпускал Карабаса домой, чтобы тот не отсвечивал за моей спиной во время пеших прогулок. Я принялся бродить бульварами в надежде, что встречу случайно ту, единственную и неповторимую. К сожалению, никто мне не встречался. Я сменил тактику и начал ходить по клубам и ресторанам. Снова неудачно. Для походов по заведениям требовался компаньон, которого у меня не было. Жорик пропадал в регионах, приятели заканчивали работу в шесть и только их видели, разъезжались по съемным квартирам. Затащить кого-нибудь в кабак было невозможно. В довершение всех бед я потерпел еще одно фиаско. По старой памяти заглянул в кафе «Шер Ами» и был несказанно разочарован. То, что год назад на фоне общажного буфета казалось шикарным рестораном, на фоне «Терема» выглядело тревожным гадюшником. И люди, сидевшие там, показались не настолько приятными, как раньше. Обычные потасканные жизнью прохиндеи, на которых я насмотрелся в «Тереме». По прежнему в жизни все было не так.

Я переключил внимание на оформление предновогодних заказов, погрузился с головой в составление требуемого ассортимента. Жорик, который мог дать дельный совет, осутствовал, шерстил регионы. Неделями мотался по далеким райцентрам, приценивался к чахлым промышленным объектам. Как одержимый вкладывал свободные деньги в покупку акций дышащих на ладан заводов. Благодаря Чичиной деятельности в конце каждого месяца в сейфе оказывался неучтенная десяточка, которой хватало на подкуп представителей районных администраций и приобретение пакетов акций, мизерных, никчемных, мне не интересных. Все заводы, окучиваемые Жорой, были убыточными. Любая деятельность в этом направлении казалась бесперспективной. Только раз в конце июня Жорик приехал откуда-то из Пермского края и кинул на стол пачку документов, радостно сияя:

– Ну вот! Пошло дело. Акции достались за чирик, а теперь какие-то додики предлагают за них соточку! Надо разобраться в чем дело и просить двести. Вот это настоящий русский бизнес. Вложился рублем, отбился соточкой. Как у тебя дела?

Я, пожав плечами, доложил:

– Дела с бухлом никак не идут. Объем продаж чуть выше плинтуса. Выручает только Чича.

– А в личной жизни?

– Без изменений. Получил белый билет. На военные сборы не ездил из-за покушениея.

– Понятно, – вздохнул Жорка. – А вообще есть какие-то проблемы?

– Конечно, – начал я жаловаться. – Штат раздули в полтора раза. Сажаю по менеджеру на каждый новый товар. Вся прибыль уходит на развитие. Работаем по нулям. Только оборот вырос. Через кассу поллимона баксов за месяц прогоняем. Вадик дает за наличман два процента. Имеем десятку чистой прибыли, о которой никто не знает. В курсе лишь Марина с Леной. Замумукались возиться с купюросчетными машинками. Остальные думают, что «Прома» загибается. Ребята-мифисты уволились, чтобы до защиты найти новое место работы. Остался только Юрка Шако. Работу с окладом в тыщу баксов он нигде не найдет. И вообще, очень важная проблема – кадры.

Жорик, не дослушав, исчез у себя в кабинете. Видимо, хотел свериться с данными бухгалтерии. Провожая взглядом его фигуру, я улыбнулся. За полгода отчетность разрослась до невоспринимаемых разумом масштабов. «Прома Импэкс» неумолимо разрасталась вширь. Менеджеры не помещались в кабинетах, полгода назад казавшихся просторными. Пришлось брать в аренду еще полэтажа. Торговали всем подряд – памперсами, аккумуляторами, красками, канцелярией, кондитерией, бижутерией и прочим, прочим, прочим. Отделы разрастались, вакансии множились, нанимали кого попало с улицы. За полгода число сотрудников выросло в четыре раза, оборот – в два раза, расходы – в семь. Прибыли не было вообще. Я не понимал такие законы бизнеса. Единственное, что мне понравилось в расширении – появился отдел дорогого алкоголя. В начале лета Чича подогнал фуру с вискарем, и я тут же завязал с вермутами и ликерами. Начал употреблять коньяк.

Как только Жорик вернулся в мой кабинет, я налил ему и себе по «Хеннесси», потом продолжил плакаться:

– С кадрами – беда. Никто ничего не понимает и понимать не хотят. А тут как назло, то фура пропадет, то на складе недостача. С Антоном накладки постоянно. Груз может неделю простаивать нерастаможенный. Тут еще пожарная инспекция объявилась, чего-то хочет от нас. Бухгадтерия с налоговой сцепилась, Костян оттуда не вылезает, договаривается. Голова кругом идет.

Жорик ухмыльнулся:

– Да. Надо с твоей богадельней разобраться. Это онанизм душевный, а не бизнес. Может разгоним всех и замутим новую тему? Путчист на кредитах поднимается нереально. Выдает под двести процентов годовых, только в путь! Как бы тебя к этому делу прислонить? Есть тема – векселя мутить и кидать лошариков.

– Никого я кидать не буду.

– Да? Тогда торгуй алкашкей дальше. Кстати, есть повод забухать. Забыл, какой сегодня день? Рома, не суетись. Сегодня годовщина.

Я посмотрел на «Брейтлинг». Окошечко даты показывало цифру двадцать два. Ровно год прошел со того времени, как я вернулся оттуда.

В моей жизни переменилось абсолютно все.

Интересно, а смог бы я без помощи Жорика стать таким, как сейчас? Конечно, нет. Для этого нужна особая сила, особый склад души и ума, особое состояние тела, заведенного на беспрерывный ежечасный, ежедневный поиск ходов и выходов, ведущих к одной, второй, ... десятой цифре с убедительным количеством нулей после себя. Хотя, если задуматься, все представляется простым и легким. При наличии врожденной наглости и нахальства можно смело идти вперед, открывая все двери настежь! За каждой ждали успех и благополучие. Первые полгода я задыхался от обилия дел, не имел минуты свободного времени, с ног валился от усталости, но меня гнало вперед особое состояние души, подобное охотничьему азарту. Я был увлечен зарабатыванием денег. Зачем и в каких количествах они были нужны, я не интересовался. Увлекал сам процесс… Правда, процесс начал выдыхаться. Я загрустил, вспоминая, как лихо начинала «Прома Импэкс». Все вокруг бурлило и кипело. Потом конкурентов развелось как грязи. Вкладываться ста тысячами и отбивать за месяц два конца, как год назад, стало невозможно. Приходилось заранее все просчитывать, искать покупателей, прельщать скидками, долго и нудно окучивать население рекламой… Деньги оборачивались не меньше чем за три месяца. Прибыль не превышала двадцати процентов и только при условии кропотливого ежедневного труда, который занимал все мое время. Из веселого спекулянта я превратился в конторскую крысу.

Жорик хлопком по спине вернул меня в реальность. Скомандовал:

– Напиваться не будем. Тяпнем по вискарику и отправимся спать. Завтра летим в Челябинск. Там, в Копейске одно дело намечается. Город мне покажешь, а потом можешь предков навестить.

Да, Жорик все правильно придумал. Родители звонками извели, переживали, как там у меня дела с учебой, не бросил ли, не попал ли в какую дурную историю. Надо навестить, зачеткой похвастать…

Мы благочинно отметили годовщину в «Тереме», переночевали у меня, а с утра отправились в Домодедово. Город-труженик Челябинск показывать Жорику не пришлось. Его сразу взяли в оборот тамошние встречающие, хмурые мужики в кепках-восьмиклинках. От обзорной экскурсии по местным саунам я сразу отказался. Попросил, чтобы подбросили до автостанции. Там за триста тысяч рублей договорился с таксистом-дальнобойщиком и через два часа пил чай с домашним вареньем, слева – мама, справа – папа.

9 - я был не таким, как полгода назад

июнь 1994г.

Я был не таким как полгода назад. Зимой приезжал желторотым пацаном, которого распирало изнутри радостью, что вот, зарабатываю кучу денег, радуйтесь родители за сына. Сейчас прибыл на побывку чинно, размеренно. Финансовую состоятельность никак не демонстрировал. Большие деньги – большие проблемы. Ни к чему ими хвастаться. Хорошо, что про покушение родители ничего не узнали. На их расспросы я отвечал односложно: «Да, учеба почти закончилась. Преддипломная практика тоже скоро кончится. Потом напишу диплом и вуаля! Встречайте инженера-физика! Да, работаю там же. Работа учебе не мешает. Получаю достаточно».

Старался быть скромным и немногословным. Получалочь плохо. Я устал объяснять родителям, что в самом деле платят хорошо, прилетел домой на денек просто повидаться и сумку с прошлогодней картошкой мне подсовывать не надо. Разжевывая очевидные вещи, обнаружил непреодолимую пропасть между моим и их мировоззрениями. В итоге, махнул рукой и сел смотреть телевизор. В Москве по причине тотальной занятости телевизор не включал. Сейчас представилась возможность пощелкать по всем трем каналам, доступным в городке.

Ничего интересного в телевизоре я не увидел, собрался пойти прогуляться по городу и в дверях столкнулся с мамой, теребившей в руке огромную зимнюю шапку-ушанку, из барбоса, наверное. Пока я одевался, она комментировала мою одежду:

– А у нас джинсы с кроссовками из моды пять лет назад вышли.

Я вежливо промолчал, вспомнив смутное время перестройки, кооперативные штаны из синей дерюжки с прожилками и китайские кроссовки из кожзама. Весь город тогда с ума сошел.

– Сейчас в моде слаксы из микровельвета, плетеные лодочки и рубашки из жатого шелка, – продолжала матушка.

Широко шагает провинция. Я поинтересовался:

– А ты откуда знаешь?

– Бабы на работе обсуждают целыми днями. Работы нет, вот и чешем языками. А ты, видать, в Москве за модой не следишь?

За какой модой, мама? Модой уральских предгорий?

Подавив с трудом смешок, я промолчал. Невозможно объяснить, что нарядившись тут первым парнем, в Москве вызову истерику даже у видавших виды постовых. О прочем столичном люде не упоминаю, умрут от шока.

– А кожаная куртка у тебя есть? – продолжала неугомонная родительница.

Я мотнул головой: «не-а». Жора почему-то питал к коже отвращение. «Чужая кожа должна быть только на ногах и на руках,» – говаривал он и меня отвращал от покупок изделий из кожи.

– И даже «аквалангов» нет, – заключила с обидою мама.

«Чего она суетится? – удивился я. – Видал я эти «акваланги».

Такая вот мода обрушилась на наш городишко. Каждый уважаемый мужчина считал делом чести носить огромные пластмассовые электронные часы черного цвета, произведенные в Китае и – обязательно! – имеющие разноцветные пимпочки сбоку. Псевдоаквалагнистское снаряжению стоимостью один доллар.

Я чмокнул маму в щечку и на шаге к двери, был остановлен. Мама, вздохнув, вручила мне шапку:

– Тебе подарок от нас с папой на зиму. Ты без шапки ходишь, я видела в прошлый раз. Мозги застудишь. Вот, дядя Гриша сшил. Теплая.

– Ты что, мам? – чуть не свалился я со стула. – Э-э… В Москве тепло. Я в машине езжу. Бате оставь.

Тягостным было общение с родными людьми, которые растили меня и готовили для другой жизни, простой и понятной. Родители не понимали, как так можно – не закончив институт, назваться директором и руководить коллективом. В их представлении, я занимался чем-то криминальным. Они плешь проели вопросами, как продвигается обучение. Я устал улыбаться и повторять: «Хорошо». Еще весной Жорик состряпал официальную бумагу с просьбой направить студента Пескова Р.В. на Хрякинский электротрансформаторный завод, для прохождения преддипломной практики и написания диплома. С апреля я официально числился сотрудником Хрякинского завода, в котором функционировал лишь огромный ангар под завязку забитый алкоголем. Остальные цеха стояли пустые.

В общем, не пошел я никуда. Отзвонил Жорику и через сутки после прилета погрузился обратно в самолет с твердым намерением получить поскорее диплом и выслать бандеролью родителям, чтоб не терзались глупыми догадками. До защиты оставалось полгода. Недолго терпеть.

10 - осенью стартовал новый этап

сентябрь 1994г.

Осенью стартовал новый этап в нашей работе. Жорик, вернувшийся из очередной поездки в Пермь, как-то между делом озадачил меня призывом:

– Кончай сиськи мять. Давай глянем, что у нас с персоналом. Есть такие, как Кислов?

Я вспомнил менеджера, которому в марте доверили фуру с пылесосами, пригнанную Чичей с гоп-стопа. Кислов продал груз за неделю и тут же был назначен начальником отдела бытовой техники. К началу лета, полностью разобравшись в ситуации на рынке, он свалил из «Промы» и на пару с бывшим промовским бухгалтером зарегистрировал Товарищество с ограниченной ответственностью. Торговали пылесосами не за триста долларов зарплаты, а за пять тысяч долларов прибыли. При этом, мерзавцы, не постеснялись взять кредит у Вадима по старой памяти. На этом и погорели.

Жорик провел совещание в узком кругу – я, Карабас и какой-то посланец от Чичи. Тут же постановили: выезжать на склад к Кислову и разбираться в ситуации. Беспредел устраивать нежелательно, по возможности действовать цивилизованно.

Чичины атлеты так и сделали, перевезли товар на склад. Чтоб сохранить видимость законности, Чича показал побитому Кислову кредитный договор с объяснением, что имеет сомнения в выполнении всех его условий. Банк вынужден подстраховаться и изъять товар на ответственное хранение до тех пор, пока не вернут одолженные деньги с процентами. Таким образом, Кислов с подельником в пять минут разорились, а их пример стал наукой другим менеджерам.

Я освежил в памяти события последних шести месяцев и засел в Жоркином кабинете. Мы внимательно рассмотрели списки принятых на работу, сличая с фамилиями из списка уволившихся по собственному желании. Потом позвонили кадровику и спросили, куда подевались некоторые работники «Промы». Пару раз перезванивали менеджерам, интересовались покупателями, исчезнувшими после увольнения сотрудников, которые вели их дела.

К вечеру нашли пять верных кандидатов на внесение в черные списки для Чичи. Пройдя в «Проме» ускоренные трехмесячные курсы молодого менеджера, ребята освоились с продажами, нашли постоянных клиентов, а потом свалили на вольные хлеба. Клиенты исчезли вслед за ними.

Жорик приободрился.

– Ясно, откуда конкуренты берутся? – спросил он и тут же ответил: – Выращиваем гаденышей сами. Можно сказать пестуем и лелеем, а они, свинята эдакие, норовят нам насрать, да побольше и поговнистее. Ничего, Чича быстро научит их гигиене бизнеса. Остальные тоже зарекутся натягивать работодателя почем зря. Возмездие будет суровым.

– А как-нибудь по другому можно решить вопрос? – засомневался я в правильности Жориного решения.

– Нет! – отрезал Жора. Потом, заметив как я поморщился, продолжил: – Смотри. Ты вложился в товар, дал рекламу, привлек покупателей. Это были твои расходы. Они, не вложив ни копейки, получили канал сбыта и теперь их забота – взять товар и перепродать дальше. Никаких расходов! А ты четыре раза теряешь деньги!

– Откуда четыре взялось?

– Считай. Первый раз, когда вкладывался в товар и привлекал клиентов. Второй – когда твой клиент ушел. Упущенная выгода – это прямые убытки. Третье, они же где-то берут товар. Надо полагать, у твоих конкурентов. Прибыль у конкурента – это тоже твои убытки. Четвертое – у тебя какие расходы на «Прому»?

– Полтинник.

– А у них никаких расходов. Значит, ты опять в минусе. Ну и как бороться с такой четырехкратной несправедливостью?

– Не знаю.

– Зато я знаю. С помощью другой несправедливости. Ясно? Если они такие умные и хотят конкурировать с тобой по честному, пусть берут на себя такие же расходы, как и ты. Нанимают охрану, например, или сажают на шею атлетов, типа Чичи.

– Понятно, – согласился я вслух. В душе не был уверен в Жориной правоте, но спорить не хотелось. Рациональное зерно в Жориных рассуждениях присутствовало.

Мы накатили еще по рюмочке коньяка, вызвали Карабаса и попросили сгонять в «Терем», чтобы передать список Чиче с указанием выносить склад подчистую. В случае возникновения проблем можно показывать документы из бухгалтерии. Завтра с утра Костя с Севой нарисуют бумажки с итогами ревизии, будто бывшие сотрудники проворовались.

Карабас уехал. Жорик налил себе третью рюмку, но не допил. Вдруг вскочил с места и, вопя «Эврика! Придумал!», умчался в свой кабинет. Я тоже пить не стал, занялся текущими делами. Вот так я не заметил, как в компании «Прома Импэкс» началась новая эра.

Жорка раскрутил блестящую махинацию. Наутро он отправился прямиком к Вадиму и полдня совещался с ним. Потом примчался к Маше с заданием разместить везде, где можно, рекламный модуль с текстом: «Кредиты для ТОО на развитие. Быстро! Недорого! Конфиденциально!»

Через неделю в «Ватрушку» потянулись мелкие коммерсанты. Предоставляли документы, открывали счета и получали немного денег. Если через три месяца дела у коммерсанта ладились, то есть по расчетным счетам туда-сюда гонялись рубли и доллары, в дело вступал Чича. Выезжал с бригадой к коммерсанту и тактично интересовался, не испытывает ли какие трудности многоуважаемый клиент «Ватробанка». Мол, все кредитуемые для нас как дети родные, готовы каждого лелеять и холить. Правда, небезвозмездно, то есть за доляшку с оборота. Оповещенные Вадиком атлеты хорошо представляли бухгалтерию клиента и речь вели о вполне конкретных суммах. Если же заемщик пытался отбрыкаться от навязываемой опеки, канва беседы менялась: мол, дорогой товарищ коммерсант, имеем сомнения в возврате кредита. Мы – люди маленькие с мозгами невеликими, но со стальной мускулатурой. Защищаем свои инвестиции, ничего личного, только бизнес. Короче, хотим следить за процессом. Иначе стукнем в лоб и все отнимем, имеем право!

Почти все заемщики соглашались на Чичину опеку и ежемесячно платили оброк – десять процентов от прибыли, посчитанной ватрушкинскими бухгалтерами. Некоторые отчаянные парни отказывались сажать на шею очередных дармоедов. В этом случае Чичины атлеты забирали товар, у парней тут же возникали задержки с выплатой процентов по кредиту. Через месяц Чича на совершенно законных основаниях отнимал абсолютно все – квартиры, машины и прочие ценности, обозначенные в качестве залога по кредиту.

От Чичиной опеки могли избавиться только серьезные люди, но такие услугами «Ватрушки» не пользовались. За льготными, почти дармовыми кредитами обращались рисковые бизнесмены с легким отношением к жизни и отчаянным желанием заработать миллион. Получалось у них плохо. Как правило Чича с бригадой выжимал из них все, а в «Проме» до кучи к полусотне имеющихся отделов добавился риелторский.

Нагрузка на Хрякинский склад удвоилась, а потом случилось небольшое чудо: в декабре он опустел. Поводом для скромной радости – весь товар продан! – было мое летнее безделье. В июле, от нечего делать, я насчитал в алкогольном прайс-листе шестьсот пятнадцать позиций, составил, как учил Жорик, матрицу и все зависшие в «Ватрушке» деньги отправил на оплату предновогодних поставок. Закрыл абсолютно все позиции. Памятуя о предстоящем новогоднем ажиотаже, заказал и проплатил алкоголь с кондитеркой в два раза больше нужного. Оказался стотысячекратно прав. Ура! На «Прому» рухнул вал покупателей из регионов, которые брали не по ящичку того-сего, а сразу фурами. Склад в середине декабря опустел, и менеджеры занялись тем, что начали скупать товар у других московских оптовиков. Случилось открытие, потрясшее меня и Юрика до глубины души. Оказывается, можно, ничем ни рискуя, покупать в Москве тот же самый польский алкоголь и перепродавать его за три-четыре дня с десятипроцентной наценкой.

11 - в январе мы решили

январь 1995г.

В январе мы решили раздробить отдел продаж, потому что работать по- прежнему было невозможно. «Прома Импэкс» напоминала растревоженный муравейник. Полсотни менеджеров, занимавшихся всем на свете, эффективному управлению не поддавались.

После хорошей коллективной пьянки в «Тереме» рабтников распустили на новогодние каникулы. Я и Юрик засели в кабинете и начали чертить квадратики со стрелочками. Создавали новые отделы, сначала на бумаге, а потом – в реальной жизни.

Самых толковых менеджеров мы переквалифицировали в закупщиков. Поручили приобретать товару московских оптовиков, исходя из потребностей региональных потребителей. Возможности «Ватрушки» позволяли оперировать суммой в сотни тысяч долларов. Вадик, опухший от безнала, заверил, что в любое время дня и ночи предоставит безналичный кредит на любую сумму, хоть на миллион. Условие одно – вернуть деньги в течение месяца без процентов, но в наличной форме. Исходя из вышеуказанного, мы скупали товар оптом по безналу и продавали в регионы за наличку. Менеджеров, свободных от закупок, пересадили на обзвон всех уголков необъятной Родины. В некоторых из них водились деньги, надо было выяснить – в каких. Причем, памятуя о разросшейся Чичиной бригаде, мы смело предлагали товар на реализацию.

Завертелось новое направление, сначала со скрипом, потом весело и радостно. Кому-то из московских оптовиков нужно было отдавать кредит, либо срочно понадобилось закупаться и прочее. Все знали, что «Прома» скупит любой товар и деньги заплатит сразу, правда по безналу и с грабительским дисконтом. Промовские закупщики ухмылялись: «Не нравится – торгуйте сами на рынке или дайте нам на реализацию. Деньги через месяц.» В регионах было ровно наоборот. Как только появлялся дефицит чего-то – все знали, что надо ехать в «Прому» и затариваться под завязку. Деньги можно вернуть потом.

Расширение ассортимента происходило исключительно с Чичиной помощью. Пошла волна товаров, отобранных у ватрушкиных должников. В начале девяносто пятого выяснилось, что «Прома импэкс» может вообще ничего не покупать за рубежом. Путчистские деньги позволяли гонять товар со склада продавца на склад покупателя без заезда в Хрякино. Даже если продавец и покупатель знали друг друга, договориться они не могли. Одним нужны были деньги сейчас, другие могли рассчитаться только через месяц.

Весь март девяносто пятого я анализировал Чичину маркетинговую деятельность, высчитывал, какие направления оказались прибыльными, какие убыточными, попутно наводил порядок в оффисах. Арендовал еще десять кабинетов и произвел пересадку. Отдел импорта сократил, отдел закупок перенес на четвертый этаж «Металлснаба», на третьем оставил только отдел продаж. На втором этаже разместились бухгалтерия, отдел маркетинга и прочие службы. Как только разобрались с отделами, примчался Жорик с командой:

– Кончай табуретки двигать! Пора оборудование завозить.

– Какое?

– Фасовочное и разливочное. Ну и типографию какую-нибудь.

– Зачем?

– У нас в Хрякино завод простаивает. Будем оживлять. Если просечем фишку, так же поднимем остальные. Главное понять, как это делается.

Весна ушла на подготовку и создание производственного отдела, возглавить который вызвался Павел, вернувшийся с вольных хлебов. Он всю зиму мотался в Польшу, возил оттуда спортивные костюмы и в итоге пресытился челночным бизнесом. Как знатока тамошних нравов, мы тут же отправили Пашу в Катовице на закупку бэушного оборудования по производству газированных вод.

В середине апреля Павел с помощью хрякинских мастеров, вызванных из бессрочного отпуска, установил и наладил разливочную линию. Мы закупили фуру сиропов и начали разливать «Прома-колу».

Через месяц в Хрякино шкворчали-фырчали-скрежещали еще три цеха.

В одном бодяжили из отходов Хрякинской нефтебазы моторное масло и разливали по канистрам. Канистры штамповали в соседнем цехе, где установили вывезенный из Познани пресс по производству пластиковой тары. В третьем цехе мы наладили печать этикеток на подубитом «Ромайоре».

Сразу после первых продаж Жорик заглянул в отчеты Пашиной деятельности и вздохнул: «Поздно фишку просекли. Вот где настоящие бабки! Пятьсот процентов прибыли в легкую поднимаются.» У меня же добавилось хлопот с документацией на производимую продукцию.

Как-то совсем буднично, в перерывах, я защитил диплом на твердое «хорошо». Факт его получения в памяти отразился слабо. Кажется, заехали с Юриком и Павлом в какой-то шалманчик и там напились. С утра, как ни в чем ни бывало, вернулись к своим делам. Проблем скопилось выше крыши.

По прошествии полутора лет после знакомства с Жориком, дела наконец двинулись дальше спекуляции. Факт не очень радостный, потому что я оказался совершенно не готов к такому обороту. Бизнес, как рубашка на растущем ребенке, расползался во все стороны и трещал по швам. Я опять ничего не успевал, пришлось вернуться к прежнему двенадцатичасовому графику работы. Кое-как разобравшись с производственными проблемами, переключился на другую – оплата труда.

Если платили менеджеру мало – он начинал химичить, чтобы прикарманить часть прибыли. Если платили много – он считал, что жизнь удалась и прекращал работать. Что лучше? Вор или бездельник? К производственно-финансовым задачам добавлялась кадровая. Теперь я следил за кадрами тоже. Штрафовал и премировал, снижал бонусы и поднимал, привязывал зарплату к доходам компании и отвязывал. Оборот «Промы» подползал к пятнадцати миллионам долларов, голова шла кругом, у меня ничего хорошего не получалось.

Жорик наблюдал за моими суматошными приказами и хихикал. Мол, Песков самый большой лошарик из всех его знакомых и ничего не умеет, даже руками водить. Другие справляются на раз и с бабским коллективом, и с деньгами в десять раз большими, тот же Пиночет, например. Это Жорик переименовал Вадика из Путчиста в Пиночета, уж не знаю за какие заслуги.

Я лишь устало вздыхал. Да, я лузер.

12 - ничего в моей жизни не менялось

июнь 1995г.

Ничего в моей жизни не менялось. Где-то в начале лета Жорик ворвался в кабинет со словами:

– Кончай репу морщить! В субботу едем отдыхать на дачу к Чиче. А сегодня бухнем в «Теремке».

– Слушай, надоело уже в «Тереме» бухать.

– Ну, поехали в клуб модный.

– Какой?

– Дали наводку. Куча позитивных безотказных телочек!

Мы отправились куда-то в центр, к Парку Культуры.

За дорогой я не следил, очнулся у толпы, тусовавшейся возле какой-то подворотни. Мимо развязной молодежи, мимо суровой охраны мы проследовали в помещение и столкнулись с пэтэушниками, теми, которые ехали со мной в вагоне. Два года прошло, как я видел их в последний раз. Со слов Жорика, пэтэушники держали ларьки по всей Москве. Однако, вместо того, чтобы заниматься бизнесом, переданным Жорой в доверительное управление, они пропадали в «Ред Зон», «Джампе» и других очагах молодежной культуры.

Жора пожал ребятам руки и начал что-то оживленно то ли спрашивать, то ли требовать. Пэтэушники переглянулись и, отчаянно жистикулируя, похоже, начали оправдываться. До меня им дела не было. Я огляделся и увидел девушку, скромно подпиравшую стену. Подошел к ней, чтобы пригласить к общению, но ничего не получилось. Девушка скользнула снизу вверх по моей фигуре и отшила. Как именно – я не расслышал. Очень громко грохотала музыка. Мне почему-то вспомнилась Регина. Оп-паньки! У меня же денег вагон. Теперь что не в порядке?

Подскочил Жорик, проорал: – Ромка! Их тут бригада целая, а ты умудрился к мамке подкатить! Она у них смотрящая. Договариваться с обезьянками надо напрямую. Тебе какую?

Я пожал плечами. Жорик отошел куда-то за колонну и вернулся с двумя девчонками. С одной из них я поехал домой, не совсем представляя, как надо понимать Жоркино напутствие: «Оплачено по полной. Олл инклюзив».

В семь утра испытал разочарование.

Вручив Полине сто долларов «на такси» и выпроводив восвояси, я сварил кофе и поудобней устроился в кресле, дожидаясь приезда Карабаса. Похлебывая обжигающий напиток, я размышлял, что на протяжении двух лет вкалываю по двенадцать часов в сутки и по-прежнему ничего, кроме платного секса, не имею. В голову полезла старая песня о милой девушке, свиданиях, цветах, кино и прочем. Ничего такого у меня по-прежнему не было, и как подступиться к решению проблемы я не представлял. Прогулки ни к чему не приводили, посещения клубов заканчивались покупкой очередной бляди. Может, объявление дать в газету? Ну почему я такой урод? Что делать?

Ответ искал долго, до тех пор, пока в дверь условленным «тра-та-тра-та-та» не позвонил Карабас. Пора на работу!

В моем кабинете сидел Жорик с десятком листов, испещренных каракулями. Уступая место за столом, Жорик сообщил, что с утра изучил деятельность «Промы импэкс». Резюме краткое – нас спасают только Чича и Паша. С торговлей творится полная ерунда. Темпы роста продаж мизерные – это раз. Менеджеры получают зарплаты ни за что – это два. Самые толковые сваливают из конторы и перебегают к конкурентам – это три. Свои конторы, мерзавцы, не открывают, потому что Чичи боятся, а вот сдаться конкурентам за двойную зарплату рады всегда. Непорядок. Ноги им переломать что ли?

– Ломать ничего не надо, – возразил я.

– А что делать? Знаешь как положить конец благотворительности?

– Не знаю. Но давай решим вопрос без Чичи. Он и так уже стал невыносимым. Не знаю, на чем он сидит, но крыша у него съехала.

– Да уж. Башню Чиче основательно подбило. Пора его стаскивать с быстрых. Ладно, созывай народ. Вчера, пока наблюдал за бригадным подрядом у блядей, пришла одна идейка.

Всех менеджеров, шестьдесят два человека, через полчаса собрали в холле. Жорик начал речь. Сначала констатировал факт, что все мальчишки взрослые, не бараны, пастух не нужен. Потом озвучил решение – реорганизовать компанию «Прома импэкс» в торговый дом. Будет создано двадцать шесть компаний. Во главе двадцати четырех встанут начальники отделов. Двадцать пятая компания, управляющая, будет называться «Торговый дом Прома». Директором туда назначается Юрий Шако. Двадцать шестая компания «Прома инвестментс» будет аккумулировать прибыль с торговли и вкладывать в покупку предприятий. Директор Роман Песков, прошу любить и жаловать!

Зачем торговому дому нужны полудохлые предприятия, разбросанные по далеким райцентрам, никто не спросил. Всех интересовало, как будут сливать отделы в компании – это раз. Как будеть оплачиваться менеджерский труд – это два.

Жорик объяснил, что принцип слияния прост – по близости рода деятельности. Отдел бытовой техники сливается с отделом электроники, канцтовары с сувенирами, посуда с бытовой химией и так далее. Директором назначается тот, у кого высшие показатели по продажам. То есть, человек, который лучше работает. Это такой бонус за отличный труд. Все шестьдесят два менеджера становятся акционерами, получают десять процентов акций подотчетной компании и управляют ее активами. Если нужны дополнительные деньги – идут в «Ватрушку» и подписываются на кредит у Пиночета. Каждой компании Пиночет предоставит кредитную линию в размере месячного оборота. Кидалова не будет. Чичу никто из директоров не увидит до тех пор, пока не начнет куролесить и наносить преднамеренные убытки. В общем, менеджерам предоставляется полная свобода действий и получать будут уже не зарплату, а часть прибыли.

Менеджеры немного подискутировали с Жорой. Например, кому-то доставалась компания с миллионным оборотом, а кто-то торговал приспособлениями для дачи, товаром сезонным и не самым нужным.

Жорик принял простое решение. Отделы, чья прибыль маленькая и нестабильная, объединяются с более успешными. После часа прений в холдинг вошло девятнадцать компаний, которые занимались всем на свете. Менеджерам зафиксировали зарплату в пятьсот долларов. Дивиденды пообещали платить ежеквартально. Пошумев для порядка еще с полчасика все довольные разошлись по рабочим местам.

13 - c моих плеч свалилась гора проблем

июнь - декабрь 1995г.

С моих плеч свалилась гора проблем. Теперь все, что нужно было делать – это смотреть в платежки и считать деньги, перечисленные Торговым домом в «Прому инвестментс». Потом я давал указание, чтобы напечатали платежку и переправили поступившие средства на Жоркин филиал куда-то в прикаспийские степи. Чем занимался филиал – неизвестно. На счетах «Промы Инвестментс» я оставлял десять процентов. Первый месяц работы по-новому подвел убедительный итог – семьдесят тысяч долларов осталось на счету, шестьсот тридцать ушло в Калмыкию. Столько прибыли «Прома Импэкс» никогда не приносила.

Дела пошли веселей. К концу года реорганизация завершилась грандиозным переселением. «Торговый Дом «Прома» занял все помещение «Металлснаба». Никого кроме нас в здании не осталось. Последний сторонний арендатор съехал 29 декабря. Правда, для этого пришлось пожертвовать Николаю Петровичу, директору «Металлснаба», долю в кафе, открытом на первом этаже. Нам было не жалко.

Тридцатого декабря по установившейся традиции мы всей компанией отмечали Новый год.

« Для рядовых сотрудников сняли пансионат, пусть веселятся. Выезд сегодня вечером, ровно в шесть. Всех лично обзвони и предупреди. Ясно? Дальше. Сообщи директорам, что боссы начинают праздновать отдельно. Сегодня в «Тереме» для них организован банкетик. Начнем отдельно от коллектива, в пансионат подтянемся завтра своим ходом, – с утра шумел Жорик, усаживая за телефон секретаря Иду. – Понятно? Не перепутаешь? Ладно, схожу порадую пацанов. Имеют право отдохнуть!»

Действительно, имели право. Полгода директора пахали как проклятые шесть дней в неделю, разбираясь с запутанным наследием старого и попутно создавая новое, хотелось верить, более понятное. Со слов Юрика, назначенного старшим за реорганизацию, они ни разу не отдохнули, не перевели дух, а потому имело смысл встряхнуться.

Когда директора компаний собрались в моем кабинете, создалось впечатление, будто их так много, что кое-кто остался в коридоре. За истекшие полгода я отдалился от оперативных проблем. Большую часть времени тратил на документацию. Система учета поступающих товаров по-прежнему оставалась запутанной. Сущим адом оставался импорт из Европы: проблемы с черной, серой и белой растаможкой, скачки курсов марки, лиры и доллара. Сюрпризы законодательства и закидоны правительства тоже не придавали стройности Промовской бухгалтерии. Одна и та же позиция в прайс-листе в разные дни недели имела разную себестоимость. Голова шла кругом.

Точно! Надо встряхнуться!

В «Терем» поехали по старой памяти на «Икарусе».

Разместились в левом зале. Когда расселись за столами, оказалось, что нас немного, четверть сотни. Хм. В моем маленьком кабинете имел место визуальный обман. Впрочем, расширять кабинет смысла не имело. Я за три прошедших месяца не устроил ни одного совещания. Только общение с бухгалтерами и юристом...

14 - застольное веселье

30 декабря 1995г.

Застольное веселье приблизилось к высшей отметке часа через три. Всем стало хорошо, душа требовала полета, но девчонок среди нас было две – Марина и Лена. Ребята не растерялись, рассредоточились по ресторану. Кто-то заказал вип-зал, чтобы сгонять партию на бильярде, кто-то занял место у барной стойки рядом с прекрасными незнакомками. Жорик скользнул взглядом по окружающей обстановке, хмыкнул и направился к лестнице. Там вдруг поросенком завизжал: – «А-а-а, старая калоша Калкин!» Кого он мог обнаружить здесь? Однако Жорик уверенно устремился к столику под лестницей, где восседал холеный европеец с юной дамой того же импортного замеса. Иностранец тоже узнал Жору. С радостными междометиями обнял его и, не обращая внимания на спутницу, начал что-то рассказывать Жоре, потом спрашивать, отвечать...

Когда в их вечере воспоминаний был взят тайм-аут, Жора привел иностранца к нашему столу и усадил рядом со мной. Иностранец при ближайшем рассмотрении оказался импозантным дядькой лет пятидесяти с хвостиком, похожим одновременно на Ширвиндта с Державиным. По нему, по его манере держаться сразу узнавалась заморская птица высокого полета.

– Знакомься, Рома. Мой старый друг мистер Калкин. Или герр Калкин?

Калкин улыбнулся и на чистом русском, слегка грассируя, сказал:

– Скорее герр. У меня сейчас дом в Гамбурге. Европа попроще для житья и поприятнее, чем Штаты.

– А может тебя лучше называть ребе Калкин? – захохотал Жора. – Ты же, кажется, в Израиль уезжал, к милой тетушке?

– Уезжал, – согласился Калкин,– но не доехал. Промахнулся с пересадкой, остался в Вене. Хотел потом на Брайтон-Бич махнуть, не вышло. Теперь живу среди антисемитов, ты же знаешь. Меня всегда тянет на подвиг. Я приучен отвечать за все на свете. Как это в песне? «Если в кране нет воды, значит выпили жиды!». А в Израиле, сам понимаешь, виноват сантехник и больше никто. Подождите секунду, я сейчас.

Калкин встал и вернулся к заскучавшей спутнице, нервически поглядывавшей в нашу сторону. Он прошептал ей на ушко пару слов. Дама вспыхнула, передернула плечиками, сверкнула огромными рассвирепевшими глазами и пересела за соседний столик, куда ее зазвали два брюнета с оттопыренными карманами.

Калкин, помахав ей ладошкой «бай-бай, бэби», довольный вернулся к нам:

– Отослал соску подальше. Дружба сильнее любви.

– Особенно продажной, – подтвердил Жорик. – Сам-то чем занимаешься?

– Да всем понемногу. Пригрел одного старичка, бывшего замминистра. Консультантом у меня работает. Катаюсь с ним по регионам, размещаю заказы. Он всех директоров знает. Сам понимаешь, заводы сейчас простаивают. Можно по дешевке всякую дрянь заказывать и гнать на экспорт.

– Хм. Интересно. Есть мыслишка посотрудничать в обозримом будущем. У нас тоже заводики есть. Не в собственности, конечно; мы там акционеры, – проскороговорил Жора, выдохнул в сторону и опрокинул очередную рюмку водки. – Скупаем доли в предприятиях, но беда в том, что системы нет. Непонятно, куда двигаться.

Я с удивлением услышал, что Жорику непонятно куда двигаться. Мне он толковал, что заводы обязательно принесут прибыль, но потом, а пока надо брать то, что плохо лежит.

Хм.

Жорик продолжал:

– Эх, хорошо водка потекла. Однако голова уже не та. Давай созвонимся завтра. Вот наши телефоны. Давай сюда свой, пока не окосели окончательно. Уж я-то тебя, алкоголика старого, знаю. Давай, давай, не жмись. У нас сегодня праздник. Итоги года обмываем. А ты, Рома, чего не пьешь? Первый раз живого капиталиста видишь? Ерунда, еще не то будет. Давай наливай и опрокидывай. Вот молодец, а закусывать не надо, успеется.

Мне, несмотря на хмель в голове, стало интересно, что за интурист такой Калкин и какие могут быть общие дела. Жорик, улучив момент, когда Калкин удалился по малой, пояснил:

– Подробности узнаешь завтра, а пока доверься Калкину. Калкин – это голова. Никакой он не интурист. Он из совка с восемьдесят седьмого года, может на пару месяцев отлучался в общей сложности. Бизнес у него здесь потрясающий. Он за восемь лет заработал на России семьсот лимонов долларов. Говорит, добью до арбуза и уйду на покой. А ведь нищим эмигрантом был до перестройки.

– А мы тут при чем со своим холдингом?

– Эх, Ромыч. На спекуляции уже не подняться. Нужен системный подход, а Калкин в этом понимает. Ты же знаешь, у меня с идеями туго. Энтузиазма до хрена, но в голове бардак. А вот если Калкин нам чего подскажет, замутим новое направление. Ну и мы ему сгодимся, я знаю. Завтра обсудим детали и вперед, – Жорик еще раз махнул водки из рюмки и продолжил. – Этот мир суров и надо принимать его таким, какой он есть. Давай выпьем за волчьи законы капитализма, чтобы потом никого не жалеть. Нас никто не пожалеет. Главное – чтоб деньги не кончались! Без денег ты никто, а с деньгами – счастливчик и… этот… как его? Тьфу! Наливай! Эх, надо все-таки Чичу на Калкина натравить. Обязательно.

Я посмотрел на довольного пьяного Жорика и понял, что, может быть, деньги счастья мне не принесут, но два года жизни без очевидных проблем я уже получил. Жизнь с деньгами была лучше, чем жизнь без денег. Тут он прав.

Меня кольнуло в мозжечок. Какая-то вспышка привиделась. Какой-то огонек примерещился.

Огонек мерещился всю неделю, пока Жорик разбирался с Калкиным и его консультантом. Разбирательства прошли в лучших Жориных традициях. Сначала он вынюхал, где располагается оффис Калкина. Потом вышел на Виктора Олеговича, старичка, катавшегося по стране и размещавшего калкинские заказы через знакомых. Жорик в один момент перевербовал старика и трудоустроил в специально созданную компанию «Прома Кемикал» на пост вице-президента. Виктор Олегович работал на Калкина за две тысячи долларов фиксированной платы. Жорик с ходу обязался платить в пять раз больше плюс десять процентов от прибыли.

С конца января Жорик начал ездить по стране вместе с новоявленным вице-президентом. Виктор Олегович знал дело туго. Я опять безвылазно просиживал в кабинете, не справляясь с кипой бумаг, разраставшейся на моем столе. На этот раз пришлось разбираться в хитрых схемах, придуманных Жорой. Виктор Олегович оказался деятелем не промах. В химическом машиностроении он знал всех потребителей и теперь объезжал знакомых с предложением загрузить простаивающее оборудование заказами.

Весь февраль мы заключали договоры о совместной деятельности компании «Прома кемикал» с десятками региональных химпредприятий. Параллельно заключались договора поставок с десятком других контор, на этот раз наших собственных. Жорик зарегистрировал около сотни компаний на левые паспорта, которые у Пиночета не переводились. Компании предназначались для разных целей и, чтобы не запутаться в предназначении, ранжировались следующим образом:

– если в названии конторы присутствовала буква «Б» – левая фирма, потенциальный банкрот, ни копейки, ни цента на счету. Никаких платежей через эту контору не проводилось. Только оформлялись договоры о сотрудничестве, намерениях и прочем, а также гарантийные обязательства и другие никчемные бумажки.

– если в названии конторы присутствовала буква «Ф» – контора тоже левая с задачей перегонять деньги со счета на счет. При этом компаний с одновременным наличием букв «Б» и «Ф» у нас не было.

– если в названии конторы присутствовало сочетание «про» – белая фирма, платящая налоги, существующая официально, без косяков и висяков.

Это были три полюса промовской бухгалтерии. Между ними болтались десяток контор с какими угодно названиями, но без «Б», «Ф» и «Про».

Теперь я сидел и рассматривал платежи, кто куда чего отправил и зачем. Денежки гонялись между ООО «Финист», ООО «Топфин», ЗАО «Форвард» и десятком других, зарегистрированных в Ингушетии, Калмыкии, на Алтае и даже в далеком поселке городского типа Тура, недалеко от мест, где мотал срока огромные Иосиф Виссарионович. Кстати, тамошние финансисты, звавшие на охоту, уверяли, что до Туруханска раз плюнуть! Всего час лету.

15 - в начале марта

март 1996г.

В начале марта начались жуткие головные боли. Врач посоветовал завязать с выпивкой. Я послушался. Боли не прекратились. Особенно сильными они были 9 марта.

Проснувшись около пяти утра, я чуть на стену не полез от ощущения, будто голову сунули в слесарные тиски и теперь череп испытывается на прочность. Последствиями корпоратива такое быть не могло, ибо ничего кроме сока накануне не пил.

Я три часа бродил по квартире, не находя места, где можно безболезненно прилечь, присесть или притулиться. Попутно искал и не мог найти рецепт на препарат, который пару дней назад мне помог. Еле дождавшись Карабаса, попросил отвезти меня в больницу. Как потом расскажет Жорик, смена маршрута меня спасла. Вместо обычных двадцати минут на дорогу ушло десять. У ворот больницы я потянул за дверную ручку и увидел себя со стороны, с высоты птичьего полета: узкая дорожка с бегемотообразным «Мерседесом», взрыв из-под багажника, проем задней двери, откуда вылетаю я, лечу метра три, врезаюсь в продуктовый ларек. Все! Темнота!

Очнулся я в больнице, второй раз за два года. Рядом сидел Жорик в белом халате, накинутом на плечи. Говорить я не мог. Все тело было забинтовано и казалось онемевшим, лишенным осязания. Я не чувствовал себя. Сквозь мутную пелену видел Жорика и слушал, как тот рассказывал про обуявший его испуг. Час назад был информирован секретарем и вот, примчался. Уф, обошлось!

Так же внезапно, как появился, Жорик исчез, умчался по делам. Рухнул конкурирующий с нами «Торговый дом Эрлан», руководство сбежало, есть возможность поживиться. Я, забинтованный на манер мумии, о делах не думал. Больше интересовал смысл происшедшего со мной. Казалось, что жизнь не определена Жориком. Он дает направление, а я принимаю решение – двигаться в ту сторону или нет. Додумать не получилось. Меня накрыл невыносимый приступ боли. Я попытался закричать и потерял сознание.

Валяясь в больнице, я голову сломал размышлениями, начатыми в первый день пребывания на больничной койке. Соображалка скрипела медленно и, чтобы придти к какому-то знаменателю, я начал ставить плюсы и минусы в воображаемый листок достижений. Минусов было мало. Плюсов не было вообще. Стало совершенно ясно: почти три года потрачены впустую. Я по прежнему не знал, чего хочу, и по прежнему не получил то, о чем мечтал. Зато начал понимать разницу между «хотеть» и «мечтать». Она определенно существовала, интуитивно ощущалась, но описанию словами не поддавалась. Погрузиться в философско-лингвистические дебри полностью не получалось из-за сильных болей.

Через две недели после взрыва примчался Жорик с фотографом и, усадив меня на кровати с надетым поверх пижамы костюмом, скомандовал:

– Чииз!

– ?

– Новый загранпаспорт делать будем. У тебя рожа покорабяна малость. Через границу со старым паспортом не пустят. А так все нормуль будет.

– Какая граница? – промычал я, но услышан не был.

Черт! Я был весь разрезан, иссечен, обожжен и еле шевелил языком. Юрик, регулярно навещавший меня, рассказал, что когда «мерин» остановился напротив больницы, раздался взрыв и я вместе со стеной огня врезался в соседний ларек. Ноги и спина обгорели, а лицо – нет. Повезло. Воткнулся головой в прохладительные напитки, которыми меня, горящего, залило. На пару метров левее – и все, шашлык! Левая витрина была заставлена крепким алкоголем.

Только сейчас до меня дошло, что я обгорелый, порезанный, нуждаюсь в пластической хирургии. Первичную помощь оказали местные доктора, остальное, как заверил Жорик, надо поправлять у пластических хирургов. Лучше – заграницей. Еще лучше – в Голливуде.

Под ложечкой радостно засвербило: «О! Голливуд!» Последние три года у меня было две простых забавы – секс и просмотр видака. Если с сексом было все понятно, чистая физиология, то видео навевало мысли. Какие именно – понималось смутно, но факт, что оптимистические. Голливудские гуру целлюлоида и VHS учили меня – вот так жить надо. Учись!

Прекрасно, что появилась возможность пройти учебу на месте. Плохо, что меня выворачивало от боли. В ночь после радостной вести о лечении в Лос-Анджелесе, я стонал оптимистично. Мне снились розовые кабриолеты и белоснежные виллы с синими бассейнами на берегу океана. Девицы почему-то не снились. Джулия Робертс и Шерон Стоун промелькнули где-то в компании с Майклом Дугласом и все. Я махнул рукой: «Найду помоложе!» и проснулся от испуга, что будущая поездка в Голливуд тоже приснилась.

Нет. Жорик за неделю выправил загранпаспорт, съездил вместо меня на собеседование, помахал там оплаченными счетами за лечение и получил визу. Рассказывал потом, что пендосы впечатлились числом нулей на счетах. Им такие суммы только во снах виделись.

В день отлета Жорик приехал в больницу не совсем трезвый. Предупредил, что опять назревают проблемы. Есть желающие поджарить меня вторично. Источники надежные, врать не будут. Очень хорошо получается, что я сваливаю из Москвы.

Жорик минуты две в привычном стиле побурчал про отморозков, потерявших нюх, краев не видящих и прочее. Потом упомянул склад с бижутерией, который вынесла Чичина бригада полгода назад. Я не сразу вспомнил, что речь идет о барахле, как-то привезенном Чичей в Хрякино. Этот жалкий ширпортреб не мог продаться никак, пришлось скинуть оптом за ту же пятерку, которую отдали Чиче. Надо же! Хозяева этой дребедени вычислили, куда попал груз и ступили на тропу войны.

В общем, резюмировал Жорик, Чича со своими бивнями сейчас будет разбираться с лихими галантерейщиками. Меня же завтра со всеми мерами предосторожности транспортируют в «Шереметьево-2». Медработник, который будет сопровождающим в Лос-Анджелесе, уже нанят на работу и сидит за дверью. Там же сидят два мента, которые доставят нас в «Шереметьево». В общем, счастливого пути, ни пуха, ни пера! Домой можно вернуться, когда уляжется дым сражений.

– А может, лучше вернуть деньги коммерсантам, которых Чича выставил, и тихо-мирно жить дальше? – спросил я для проформы. Знал, что ответ будет отрицательным, но все равно интересовался возможностью мирного решения вопроса: – Ведь это мы не правы. А ребята хотят справедливости.

– Правы мы или нет, не важно. Им не надо было сопли размазывать, когда их склад Чича выносил. Решили заняться бизнесом – будьте готовы к наездам и умейте решать вопросы. Ввязались в бизнес – защищайте свои интересы. А взрывать человека – нет такого закона. В общем, каленым железом будем дурь из них выжигать.

17 - сразу по прилету в Москву

июль 1996г.

Сразу по прилету в Москву Жорик предложил новое занятие – инспектировать предприятия, в которых мы имеем акции. Виктор Олегович раскрутил химический проект на ура, теперь надо самим ввязываться в бой, поднимать собственные предприятия… ну, то есть те, в которых мы акционеры. Но сначала, скомандовал Жорик, заканчиваем попугайничать. Яркие пиджаки отправляем на помойку. Взамен наряжаемся в темный костюм и скромный галстук. Также неплохо было бы подобрать очки для солидности. Жорик объяснил перемены в облике следующим образом:

– Тебе скоро двадцать пять, а выглядишь как пионер. Как ты собираешься общаться с директорами предприятий?

– Я вообще не собираюсь с ними общаться.

– Нет, так не выйдет. Ты читал отчет за полгода?

– Да, «Прома кемикал» показала лучшие результаты.

– Нет, Рома. Лучшие результаты показал наш цех моторного масла.

– Там же немного, тысяч сто всего.

– Смотри на результат по соотношению вложенные средства – полученная прибыль. Мы туда вложили полтинник, и через три месяца подняли сто пятьдесят. Так что, теперь занимаемся производством. Со спекуляцией все, кирдык. Чича не может быть нашим локомотивом. У него прибабахов по пиночетовским делам хватает. Каждую неделю на стрелки таскается. Надо придумать что-то серьезное. Была бы «Ватрушка» покрупней, может быть вписались бы в какой залоговый аукцион. Завязки есть, но нет главного – большого папы за нами. Придется пылить пока по мелочи.

Я переоделся в скромного делового человека и зачастил на Маяковку. Там в неприметном министерстве заседал давний Жоркин подопечный Геннадий Иванович, который за небольшую сумму в конверте докладывал, где какой заводик плохо лежит, криво акционирован и как можно его отжать под себя. Информацию я передавал Жорику, тот начинал бурную деятельность. Через тех же ребят, что скупали у нас ваучеры тремя годами ранее, он приобретал акции. Пяти процентов было достаточно для захвата предприятия, указанного Геннадием Иванычем. Захват происходил как по писаному, каждый раз одно и то же.

Жоркин кабинет теперь располагался напротив моего. Я видел, как к нему приезжали директора предприятий, обнаружившие нового акционера из Москвы. Более того, Жорик сам предлагал им прокатиться в Белокаменную за счет принимающей стороны. Приезду каждого из них Жорик радовался безмерно, восклицал, заключая в объятия: «Рад видеть, старина! Где пропадал? Как дела?». Водил гостей в рестораны, дарил безделушки вроде ручки «Монблан» или наручных часов «Тиссо».

Через неделю я выезжал к директору с парой тысяч долларов в запечатанном конверте. После обязательной сауны с обслугой в виде ядреных девок на все согласных, мы перемещались в местный гранд-ресторан и там в отдельном зале вели тихий деловой разговор. Я рассказывал, что создается серьезный холдинг и мы очень заинтересованы в сотрудничестве с предприятием, которое может стать жемчужиной в нашей короне. Скупать оставшиеся девяносто пять процентов акций глупо, деньги уйдут непонятно куда. Конечно, мы можем выкупить у директора все его акции, в этом случае деньги попадут куда надо, но это нам неинтересно. Лучше мы будем дружить с директором, а от посторонних акционеров потихоньку избавляться. Деньги на развитие предприятия у нас есть, можем вложить столько, сколько надо. Но мы не совсм дураки, поэтому давайте поступим так: зарегистрируем на нас троих – меня, Георгия и директора – ООО с равными долями. Задача нашей стороны – обеспечить сто тысяч долларов в уставной капитал ООО и двухкомнатную квартиру для директора в Москве. Его задача – незаметно для других акционеров передать новому ООО все активы предприятия по балансовой стоимости.

Таким разумным речам научил меня Жорик. Он же научил и разумным ответам, что бояться ничего не надо. Зарегистрируем ООО с таким же названием как и данное предприятие. Есть ОАО «Красноземскхим», зарегистрированное в Красноземске? Нарисуем ООО «Красноземскхим», зарегистрированное в Чебоксарах. Разница в месте регистрации и в одной букве названия, а результат налицо – предприятию на развитие сто тыщ, директору московскую квартиру плюс треть всех прибылей в карман. На прочие вопросы я не отвечал, улыбался сдержанно и по Жориной указке отнекивался, мол деталями не занимаюсь, мое дело – стратегическое развитие бизнеса, а для всего остального существуют директора и прочие крепкие хозяйственники, которым я делегирую все полномочия.

Директор оставался наедине со своими думами. Впрочем, мне кажется, что думы на первых порах были оптимистические. Что он знал про нас? Какие-то дурачки из Москвы приехали, купили непонятных бумажек, помахали ими, позвали в гости, напоили, накормили, денег дали. Подвох точно есть, но в чем? Директор тужился понять ход нашей мысли, но не представлял, какую пакость могут сотворить свой в доску Георгий Альбертович и молокосос Роман Викторович. «Хе-хе, – наверняка посмеивался каждый директор, думая обо мне. – Молод, как телок, и, похоже, такой же глупый, а уже президент холдинга. Такой салага меня не проведет. Попрошу-ка я квартиру для начала, трехкомнатную в центре. А там видно будет».

Это было начало конца. Отнятые Чичей квартиры на балансе «Ватрушки» не переводились. Ушлый Жорик прописывал там каких-то непонятных людей, потом выписывал, потом мутил всякие фокусы с БТИ и переписывал одну из квартир на директора. Я раз в месяц отвозил очередную тысячу в конверте, оформлял документы на ООО и наблюдал, как переводится туда заводское имущество. Цены были смешные, советских времен, когда «Жигули» стоили так, как сейчас один доллар – пять тысяч рублей.

Проходил месяц, второй, третий… завод плавно переходил в собственность ООО и все. Директорское счастье кончалось. Он превращался в жалкого просителя, который сидел на первом этаже в лобби «Промы Холдинга» и ждал, когда его примет Георгий Альбертович. Но таких, пояснил Жорик, немного. Обычно они получали некоторую сумму отступных, после чего им обещали чего-нибудь добавить к пенсии и отстраняли от дел. На завод выезжала бригада, которая состояла из Чичиных бойцов и дядек из финансового депаратмента. Жорик называл их «тонтон-макутами»

Меня немного коробил факт, на который я старался смотреть сквозь пальцы. В «Проме» за время моего лечения бухгалтерия исчезла как таковая. Марину с Леной перевели в «Прому инвестментс» и доверили им общение с налоговой инспекцией. Взамен появился финансовый департамент, возглавляемый двумя хмурыми мужиками с огромными окладами в три тысячи долларов. Вместе с начальником Владленом Григорьевичом и замом Сергеем Павловичем пришло еще полдесятка таких же сумрачных дядек.

Жорик, выцепил их на каком-то секретном предприятии год назад и в мое отсутствие переманил поднимать производство. Мне показалось, что реорганизовать «Прому» в холдинг изначально предложили они. Жорик, как человек творческий, но сомневающийся, проверил работоспособность схемы на клубных шлюшках. Там тоже было что-то типа холдинга с управляющей компанией и менеджерами-акционерами, они же валютные путаны.

Теперь Владлен с Сергеем занимались заводами. Как я понял, первым делом они вносили изменения в учредительные документы созданного ООО и заверяли их в регистрационной палате. Директор, не ведая того, переставал быть нашим компаньоном. В ООО оставались два хозяина – я и Жорик. Тонтон-макуты выезжали на место, вышвыривали директора из кабинета и начинали рулить производством. Прежнее ОАО, оставшееся без активов, прекращало деятельность и объявлялось банкротом. Мы тут же переставали платить зарплату работникам, переставали платить за коммунальные услуги, переставали платить поставщикам по предыдущим долгам... В общем, переставали платить за что-либо вообще.

Акционеры шумели, но после общения с тонтон-макутами утихомиривались. Народ с предприятия увольнялся. Поставщики поднимали бучу. Как правило, получалось так, что предприятие должно было за полгода, а то и за год поставок. Никакой управы на нас не было. Мы всех отсылали к обанкротившемуся ОАО, мол, пусть взыскивают с него. В разгар бучи веское слово брал Жорик. Он лично посещал поставщиков и переписывал долги под ноль. Каким образом, это оформлялось документально – непонятно, но я знал, что обнуление обходилось нам конвертом с десятью-двадцатью тысячами долларов. Потом наступал второй этап окучивания поставщиков – вексельный. Обнулив долги, Жорик начинал расплачиваться за поставки векселями «Ватробанка» с дисконтом в семьдесят процентов. Объяснял, что ввиду временной нехватки наличных средств, хочет расплатиться высоколиквидными ценными бумагами. Можно отбить два конца, если не бояться! Поставщики мялись, телились, но выбора не имели. Лично пообщавшись по телефону с Вадимом и получив заверения в легальности векселей, они принимали их к оплате, ожидали даты погашения, ехали в Москву в «Ватробанк» и сталкивались с сюрпризом – недействительным индоссаментом. Вместо положенных букв ООО в векселе фигурировало ОАО, год как обанкротившееся.

По итогам Жоркиных комбинаций получалось, что на протяжении года-полутора завод не имел ни единой статьи расходов. Абсолютно все расходы были сведены к нулю. Три-четыре взятки в несколько тысяч долларов казались мелочью на фоне получаемых прибылей. Мы за пару месяцев отбивали вложенные средства, а потом качали прибыль столько времени, сколько получалось. Пока я и Жорик окучивали поставщиков, финансовый департамент считал выручку, текущую в ООО и прикидывал – не открыть ли клапан. Пора платить зарплату или нет? Если расчеты показывали, что предприятие может выйти на прибыль, мы начинали выплачивать работникам долги по зарплате, в третий раз договаривались с поставщиками, начинали общение с местными коммунальщиками и налоговиками. Если вердикт финансистов был отрицательным, мы готовили предприятие к перепродаже. Дробили активы и продавали по частям.

Как правило, через год после того, как предприятие поступало в управление к нашему холдингу, оно либо переставало существовать, либо начинало пыхтеть и приносить прибыль. В последнем случае Владлен докладывал Жорику: «Санация проведена успешно!»

Схему отъема предприятия за взятки Жорик называл схемой Хантингтона. Что это за исторический персонаж, я не ведал, но Жорик постоянно приговаривал:

– Как говаривал старина Хантингтон: «Если нужно заплатить деньги чиновнику ради хорошего дела, это разумно и справедливо... Если чиновник не хочет совершать добрых дел, пока не получит взятки, это долг порядочного человека – пойти и подкупить его». Рома! Мы с тобой порядочные люди! У нас есть деньги и мы знаем куда их инвестировать – в таких же порядочных людей как мы, в чиновников!

Он издевался. Он был прав.

18 - был второй термин

Был второй термин, который придумал Жорик. Он так и говорил: «А теперь Клинт Иствуд!» И мы знали: «Кто первый нажмет на курок – тот прокурор»

Услышав сигнал «Клинт Иствуд» я вздыхал и отправлялся к Яше, еще одному человеку, найденному Жорой за время моего лечения. Яша был креатурой Всеволода Гавриловича, покинувшего «Прому» зимой. В качестве замены он прислал ветерана частей спецназначения, получившего контузию при новогоднем штурме Грозного.

При первой встрече стало ясно, что Прома получила работника, которого раньше не было – исполнителя, незаметно и с большим запасом закрывшего сложнейший участок работы. Встреча случилась на следующий день после моего прилета из первой командировки и заняла пятнадцать минут.

– Яков Юльевич, прибыл представиться, – сообщил молодой человек, вошедший в мой кабинет без стука. Впрочем, рядом сидел Жорик. Похоже, они договорились, что, как только я появлюсь в оффисе, будем знакомиться.

Я, очумевший после двухнедельного рейда по регионам, переспросил:

– Кто?

Потом перевел взгляд на Жорика, который радостно скалясь доставал из портфеля семисотграммовую бутылку «Джемисона». Меня передернуло.

В Лос-Анджелесском аэропорту мы затарились этим виски под завязку. Полет предстоял долгий. Я нуждался в действенном обезболивающем средстве. Взяли по три литра на брата и не прогадали. Салон, в отличие от рейса из Москвы был абсолютно пуст. Стюардессы, с которыми тут же познакомились, рассказали, что самолеты работают на перевозку в одну сторону. Обратно летят только деловые, у которых на Родине все тип-топ. Мы с Жориком заверили, что у нас и тип, и топ, и даже хлоп.

Сначала распили бутылку за взлет. Потом вторую за знакомство. Потом третью… мне стало хорошо, потом поплохело, потом не помню, уснул. А «Джемисон» мне понравился, употребляли сначала с яблочным соком, потом чистоганом.

Пока я вспоминал с содроганием пятнадцатичасовой трансконтинентальный полет, Жорик махом разлил виски по трем фужерам и провозгласил: «За совместную работу! Чтоб не пропали!»

Яша кивнул: «Не пропадем» и махом влил в себя сто грамм. Поморщился, поставил фужер на стол.

Я внимательно рассмотрел его. Высокий, плечистый, поджарый брюнет с выразительными черными глазами, тонкими линиями лица и какой-то не хищной, а хищнической улыбкой, как у барса, обожравшегося мяса и теперь с улыбкой наблюдающего за снующими вокруг козлятами.

– Да ты присаживайся, – предложив Яше стул, Жорик обернулся ко мне: – У Карабаса крыша поехала после взрыва. Еле откачали. Он на родину вернулся, куда-то в Рыбинск. На богомаза учится, если не врут. В общем, Карабасу аллес капут. Теперь Яша в ответе за твое здоровье.

Я с удивлением выслушал новость. Карабас отлеживался в палате рядом с моей. Он пострадал стократ больше и ему очень сильно повезло, что взрыв случился рядом с больницей. Его кое-как вернули к жизни, продержав две недели под капельницей. Что было потом – я не в курсе, улетел на лечение. Оказывается, Карабас вон чего учудил. Впрочем, за два года, пока он неотступной тенью следовал за мной от порога квартиры и обратно до порога, я убедился, что это незаурядного таланта человек. Только талант был спрятан где-то глубоко внутри. Поэтому не разобрался в нем. Не успел.

Мои воспоминания прервал громкий смех. Хохотали Жорик с Яшей. Я переключил внимание на их разговор. Яша рассказывал:

– …ну да, я семит, но не жидовская же морда. Поржали с комбатом, а на следующий день штурм. Пацаны в роте потом прикалывались, что пока настоящие евреи с чехами Москву пилили, я как русский Ваня на бронике Грозный штурмовал.

– Чего пилили? – переспросил нетрезвый Жорик.

Я перевел взгляд на бутылку «Джемисона» стоявшую на столе только потому, что на донышке оставались полста грамм для меня. Яков сидел напротив с абсолютно чистым взором и растолковывал Жорику:

– Пацаны считали, что этот штурм был показухой для отвода глаз. Еврейская мафия что-то с чеченской не поделила и занесла денег Паше-мерседесу, чтобы он устроил фестиваль песни и пляски с фейерверками. Сами в это время свои дела решали.

– Понятно, – кивнул головой Жорик. – Мы тоже дела решаем, деньги носим, фестивали устраиваем. Но теперь ты будешь не на бронике. Мы не Родина-мать. Мы своих в пекло не бросаем.

– Хотелось бы верить, – улыбнулся Яков. – Только зачем тогда я вам нужен?

– Ну, это… – Жорик вдохнул побольше воздуха, взял в руки бутылку, удивился малости оставшегося, полез в сумку за следующей. Налив себе и Яше еще по сто пятьдесят, продолжил:

– Есть две задачи. Первая наисложнейшая, почти невыполнимая, но я в тебя верю. Так вот. Первая задача – это чтобы с головы Романа Викторовича волос не упал. Вторая попроще. Если кто-то что-то не понимает, надо сделать внушение. Ясно излагаю?

Взгляд Жоры вдруг стал трезвым, стальным, каким-то даже магнетическим, засасывающим в пучину страха. Яша, глядя Жорику глаза в глаза, выдержал положенное время и с легкой ухмылкой ответил:

– Ясно. Только я не по этой части.

Жорик играя желваками, тихо сказал:

– И не надо, чтоб ты был по этой части. Надо, чтобы все знали – нам лучше не мешать. Каким образом ты это организуешь, нам фиолетово, то есть безразлично. Бюджет у тебя будет отдельный, за который никаких отчетов не потребуем.

В отличие от прошлых лет я при жестком разговоре чувствовал себя вполне кошерно. Борьба с негодяями требовала жестких решений. К такому выводу я пришел после двух недель размышлений на больничной койке. Я решил, что реакция на происки врагов должна быть адекватной. Вот только не перегнуть бы палку. Надо точно вычислить подонков, дерзнувших установить взрывчатку под бензобак.

19 - поездкам не было числа

1997г.

Поездкам не было числа. Я мотался из одного конца страны в другой, передавал деньги, витийствовал, раздавал обещания… По моим следам катались тонтон-макуты, которые лихо раздербанивали очередное предприятие, превращая крепкого хозяйственника в жалкого банкрота. Если вдруг возникало противодействие со стороны кинутых акционеров, начинался мордобой со стрельбой, мы проводили планерку, вспоминали молчаливого героя из спагетти-вестерна и ждали, когда очередной чебурах решит проблему.

Я перестал спорить с Жорой о методах присвоения чужой собственности. Теперь меня волновало наше отношение к ней, злое и остервенелое. Мы вели себя как последние браконьеры, убивавшие налево и направо ради шкурки либо рожек.

Меня угнетала действительность за пределами Московской кольцевой дороги. Я побывал в десятках городах и поселках и везде видел одно и то же – большие и малые бантустаны, управляемые самодержцами местного разлива. Я сам вырос в похожих условиях и знал наперед, что вот – местный царь и бог, директор завода, вокруг которого построен городок. Вот глава местной администрации, его правая рука. Вот начальник местного УВД, министр обороны бантустана. Вот пара-тройка ближайших соратников. Вот шут гороховый, равлекающий нас. А вот раскрашенная молодайка, которая развлечет меня, если проявлю интерес к ее вымени. И где-то вдалеке маячил народ. Народ безмолвствовал. Народу было все равно, кто будет извлекать прибыль из его желания работать за нищенскую зарплату, чтобы не сдохнуть с голоду.

Вожди бантустанов встречали меня как богатого чудака из Москвы, грубо льстили и неумело заискивали, пытаясь понять, что я им несу. На словах я нес благополучие и стабильность. В подтверждение добрых намерений приходилось упоминать вслух уральское происхождение и изображать простого парня, равного им по духу. Культурная программа всех поездок была однообразной, как устав воинской службы – переговоры, обильный ужин, сауна на загородной даче с блядями, с утра опять переговоры, потом обед и посошок на дорогу. Где-то через полгода после начала поездок Жорик начал демонстрировать в своем кабинете незатейливое хоум-мейд порно с моим участием. Сложилось впечатление, что каждая бантустанская сауна была снабжена видеооборудованием. Вожди полагали, что в нехорошем случае смогут шантажировать меня скабрезными записями. Их надежды не сбывались. Жорик хрюкал, наблюдая мои упражнения с девками. Я орал, чтоб он выключил видак и отдал мне кассету. Минуты через две после начала просмотра кассета извлекалась на свет божий и растаптывалась каблуками под безудержное ржание Жорика. «Как дети малые, – веселился он. – Ну что за люди! Их банкротят, а они порнуху рассылают куда попало!»

Словосочетание «рассылают куда попало» мне определенно не нравилось, но ничего поделать я не мог. Жорик инструктировал меня четко: «Твоя задача – слепить фраера ушастого и произвести отвлекающий маневр. Пусть думают, что ты у них на крючке. Поэтому пей и веселись без меры, но о средствах защиты типа презерватив не забывай! Запомнил? Как только убедишь их подписаться под наш проект, в бой вступят главные силы.»

Я кивал и вел себя в поездках так, как говорил Жора, за одним исключением – старался не иметь никаких дел с провинциальными девицами. Они, наоборот, пытались любым способым насадить свои прелести на мое достоинство. Видимо, тоже были проинструктированны, Отбиваться от них получалось плохо, особенно после банкетов с неумеренным возиянием. Секс как правило случался унылый и печальный. как заготовка дров на зиму. Плюсом оказывалось то, что больше никто меня не домогался. Компромат был получен; я мог безмятежно париться и думать о том, что в сауне свою мечту не получу. Оправдывал себя тем, что вынужден участвовать в разврате ради пользы дела – ради отвлекающего маневра по всем правилам военного искусства.

Жорик в самом деле проводил захват предприятий как военную операцию. Собственно, это было колонизационной войной. Мы захватывали бантустаны и прогоняли прочь царьков с челядью. Взамен присылали из Москвы наместников, наделенных всеми полномочиями. Если бантустан развязывал партизанскую войну, в дело вступал Чичин карательный корпус. С силовыми структурами бантустана в виде тамошней милиции, договаривались через Анатолия Степановича, за четыре года получившего полковничьи погоны. Последним аргументом в хозяйственном споре был Яша-Чебуратор. Такое прозвище дал ему Жорик, решивший сократить длинное «Повелитель чебурашек». Впрочем, никто Жорин почин не поддержал и Яшу ни в глаза, ни за глаза так не называл. Все придерживались принципа – быть подальше от него.

Моя роль мне совершенно не нравилось, но до бунта дело не доходило. Виной тому прозрение, посетившее меня. Я понял, что оказался командиром небольшого подразделения в войне без правых и виноватых. Моей задачей был захват колоний, получивших независимость после распада империи и не знавших, что со свободой делать. За прошедшие пять лет царьки развалили все, что смогли, и теперь не знали, куда деваться. Тут появлялись мы с зеркальцами, бусами и обещаниями сладкой жизни. Жорик намеренно не совался в крупные города. Шансов зацепиться там не было. Зато чуть подальше, в глубинке открывалось поле непаханое, на котором можно было поднять урожай. Мы его поднимали.

Сначала выкорчевывали как сорняки, местных царьков и вкладывали в бантустан столько денег, сколько было нужно для реанимации нехитрого производства. Загрузив производство заказами, начинали платить зарплаты. Местные жители чувствовали перемены к лучшему. Жизн в бантустане оживала.

Я определенно чувствовал, что несу пользу обществу и на душе становилось немного легче. Подъем производства мне нравился больше, чем спекуляция алкоголем. С другой стороны, за полтора года, прошедшие после взрыва, у меня в мозгах произошла перезагрузка. Я начал с подозрением относитья к людям, знакомым и не знакомым. Наверное от того, что сменился круг общения. Все приятели оставались в Москве, а я мотался по периферии. Общался там либо с теми, от кого зависели решения, касавшиеся «Промы», либо с теми, которые зависели от моего решения. И первые, и вторые хотели денег и ничего кроме денег. Первым я привозил конверты с баксами. Вторые ничего кроме обещаний не получали. Тем не менее постоянно кто-то что-то у меня просил.

Казалось, что за пределами Московской области начиналась передача «В гостях у сказки»: вот приедет из Москвы добрый начальник и раздаст всем счастье. Вся бантустанская элита желала добраться до меня, чтобы ей обломился кусочек халявы. Ничего никому не обламывалось. Я приезжал, рассматривал мрачную действительность из окна автомобиля и никаких мыслей по ее улучшению не имел. Передвигался по давно определенному маршруту – аэропорт, дирекция завода, загородный пансионат. В пансионатах сталкивался нос к носу с третьим типом людей – обслуживающим персоналом.

Девчонки в саунах оказались единственными, кто ничего не клянчил. Нужды совокупляться с ними не было. Я пил пиво, парился, задавал вопросы об их жизни задрипанной и выслушивал одну и ту же историю про больного брата или сестру, которым нужны деньги на лечение. Отвечал на вопросы о Москве. Каждый второй ставил меня в тупик. Что сейчас в Москве в моде? Не знаю. В какие клубы ходишь? Никуда не хожу. Что слушают в Москве? Без понятия.

– Скучно живешь, – резюмировала как-то одна любопытная шлюшка из Красноземска. – Разве это жизнь?

– Ты много знаешь о жизни, – возмутился я и подумал, что девица, не видевшая ничего, кроме красноземских пенисов во всем многообразии, в общем-то права.

Мечты об огромном количестве денег, которые подарят мне свободу и обилие материальных ценностей, завели не туда. Свобода не появилась. Материальными ценностями я не пользовался. Изо дня в день повторялось одно и то же. Менялись только города.

20 - мне жутко надоело

май 1997г.

Мне жутко надоело житие в самолетах и пансионатах. Однажды в мае я взбрыкнул и выцепил Жорика, вернувшегося, как и я, из очередной поездки. С ходу заявил:

– Я истощен и больше не могу. Сколько можно?

– Чего не можешь? – Жорик изобразил искреннее непонимание.

– Ездить столько, столько обманывать.

– А я думал, тебе нравится селянок трахать, – пожал он плечами.

– Жора, я давно там никого не трахаю. Я хочу познакомиться с нормальной девчонкой и нормально жить. У меня эти регионы во где сидят! – я провел ладонью по кадыку.

– Ладно. Поехали, взбодримся. Тут прикольный кабак открыли на Курской.

Мы приехали в ангар, оказавшийся внутри огромным пабом из фильма про «Братьев-Блюз». Подтверждая совпадение, три волосатых мужика на сцене слаженно наяривали ритм-н-блюз. Мы заняли столик в углу, заказали по пиву с мясом, огляделись.

Место мне понравилось. Еще больше понравилось пиво, мягкое и вкусное. Ничего подобного ранее я не пил. Переспросил у официантки название и тут же принял решение – отныне «Мерфис» будет моим любимым сортом. Жорик тоже нахваливал напиток, закусывал стейком и рассказывал, что тридцать заводиков, которые сумели отжать – это серьезные активы. И пусть сейчас прибыли не приносят, вообще, кроме головной боли, ничего не приносят, через пару лет будут стоить сто лямов, если ничего не произойдет. А произойти может все, что угодно. Прошла информация, что рубль упадет. Доллар будет стоить не пять семьсот, как сейчас, а восемь тысяч, или даже девять. В этом случае можем пролететь. Впрочем, пока получается неплохо. Купили дольку, отжали заводик, наладили процесс и скинули с накруткой. В общем, поедем сейчас в салончик, отдохнем, а с утра будем разбираться, что к чему.

Я не хотел никуда ехать. За соседним столиком сидели две нарядные девчонки и косили в нашу сторону заинтересованными взглядами. Мне показалось, что пришел тот час, о котором мечтал. Вот сейчас встану, подойду к девчонкам, отпущу галантную шутку, каламбурчик сочиню, возьму номер телефона…

Полет фантазии прекратился. Я не мог придумать ни единого начала для разговора. За последние три года ни разу не начинал разговор с девушкой первым. Собственно, в предыдущие годы такое тоже редко случалось. Что говорить, если в голове туман из романтических соплей про свидания и…

– Рома! Эй! Ты что, оглох? Смотри, прикольные девчонки сидят, – вернул меня в реальность Жорик и тут же без задержки обернулся к соседкам: – Привет, девчонки, давайте к нам. Угощаем!

Девчонки хихикнули, но отказались. Жорик угомониться не желал. Пересел к ним и начал что-то с жаром рассказывать, указывая пальцем в мою сторону. Девчонки переглядывались, хохотали и минуты через две оказались за нашим столом. После двух часов обильных возлияний я поехал домой вместе с Лизой.

В груди стучало, в голове свиристело, в животе ворочалось и пучило. Я сквозь туман в голове понимал, что произошел сбой в мечте. Почти все досконально обдуманные пункты случайного знакомства с прекрасной незнакомкой были пропущены. Я мог выполнить только один-единственный пунктик, конечный. Минут через пять после того, как зашли в квартиру, мы занимались сексом, неумелым, но самозабвенным.

С утра Лиза поехала в институт на отработку практики. Я остался дома, воодушевленный, вдохновленный. Решение проблемы с оплаченным сексом было найдено – я очень понравился Лизе и она обещала заехать вечером. На душе теплело, по телу разливалась нега, в голове дудки наяривали «Хэнки Пэнки». Я безмерно радовался, что наконец нашел приличную девушку, с которой можно завязать нормальные человеческие отношения. Скакли по квартире, гонял по видаку клипы, не досматривал, перематывал, бежал на кухню, варил кофе, возвращался к видаку.

В организме бурлил тестостерон, в голове шарахалось: «Повезло!»

Увы, не повезло.

Как обещала, Лиза приехала вечером и за пять минут до соития попросила деньги на сапоги. Я не отказал и хорошенько ее трахнул. Через два дня добавил немного денег на дубленку и трахнул ее с фантазией, в пяти позициях. Потом, трахнув анально, оплатил съемную квартиру. Когда она завела речь о покупке «восьмерочки» с пробегом, понял, что все сексуальные фантазии кончились. Я взял в руки калькулятор и подсчитал, что секс с алчной Лизой обходится в полтыщи баксов за случку, что было в два с половиной раза дороже, чем с профессионалками. Подсчет оказался не в пользу Лизы, зато появилась иллюзия, что я занимаюсь любовью.

Нет, не было иллюзий.

Я сказал Лизе, что с «восьмерочкой» придется подождать. Если она хочет, может накопить на машину самостоятельно. Чтобы нам обоим не париться по поводу денег, я буду оставлять на тумбочке двести долларов на такси. Секс будет считаться бесплатным, как у порядочных людей. По Лизиному лицу скользнула тень сомнения. Похоже она размышляла, стоит ли ей торговаться. Тень скользнула и тут же пропала. Она согласилась с моим предложением, а я подытожил, что при креативный подходе любая этическая проблема решаема. Всякая девушка может любить меня бесплатно, при условии что я как джентльмен оплачиваю транспорт. На такой деловой ноте я закончил неделю общения с Лизой и полетел в Нефтесибирск. Надо было разобраться, почему нашему заводу тамошняя налоговая выписала штраф в два годовых объема производства. Жору или Яшу посылать было бессмысленно. Я опять вернулся к прежнему графику жизни с одной разницей: в Москве меня ждала условно-бесплатная Лиза.

21 - четвертый юбилей совместной деятельности

21 июня 1997г.

Четвертый юбилей совместной деятельности решили перенести с воскресенья на субботу и отметить на природе. Жорик сказал, что будет весело. Шашлык-машлык, танцы-шманцы, все дела и никаких проституток. Только студентки за интерес, вроде Лизки. Я пожал плечами: откуда он знает про нее? Кто настучал?

После планерки, мы отправились на Рублевку, на дачу, которая раньше принадлежала Роберту, а теперь была переписана на Чичу. По дороге я крутил головой по сторонам и отмечал, что за четыре года многое изменилось. Вдоль узкого шоссе высились замки из красного кирпича о четырех-пяти этажах. Н-да. Чичино жилище могло показаться халупой на фоне окрестных строений.

По приезду на место меня озадачил кирпичный забор в три метра высотой. Хм, такого четыре года назад не было. У массивных металлических ворот стоял невысокий крепыш в камуфляже. Жорик подъехал, достал из кармана рубашки какую-то бумажонку и протянул ее крепышу. Тот вдумчиво ее изучил, потом связался с кем-то далеким при помощи портативной рации, продиктовал наши фамилии, выслушал треск с промельками звуков человеческой речи и кивнул нам: «Проезжайте».

Мы заехали на дачный участок, необъятный, как песня о Родине. «Почти гектар,» – бросил Жорик. Перехватив мой удивленный взгляд, пояснил, что Чича с Карабасом в прошлом году зашли в соседний колхоз, поговорили с тамошними и, негласно, на основании взаимной симпатии, получили в аренду часть пустовавших крестьянских наделов.

– А ты жаловался, что далековато от Москвы. Возле МКАДа такой фокус не проходит. А тут пожалуйста. В общем так, Ромыч. Тусовка будет своеобразная – бандюки и их подруги, студентки гуманитарных вузов. Поэтому лучше не светиться. Легенда простая. Ты скромный начинающий продюсер. Дали тебе бюджетик для клипа под одну исполнительницу, а та пропала. Теперь, типа, ищешь новую. Впрочем, нет. Хреновая легенда. Давай так. Дали денег под подругу большого человека, а она залетела, рожать собирается. Теперь ищешь новую певичку для раскрутки. Хе-хех. Хорошо придумано. Гарантирую: от телок отбоя не будет.

– Они что, совсем дуры? Не понимают, что надо хотя бы голос иметь?

– Нормально все. Они понимают другое. Путь на сцену лежит через диван продюсера. А голос… Кому он нужен? Давай, не сцы!

Я пропустил Жорины слова мимо ушей. Во все глаза пялился на трехэтажное строение с башенками, колоннами, лесенками и прочими архитектурными излишествами, возвышавшееся в глубине участка. В перестроенном доме с трудом угадывались контуры дачи, которая была здесь раньше. Размеры его впечатляли. Нормальную среднюю школу со всеми учениками и учителями можно было разместить на четырех этажах. В крайнем случае, детский сад. Я попытался мысленно представить детишек, водящих хоровод на клумбе перед строением. Не получилось. За раскрытыми нараспашку окнами ревела и рявкала ээлектронная танцевальная музыка, вызывавшая ассоциации исключительно с развратом.

Мы оставили машину сразу за воротами, на единственном свободном пятачке и пошли к дому мимо «джипов», «мерседесов» и «бмв», хаотчино оставленных гостями.

В холле, меблированном двумя диванами и пятью креслами, было относительно тихо. Музыка грохотала этажом выше. Холл, надо думать, предназначался для задушевных разговоров и завязывания знакомств. На диванах сидели парочки и о чем-то ворковали. У кресел перетаптывались в такт музыке два парня и три девушки. Похоже, пытались завязать интересный разговор.

Жорик мягко взял меня под локоть и прошептал на ухо: «Значит так. Дуй прямо сейчас на второй этаж. Потанцуй, расслабься. На тебя девчонки сами набросятся. Их тут десятки. А я пойду по своим делам. Увидимся завтра. Пока.»

Он подтолкнул меня к лестнице, ведущей на второй этаж, а сам отправился куда-то в следующее за холлом помещение. В руке он держал пухлую зеленую тетрадь.

Я поднялся наверх, вошел в большой темный зал и застыл на месте, оглушенный ревом музыки, пораженный увиденным. Народ в зале роился как в пчелином улье. Половина роившихся танцевала, другая – сидела, лежала, валялась, обнималась, взасос целовалась на всех подходящих и не подходящих плоскостях, даже на полу. На двух девушек приходился один мужчина. «Хороший расклад,» – порадовался я и сделал три шага в сторону, в полумрак, чтобы не привлекать лишнего внимания. Сначала хотел осмотреться.

Осмотреться не удалось. От стены отделилась и четким прямым шагом подошла ко мне худая девица, фактурой и ходьбой похожая на цаплю. Она вплотнуюприблизилась и спросила:

– Здесь в первый раз?

– Да, – ответил я, по непонятной причине начавший чувствовать себя неловко.

– Меня зовут Лера. Тебя как?

– Роман.

– Как? – наклонилась она ко мне так, что щекой прижалась к моему носу.

– Роман! – громко повторил я, пытаясь перекричать музыку.

– Понятно. Ты с кем приехал?

– С Жориком.

– А он где?

– Не знаю.

Лера так же внезапно, как подошла, развернулась и строевой походкой вернулась на место. Подперла плечом стену и снова принялась наблюдать за лестницей. Ко мне она потеряла всякий интерес. Странно.

Я переместился к раскрытому окну, присел на подоконник и начал разглядывать присутствующих. Одеты они были стильно. Вели себя странно. Похоже, пребывали в состоянии некоего кайфа. Музыка, нанизанная на пулеметный электрический ритм, явно способствовала потере рассудка. Краткие, в пять-десять секунд, музыкальные темы повторялись сотни раз, как в бреду, и размягчали сознание. Утаскивали разум веселившихся вслед за собой в тот же самый бред.

Скользнув взглядом по отрешенным лицам, я убедился, что все отправились на поиски кайфа. Исключение составляли два паренька в кожаных джинсах, оживленно разговаривавшие в углу напротив меня. К паренькам время от времени подходили лунатической походкой сумрачные личности, совали долларовые купюры и получали взамен какие-то микроскопические свертки.

Смутное подозрение на шапочное знакомство с обладателями кожаных штанов побудило меня подойти поближе. Я сполз с подоконника и, старательно обходя погруженные в транс тела, добрался до парней. Присел на стул в метре от них и услышал странно знакомый рассказ. Сквозь запредельную какофонию ритмических звуков до меня долетало захлебывающееся радостью: «Прикинь, да, Кулек скидывает мяч Валере, тот, прикинь, тащит его по ленточке, прикинь, да, по краю доходит до штрафной и, прикинь, вешает на точку, а там Димон в падении в девятину, прикинь, да!»

Где-то что-то подобное я слышал. Года три назад. Четыре! Голос принадлежал пэтэушнику. Так-с. Похоже, они тоже празднуют юбилей.

Я всмотрелся в их лица. Пусть не имел чести быть им представленным, но Жорик регулярно выражался в адрес двух охламонов, которые вместо того, чтобы снабжать ларьки водкой и другой забористой отравой, свозят туда со всей Москвы бутылки «Глендфелдича» и прочего «Баллантайна». Ассортимент их ларьков давал бой любому московскому супермаркету, но прибыли ларечники почти не имели. Зарабатываемые крохи, со слов Жорика по трехе зелени на рыло, они спускали на блядей. На развитие бизнеса ничего не оставалось. «Одно слово – пионеры!» – резюме Жорика было неизменным.

Рассмотрев пэтэушников внимательно, я поразился. По части внешнего вида они по-прежнему давали мне сто очков вперед. Как и два года назад в клубе, каждый из них был наряжен Аленом Делоном. Туфли сверкали лаком. На поясных ремнях болтались пейджеры и мобильные телефоны. В довершение всего, на обоих было навешано по килограмму золота. Толстые цепи на худых шеях, браслеты на запястьях, перстни на пальцах. Для полноты счастья не хватало фиксы в рот. Во, дела! В клубе, кажется, на них столько голды не было.

Я почесал лоб, сравнивая их житье со своим. Я тоже был одет неплохо, но без шика. И «Сименс» мой смотрелся бледно на фоне щегольской «Мотороллы Стартак». В довершение прочих несправедливостей вокруг ребят увивались две роскошные девицы. Может быть, бывшие лет на пять-десять постарше, но обладавшие великолепными фигурами. Обе прекрасно знали об этом, иначе не стали бы наряжаться в обтягивающие кожаные шортики и такие же обтягивающие майки. Груди их выпирали как арбузы и, казалось, вот-вот переломят своей тяжестью осиные талии. Меня пробила волна зависти к пэтэушникам, заимевшим таких знатных подруг. Я чуть передвинул стул в сторону, чтобы рассмотреть девиц получше. К сожалению, налюбоваться их роскошными телами в полной мере не удалось. Некая дама тронула меня за плечо.

Я вздрогнул от неожиданности и поперхнулся от бесстыжего вопроса в лоб:

– Мы с тобой трахались?

– Нет.

– Странно. Лицо вроде бы знакомо. Как зовут?

– Роман.

– Хм-м. И имя знакомое. Чем занимаешься?

От прямых откровенных вопросов в лоб я пришел в замешательство. Дама спрашивала, как будто стреляла из автомата. Бесстрастно и точно в цель. Впрочем, я потихоньку собрался с мыслями. На вопрос о роде своих занятий ответил не привычной фразой: «Всем помаленьку», а Жориной подсказкой.

– Продюсирую.

– Правда? – допрашивавшая меня дама на пару-тройку секунд задумалась, видимо перезаряжаясь. Я же окончательно пришел в себя, перевел дух, рассмотрел лицо в ярком макияже, копну рыжих волос, ладное тело с выпуклостями и округлостями в трикотажном платье до пола, сразу узнал ее, но на всякий случай спросил:

– А вас как зовут?

– Вероника. Можно, просто Рика. Не Ника, и не Вика, а именно Рика. Запомнил?

Я глотнул воздух полной грудью. Передо мной стояла Вероника Сергеевна, имевшая когда-то виды на мои джинсы, а потом полгода певшая в «Тереме». Сомнений нет, какое событие она праздновала здесь. Тот же самый юбилей, что и я, и пэтэушники. Мне на секунду показалось, что за ее спиной маячат Кирилл с Вадимом. Точно! Оба стояли у стенки, употребляли алкоголь из больших бокалов. Я махнул им рукой. Они то ли не заметили меня, то ли делали вид, что не замечают. Я проследил за их взглядами и увидел Чичу, валявшегося без чувств на диване. Его тискала какая-то полуголая девица, чем вызывала бурю интереса со стороны Вадика. Кажется, он хотел оказаться на месте Чичи, но не решался. Вероника тем временем взяла меня под локоть и снова завладела моим вниманием:

– Ну, что? Может, расслабимся?

Я неопределенно качнул головой. Вероника тут же повлекла меня к лестнице. Пройдя в обнимку мимо Леры, мы поднялись на третий этаж и вошли внутрь небольшой темной комнаты. С горячим шепотом «Я многое умею» Вероника захлопнула за собой дверь и набросилась на меня.

Кажется, я принял участие в тесте на выносливость и в конкурсе на изобретательность. Мне показалось, что я попал в джунгли, где жар тела и лихорадка разума не дают успокоиться на на минуту. Какие-то запредельные ощущения испытал я во время секса, длившегося то ли пять минут, то ли пять часов. Ничего не соображая, теряя связь с реальностью, я решительно нырнул в омут, о котором мечтал одинокими вечерами.

Это все было не тем.

Это был жесткий секс, ни в одно мгновение не сравнимый с чувством, испытанным однажды. За фразой «я многое умею» прятался опыт доставления и получения физиологических удовольствий. Каждое новое движение, каждая новая позиция выталкивали как-будто бы на новую ступень наслаждения, но в голове не прекращало разочарованно толкаться: «и это ни в коей мере не сравнится с тем, что ты хочешь». Это была бледная калька ночных фантазий на тему случившейся однажды любви. Наверное, я был слишком контужен видением, давным-давно предоставленным в мое минутное владение.

С другой стороны, секс с Вероникой стал значительным шагом вперед по сравнению с профессионалками. Они отрабатывали денежки, Рику интересовали личные ощущения. Кажется, я был для нее инструментом для получения удовольствий, таким же как любой другой мужик. Оп! А где Чича? Она же с ним жила? А если он узнает? Что будет?!!!

Я забеспокоился.

Секс был прекрасен, но не настолько, чтобы рисковать жизнью. Чича совсем с катушек съехал и мог сотворить со мной любое недоразумение. Со слов Жоры, тот ставил на своей носовой полости эксперименты со всеми известными и неизвестными науке порошками и, похоже, тронулся умом.

По прежнему в моей разнесчастной жизни все было не так, как хотелось.

Натужно кончив, я залил страх коньяком из бутылки, стоявшей у кровати. Рика тоже приложилась к бутылке, выкурила пару сигарет и, развернувшись ко мне тылом, начала делать минет. Обозревая ее прелести, я возбудился и, вспомнив бесчувственного Чичу на диване, приободрился. «Ничего со мной не будет!» – решил я. Передвинул Рику чуть вперед и вошел в нее сзади.

22 - утром мы лежали на развороченной кровати

22 июня 1997г.
11-00

Утром мы лежали на развороченной кровати и смотрели на освещенные солнцем верхушки елей за распахнутым окном. Я был утомлен ночным марафоном. Рика курила сигарету и щурилась, то ли от табачного дыма, то ли от переполнявших ее размышлений.

– О чем думаешь? – спросил я.

– Вспоминаю, кого ты продюсируешь. Что-то я тебя плохо помню.

– Пока никого. Только собираюсь.

– А сколько у тебя денег?

Я на секунду замялся. Денег было много, но тратиться на Веронику я не собирался.

– Немного, – вздохнул я.

– Сколько немного? Тысяч сто хотя бы будет?

– Нет, – честно соврал я. – Не будет.

– Плохо.

Рика затушила сигарету в пепельнице, встала с кровати и превратилась в Веронику Сергеевну. В вертикальном положении тело напоминало о возрасте: подвисшая грудь, заплывшая талия, зад апельсиновой кожицей. Я культурно отвернулся.

Вероника Сергеевна мое телодвижение не заметила. Шлепая босыми ступнями по паркету, она ходила по комнате, собирала разбросанные одежды и вслух рассуждала:

– Даже за сотку хорошо раскрутиться не получится. Этого хватит только на пару клипов и на месяц эфира. Нет, у меня не тот возраст, чтобы растрачиваться на мелочевку. Нужно полмиллиона, как минимум, чтобы шандарахнуть сразу по всем каналам…

Я вспомнил танк, на котором стояла Вероника. Танк бы шандарахнул…

– Пипл надо глушить массированно, а на это надо денег, денег, денег. Я тут нашла одного бандитика. Зовет с собой жить. Машину подарил. Квартиру обещал купить. Хороший дядечка. Вот только некультурный. На один клипчик дал денег, а на раскрутку жалеет. А я уже и с тремя каналами договорилась, и еще одну песенку заказала, и со студией завязалась. А он жмется соточку отстегнуть. Нет. Надо щедрого спонсора искать. У тебя, случайно, нет денежного друга, а?

– Нет.

– Жалко. Я бы отблагодарила. И тебя. И его. Ты же меня знаешь. Не сомневайся.

Я не сомневался. Некоторое время молчал, потом позволил себе ехидный вопрос:

– А как отблагодарила бы?

– А то не знаешь? Закон один: шире ноги – выше рейтинг. Как я их всех ненавижу.

– Кого?

– Всех. Пауки в банки. В глаза тебе – сю-сю-сю, а за спиной разодрать готовы в клочья. В любую секунду подставят и кинут.

С ее мнением я согласился. Сомнамбулические гости Чичиной дачи, наверное, были готовы на все. Я спросил:

– Ну и зачем ты с ними общаешься?

– А с кем общаться? Других нет.

– Как это нет?

– Так. Здесь только одна тусовка. Кто в ней крутится, тот и вылезает наверх. Остальные по сельским клубам выступают, – Рика, похоже вела речь о другой тусовке, не дачной.

– А тебе сильно хочется быть наверху?

– Еще как. Ты хоть раз был на сцене? Это такое чувство… Хочется еще раз и еще. Представь, на тебя смотрят тысячи глаз, а ты в лучах света… Это круче любого наркотика. Раз попробовав, уже без этого не можешь.

Вероника встала посреди комнаты, в легком макияже, одетая, помолодевшая лет на десять. Глаза сверкали, ноги широко расставлены, руками изображала нечто величавое. Ни дать, ни взять выступает на стадионе. Я улыбнулся.

– Не улыбайся, я там буду. Попомнишь, – уверенно чеканя каждое слово сказала Вероника.

Я пожал плечами и встал с кровати. Быстро оделся и вместе с Вероникой спустился вниз, на улицу.

23 - машин на стоянке осталось мало

22 июня 1997г.
11-30

Машин на стоянке осталось мало. Жоркин «БМВ», пара тонированных «восьмерок», «Ауди» и роскошный кабриолет кремового цвета. Я остановился, пытаясь вспомнить марку кабриолета. Видел подобный в журнале полгода назад. Вероника подошла к синей «восьмерке», стоявшей в серединке, и открыла ее. Потом черкнула на клочке бумажки, оказавшейся в ее сумочке, семь цифирок и протянула мне: «Звони». Я подошел, чмокнул Веронику в подставленную щечку и сунул бумажку в карман. Вероника села в машину, завела двигатель и, не тратя время на прогрев, уехала.

Я огляделся. Наш «БМВ» стоял на месте, но Жоры нигде не было. Наверное, развлекался в лесочке, начинавшемся сразу за забором. Оттуда, кажется, женские визги долетали.

Я постоял в нерешительности, не имея представления, чем заняться дальше. Вроде бы, мне хотелось позавтракать. Но каким образом это можно было сделать, я не представлял. Сунул руку в карман и обнаружил горсть мелочи, непонятно каким образом там оказавшуюся. Впрочем, денег на сытный завтрак в любом случае не хватило. Столовой поблизости не наблюдалось, а до ресторана, мимо которого вчера проезжали, пешком идти не меньше часа. Я чуть потоптался возле машин. Возвращаться на дачуне хотелось. Я присел на скамейку, оказавшуюся весьма кстати под боком. Прикрыл глаза. Услышал Жорин голос.

Жора кого-то распекал:

– Ну и чего дальше будем делать, пацаны?

– Найдем, без базара, – пробубнили два тихих голоса.

– А я думаю, что не найдете. И базар будет, очень гнилой базар. Сколько у вас денег при себе?

– Брм-брм-брм, – совсем неслышно пробубнили Жорины собеседники.

– Значит, так. Вечером еще столько же, понятно?

– Понятно, – скорее угадал, чем услышал я.

– Все, по коням.

Из-за угла забора вышел Жорик, пряча на ходу толстую пачку долларов в карман. Увидев меня, он сменил свирепое выражение лица на радостное:

– А студент? Как прошла ночь африканской страсти? Рома был за мелочь куплен и тотчас отсовокуплен? Так?!

Выдав экспромт, Жорик вопросительно глянул на меня. Мол, давай, отрывай зад от скамейки и прыгай в машину, здесь делать нечего. Я встал и направился к машине, между прочим наблюдая, как вслед за Жорой вышли два пэтэушника, подошли к кабриолету и встали возле него. Один из них, достал мобильный телефон и принялся куда-то названивать. Второй помахал рукой кому-то, находившемуся за моей спиной.

Я подошел к «БМВ» и занял свое место. Мы поехали обратно в Москву.

– Чего такой хмурый, перетрахался что ли? – первым делом спросил меня Жорик.

– Не выспался.

– Понятно.

Дальше мы молчали. Молча ехали. Молча смотрели по сторонам.

Минут через десять нас с громким хлопком ветра обогнал кремовый кабриолет. Шел со скоростью не меньше ста километров в час. Лихо шел. Кажется, я услышал, как визжали пассажирки, сидевшие на задних сидениях.

«Вот лихачи, – подумал я. – Зачем так лететь? Куда спешить?»

Воскресный день был в самом разгаре и движение не было интенсивным. По случаю солнечного дня, народ возвращаться в пыльную Москву не спешил. Разумные люди знали, что делать там нечего. Я начал прикидывать, чем займу себя вечером… вдруг машину рывком бросило в сторону, пронзительный скрип тормозов чуть не оглушил меня, я стукнулся головой о боковую стойку. Оп-па!

Слепой поворот, который Жорик хотел пройти на скорости шестьдесят километров час, оканчивался скоплением машин. Только чудо помноженное на эффективность тормозов и Жорину реакцию спасло нас от столкновения с «москвичом», стоявшим в длинной, метров на тридцать, пробке. В начале пробки происходила какая-то суета, там все мельтешило и бурлило. Издалека донесся вой милицейской сирены. Жорик аккуратно объехал «москвич» по обочине и заглушил двигатель.

Мы вышли из машины и пошли смотреть, что стряслось.

Через минуту нам открылась жуткая картина. Видимо, кабриолет вошел в поворот в неуправляемом заносе и вылетел на встречную полосу под самосвал «Камаз». В конечной точке тормозного пути, нарисованного черным по серому асфальту, лежали четыре трупа, над которыми суетились хмурые люди. Кабриолет, превращенный в груду металла, оттаскивали в сторону два милиционера и полдесятка граждан, похоже, местных жителей. Капот у автомобиля отсутствовал. Салон превратился в груду искореженного железа. Только кремового цвета багажник и два могучих колеса под ним были как новые. Я подошел поближе и прочитал название машины. «Корвет».

Красивая была машина. И смерть красивая. Мгновенная.

Рядом со мной встал Жорик и бесстрастно прокомментировал случившееся: «мда, пионеры под Камаз убрались». Потом раскрыл зеленую тетрадку и аккуратно поставил жирные крестики пониже четырех колонок цифр.

Я кивнул головой в сторону трупов:

– Все четверо оттуда?

– Нет, только двое. Девчонки поехали с ребятами за красивой жизнью. А ее, увы, не бывает. Бывает только красивая смерть.

– Аварию ты устроил?

– Нет. Им еще рано погибать. Перстень пока при мне. Дураки и девок погубили ни за что.

– Значит, контракт нарушен?

– Отнюдь. Сами виноваты. У них деньги, хоть и небольшие, всегда водились. Куда их тратить, понятия не имели. Вот подсели на кокаин, кажется. Я ни при чем.

– А чего ты от них сегодня требовал?

– Ничего не требовал. Потеряли детишки одну важную бумажку, я их чуть припугнул. Они в штаны наделали и поехали ее искать. Ну, ладно, поехали.

Трупы убрали. Машину оттащили. Проезд был открыт. Мы вернулись к своему «Бумеру» и вслед за вереницей автомобилей потащились в Москву. Когда проезжали место аварии, я обратил внимание на пятна крови на асфальте. Они были яркие, как небо, под которым когда-то бродили и я, и пэтэушники, и еще десяток пассажиров злосчастного вагона. Какой будет их судьба? С Верочкой я последний раз виделся года два назад. Веронику, Чичу, Вадима с Кириллом видел вчера. А остальные?

– Жора, а чего с остальными? Живы?

– Много будешь знать, скоро состаришься, – ушел Жорик от ответа.

– Сколько нас осталось то?

– Одиннадцать. Да ладно, не парься. Только эти два обормота зажмурились. Хотя могли бы жить и жить. Запишем их в несчастный случай, брак на производстве. Лоханулся я. Не надо было отпускать в таком виде с дачи.

Уф, мне чуть полегчало. Прошло четыре года. Погибло только два человека. Жорик и тот, кто стоял за ним, никакой кровожадности не проявляли. За свое ближайшее будущее можно не волноваться. А дальнейшее было в таком же непроглядном тумане, как у всех граждан страны.

Что можно загадать в середине девяносто седьмого года? Только одного, чтоб коммунисты не пришли к власти.

– Расслабься. Даже если придут, ты не заметишь. Ничего не изменится.

– Откуда знаешь?

– Оп, приехали. Выходи.

Жорик опять ушел от ответа.

Я поднялся в квартиру, походил по комнатам, посидел на диване перед видаком, сварил кофе, добавил «Бейлис Минт Чоколат», выпил, опять походил по квартире. Не находил себе места, пытался прогнать прочь картинку, стовяшую перед глазами – алое пятно крови и четыре тела, накрытых черными мешками. Прилег на диван, закрыл глаза и сколько мог, прогонял прочь видение. Ничего не получалось.

Снова сварил кофе, бродил по квартире... Вдруг обнаружил в джинсах клочок бумажки с телефонным номером. Не раздумывая ни секунды, позвонил Веронике Сергеевне и пригласил в гости. Она отказалась, сославшись на то, что очень сильно занята. У нее сейчас прослушивание, но если я подарю мобильный, она всегда с удовольствием будет на связи. Я хмыкнул, услышав старый трюк. Уже дарил мобильный Марианне. В какое бы время дня и ночи потом ни звонил, абонент был недоступен. Связь устанавливалась только по воскресеньям.

Пообещав накопить денег на мобильный, я отправился гулять по Москве. Меня одолевали смутные желания и мысли. Хотелось понять, зачем я продал душу. Ради сегодняшней жизни? С одной стороны, я жив и здоров, в отличие от разбившихся пэтэушников. С другой стороны, их короткая жизнь была много ярче.

«Хватит пахать как проклятый, – твердил я. – Всех денег не заработать! Пусть Жора стремится к этому, но, кажется, он приставлен выполнять мои желания, а не наоборот. Кажется, я хозяин своей судьбы. Какие у меня планы? Пальма-де-Мальорка, остров Капри, Гавайи, Париж, карнавал в Рио-де-Жанейро, сафари в Кении и много-много чего еще. Вперед!»

Домой я вернулся поздно.

24 - хмурый и злой

23 июня 1997г.

Хмурый и злой, следующим утром я поехал на работу, как на каторгу. Жорик поджидал меня в кабинете, на столе перед ним лежал конверт:

– Пляши! – скомандовал Жорик.

Я вскрыл конверт и несказанно удивился содержимому. Там лежали авиабилеты по маршруту Москва – Париж – Москва, ваучер из отеля и паспорт с визой.

Ух ты!

Я сразу позабыл обо всем на свете, вчерашние пэтэушники вылетели из головы. Действительно, пора выезжать в Европу. Кого ни спроси, все отметились штиблетами на мостовых Монмартра. Жорик определенно знал о моей затаенной мечте – увидеть Париж и Лондон.

Восседая в кресле, он наблюдал за мной с едва заметной ухмылкой.

– Чего не так? – спросил я.

– Да нет, нормально все. Только, Ромыч, веди себя прилично. Не быкуй, пальцы не гни. Во Франции народ культурный живет.

– Ты о чем? Я – мистер Вежливость.

– Шушун ты Вилюйский, а не мистер Вежливость. Ладно езжай. У тебя отпуск пять дней. Я пока вместо тебя порулю. И не забывай, как в «Терем» ездил на прошлой неделе.

– А что такое? – Я не сразу сообразил о чем речь. Да, отвозил Чиче пятнадцать тысяч за разборки по поводу машиностроительного завода в Белоуральске. Так себе заводик, ничего перспективного, только сдать в металлолом оборудование и переделать корпуса под склад. Чистой прибыли была бы сотка и та обещала нарисоваться в будущем. – Ты сам сказал платить пятнашку.

– Да нет, Ром. Чичиных дружков помнишь?

Ах, это. Да. Помнил. Надолго запомнил. К Чиче приехали три кореша, с которыми он чалился где-то под Минусинском. Они только откинулись и тут же поехали в Москву.

Сначала все было культурно. Я отдал Чиче деньги и пересел за дальний столик, чтоб поужинать. Не прошло и пяти минут, как братва начала гулять. В пьяном угаре Чича швырял баксы наземь и кричал: «Пацаны гуляют!» Его заводные кореша тут же начали приставать к официнткам: «Водку пить будете? Угощаем!»

Я вспомнил шебутных ребят, вынудивших встать и быстро уйти. Настроение было испохаблено. Я спросил Жору:

– Ну и что?

– И то. Новый русский, дорвавшийся до Парижа, подобен минусинскому братишке, получившему справку об освобождении. Рома, ты вырос в России, как на зоне, и не получил ни воспитания, ни манер. Постарайся не распугать ситуайенов. Только без обид, ладно? Манер можно нахвататься довольно быстро. Главное помнить, что ты не центр Вселенной. Это здесь человек при деньгах – король. А там прыщ с кошельком, и более ничего. Учись быть незаметным. Это основа западного менталитета. Просек фишку?

– Просек!

– Тогда счастливого пути, интурист!

Я развернулся и поехал домой паковать чемодан.

Сердце колотилось в груди! Вторая поездка за границу обещала превратиться в именины сердца.

Увы, ничего волнительного со мной в поездке не случилось. Почти все достопримечательности, показанные экскурсоводом, я видел по телевизору. Ощущения от поездки оказались смазанным. Поселили нас в каком-то гадюшном отеле в пригороде, возили в пыльных автобусах, кормили в непонятных забегаловках. В детстве я мечтал погрузиться в мир странствий и путешествий, недостижимый, непредставимый. В жизни все оказалось не таким сказочным, как грезилось.

Париж меня разочаровал. Восторженные предчувствия не оправдались. В какой мере воодушевленным и возбужденным я туда уезжал, в такой же мере разочарованным и недоуменным возвращался. Я полагал, что еду в сказку, а попал в обычную жизнь, в которой никто не знает ни русского, ни английского и считает меня пустым местом из ниоткуда. Еще пару-тройку лет назад я горькой слюной исходил от осознания невозможности прогуляться по Монмартру, а теперь той же самой слюной сплюнул вниз с Эйфелевой башни, прогулялся вдоль Сены и вернулся в Москву.

Тьфу на все мечты. Манит всегда недостижимое, а если можно купить билет и поехать – это уже не мечта, а так.

Жорик встретил словами: «Как был шушуном, так шушуном и остался. Дай-ка свой загранпаспорт. Есть маза еще пяток виз шлепнуть. Дома давно не был? Вот, сгоняй-ка к предкам на недельку, только особо там не выделывайся ».

Выделываться я ни перед кем не собирался. Городок наш был невелик. Все знали меня мальцом и точно так же все слышали, что Ромочка Песков стал фирмачом. У него в Москве своя контора, жирует. Это друг детства Василий дозвонился до меня с вопросом, сколько стоит в Москве «Опель». Пока я соображал, что он имеет в виду, Васька поведал мне все новости о моей жизни в столице. Мол, купил я квартиру, «Мерседес» и ездил в Америку на лечение. Откуда он прознал об этом всем – я не представлял. Родители ничего не знали о покушениях. Трехмесячное отстуствие в Москве скрывалось под предлогом моих частых командировок.

Не нашелся я, что ответить. Сухо сообщил, что подробности моей жизни обсудим по приезду, а пока пусть решает какой «Опель» ему нужен – «Астра», «Вектра», «Омега» или «Калибра», новый или с пробегом, в какой комплектации. Василий сообщил, что есть тыща бакинских, надо брать по максимуму. Я рассмеялся, что по максимуму он возьмет ведро с гайками.

На этом разговор закончился. Мне был урок – знакомые следят за мной пристально. Пускать пыль в глаза нельзя. Я оделся скромно – джинсы и кроссовки «Рибок». Жора поморщился, но ничего не сказал. Он оставался шизанутым на одежде. Как-то я, провозившись у зеркала два часа, нашел свой стиль и довольный сообщил Жорику, что буду носить на работу вот этот пиджак с этими брюками, вон ту рубашку и этот пестренький галстук.

Жора непонимающе посмотрел на меня:

– Ну?

– Носить на работу буду, – повторил я.

– Ну и что?

Как это ну и что? Я знал, что Жора в одежде специалист, и ждал с его стороны одобрения моей идеи. А тут он какие-то вопросы задает.

– Это ты завтра наденешь, – прервал затянувшееся молчание Жора. – А послезавтра?

– Тоже.

– Хм, а через неделю?

– Тоже. Я же и спрашиваю тебя – одобряешь?

– Чего тут одобрять? Твою дремучесть? Запомни – не может человек два дня подряд носить одну и ту же одежду. И через день нехорошо надевать одно и то же. И даже надеваемый исключительно по понедельникам костюм – не есть хорошо. Ты же человек, а не «Запорожец» красного цвета, который и зимой, и летом одним цветом, потому что в техпаспорте так написано: транспортное средство – «Запорожец», цвет – красный. Ладно, если бы тебе товарищ Буденный вручил революционные красные шаровары и они были бы предметом особой гордости. Тогда, конечно, ты мог бы даже спать в них. Но это время прошло. Пора приобщаться к цивилизации. У тебя есть деньги. Меняй одежду каждый день, как принято у цивилизованных людей.

Я, пока не привыкший выполнять все его указания, включил телевизор и ткнул пальцем в экран:

– Видал?

– Что?

– Эта ведущая месяцами не вылезает из кожаной куртки. Она каждый вечер ее надевает.

– А-а, это? – Жорик зевнул. – Это у них прикол такой на телевидении – имидж называется. Девочка, видимо, голову ломать не стала, напялила кожанчик на два размера больше и вперед! Все запомнили, даже ты. А для ведущих главное что? Чтоб запомнили. Хотя могу предложить фишку покруче. Представляешь, ведет симпатичная девчушка передачу, а гульфик на джинсиках расстегнут и оттуда кусочек красной футболки торчит! И у помощников ее – то же самое, белье из ширинки выглядывает. Прикол! Вся страна запомнит за два дня.

Невозможно спорить с Жориком. Он постоянно учил меня уму-разуму, но про джинсовый костюм ничего не сказал. Ничего не сказал, когда я через неделю вернулся обратно. Будто знал, что рассказывать нечего.

Съездил я очень неудачно.

Все началось с того, что на перроне познакомился с двумя девчонками, вернее, тридцатилетними женщинами, а еще вернее, это они выцепили меня из толпы отъезжающих, завели малозначительный разговор, потом погрузились в мое купе, при этом с хиханьками-хаханьками упросили расплатиться с проводником за обеих. Как только отъехали от Москвы, я, подзуживаемый спутницами, закупил в ресторане водки, и всю ночь мы хлебали противный теплый спиртовой суррогат и трахались, трахались, грязно и пьяно трахались, как животные. Мерзко вспоминать. Фу!

На следующий день я сошел в Челябинске, добрался до автостанции и ближе к вечеру оказался в своем родном городке. Увидев меня, бледного и изможденного, мама всплеснула руками: «Во Москва до чего довела!» и стала собирать на стол. А я хотел только одного – отоспаться и забыться.

25 - проснулся поздно

июль 1997г.

Проснулся поздно, побродил по квартире и вышел в город. Повстречался с парой одноклассников и потрепался с ними часа три. Потом навестил Василия, дал пару советов по его растущему бизнесу, пообещал при случае свести с конторами, которые редкозем экспортируют. Ничего определенного про вожделенный «Опель» я Василию не сказал, отправил читать журналы «Авторевю» и «Клаксон». Сам пошел бродить по городку и думать: «Почему здесь за пять лет перестройки и семь лет после, ничего не изменилось?»

Все было таким же, как и год, и четыре года, и десять лет назад. Все так же мои предки вели разговоры о садовом участке, о том сколько варенья надо закатать на зиму, о каком-то дефиците и бог весть о чем еще. Друзья хвастали, кто сколько водки выжрал накануне на дне рождения и кому из них скоро повысят разрядность, о каких-то премиях и шабашках. И все по-прежнему ругали кооператоров, зажравшуюся Белокаменную и городское начальство, пекущееся о своем благе, как при коммуняках, так и при дерьмократах.

Мне было жаль убогий городишко, такой же бантустан, как и все остальные. задохнувшийся в пыли приватизации, погребенный под обломками страны, медленно шедший на дно и увлекавший за собой покорных жителей, тешивших себя надеждой, который год! что вот еще чуть-чуть, еще немного и все вернется на круги своя. Мне было очень жаль добрый городок, который вместе со всеми своими жителями перестал быть родным. Я стал абсолютным чужаком. Понял это после встречи со своей первой любовью.

Встретились совершенно случайно на третий день после моего приезда. Я бродил по двору, не зная, куда направиться и заметил ее, шедшую со стороны автобусной остановки с тяжелой сумкой в руке. Меня толкнуло прочь со двора какое-то смутное чувство неловкости: «Отвернись в сторону и уйди. Сделай вид, что не заметил!» Нет, я шагнул к ней и сказал: «Здравствуй, Лена. Дай помогу».

Она глянула на меня и, видимо, тоже ушибленная неловкостью вспыхнула, отвела взгляд в сторону, пробормотала: «Здравствуй, Роман». Я взял сумку и проводил ее.

Это был сонет, это была поэма, в стихах бы описывать, как я страдал от первой любви. Я влюбился в одноклассницу, блестящую отличницу Леночку Ковардаеву, вокруг которой всегда вились старшеклассники, за которой ухаживали молчаливые ребята, пришедшие из армии, которая сверкала в окружении своих ухажеров, как уральский самоцвет в золотой оправе. И был у Леночки маленький пунктик, мучительный для меня каприз: она считала Рому Пескова своим оруженосцем, наверное, по праву соседства, ибо жил в одном подъезде.

Она, избалованная красавица, постоянно звала куда-то в гости, в кино, на танцы. Я покорно плелся вслед, а в это время ее под руки вели два обязательных кавалера на голову выше меня. Я и в Москву-то поперся поступать из-за нее, честно говоря. Она сказала, что ее папа, кандидат наук и руководитель проекта, закончил МИФИ, и она обязательно должна закончить этот же ВУЗ, о котором я никогда не слыхал. Больше думал об Уральском Политехе, но она сказала: «Рома, ты должен поступать вместе со мной, мне нужна поддержка”. Ха, с ней увязались поступать еще три одноклассника. Мы компанией приехали в Москву, веселясь и дурачась, сдали экзамены, а в итоге поступил я один. Так и разошлись наши пути. Лишилась Леночка своего Санчи Пансы, а я получил свободу.

Теперь, семь лет спустя, я столкнулся случайно с ней во дворе, и мы, не зная куда себя девать, медленно пошли домой. Перемалывали крупицы разговора:

– Как жизнь?

– Нормально, а ты где?

– Здесь, на заводе.

– Кем?

– Бухгалтером.

– Тяжело?

– Да нет, а ты как?

– В Москве потихоньку...

Мы зашли в подъезд, поднялись до ее третьего этажа, потом до моего пятого. Там постояли, все так же бросая в пустоту незначительные фразы. Когда неловкий разговор пришел к неизбежной паузе, я опомнился и сказал то, что, наверное, ждала она:

– Давай заглянем ко мне, что ли.

– Давай, – тихо прошептала Лена, опуская свой взгляд к полу.

Я чувствовал себя неловко, я не знал что говорить, куда девать свои руки, куда встать, куда присесть, что предложить Лене, я не находил места в комнате, когда-то называвшейся детской и в которой мы расположились. Все было неожиданным и ненужным. Состоялась бы это десять лет назад...

– Знаешь, Ром. Я в первый раз у тебя дома, – словно прочитав мои мысли, сказала она.

– Да?

– А я так хотела, чтобы ты хоть раз пригласил меня к себе.

Я удивился. Она, смеясь, легко проходила за любую дверь. У ней были такие воздыхатели! Жизнь так широко ей улыбалась! Кто такой пришибленный одноклассник Ромка для красавицы Елены? Объект насмешек?

– Знаешь, Рома, – сказала Лена, подойдя к окну и глянув на улицу, – знаешь...

Я почувствовал, что сейчас будет сказано что-то важное, значительное и мне абсолютно ненужное. Я подошел к ней и взял ее за руку.

– Не надо, – хотел было сказать я и не успел. Лена обняла меня и долгим поцелуем парализовала мой рот, мою волю.

Потом мы лежали в кровати. Я поглядывал на часы, до прихода родителей оставалось недолго, а она, веселая, озорная Ленка, словно вернувшаяся из десятилетней давности, все допытывалась, почему я не обращал на нее внимание.

Вот это да! Десять лет назад я страдал от любви и даже не смел думать о возможности того, что произошло между Леночкой и мной сейчас. Мне казалось это богохульством. Я желал молча обожать ее, возлагать к ее ногам букеты роз и радоваться каждому дню, проведенному вместе. А теперь она говорит, что я не обращал на нее внимание.

– Успокойся, Лен, я был в тебя без памяти влюблен.

– Не обманывай. Это я в тебя была влюблена, а ты неприступной букой смотрел на меня сверху вниз и корчил надменную рожу. Фу.

– Я корчил? Это вокруг тебя всякие женишки вились, а я страдал в сторонке.

– Страдал? Да тебе надо было только мигнуть мне, и от них следа не осталось бы. А ты делал вид, как будто я тебе противна.

– Нет, я был влюблен в тебя.

– В таком случае ты был большой болван. Мучил и себя, и меня. Тебе надо было признаться в любви и все было бы по-другому.

По-другому? Может быть. Ленка, в сущности, отличная девчонка, но ее просьба-мольба «Давай поженимся», прозвучавшая в горячем постельном бреду пять минут назад, меня немного напугала. Жениться, когда все отболело, отполыхало, когда в моем сердце другая? Возможно ли?

– Ладно, Лен, давай встанем. Скоро предки придут.

Я проводил ее до дверей. Она еще раз поцеловала меня, заглянув в мои глаза, ища там ответ на вопрос: «Слышал ли я то, что вырвалось из нее как-будто случайно?» Я сделал вид, что не слышал. Не было таких слов, да и невозможно это. И ни к чему.

Как жаль, что я был слишком робок десять лет назад. Как жаль, что она до сих пор думала о тех чувствах, которые были и которые прошли. Наши отношения оставались для Лены светлыми, романтическими, как раньше. В постели со мной она самозабвенно занималась любовью. Я же занимался сексом, как с сотней женщин до этого.

Определенно, мы стали чужими.

Я еще два-три раза встречался с Леной. Очень тяжело было играть роль беззаботного весельчака. Особенно когда она напрямую спросила меня:

– Ты заберешь меня в Москву?

Я неловко отшутился, а она, уже чуть не плача, спросила:

– Ну, мы хоть встретимся?

– Встретимся, конечно, – ответил я и подумал, что пора уезжать. Когда играешь в любовь, пусть и десятилетней давности, возникает ощущение, будто взвалил на плечи неподъемный – «Be careful. Fragile!» – груз. Мне захотелось поскорее скинуть его. Я засобирался в Москву, в город безответственных отношений.

26 - неугомонный Жорик

июль-август 1997г.

Неугомонный Жорик встретил меня на Комсомольском вокзале и повез в турагентство оформлять документы. Объяснил, что тоже хочет прохватить по Европе, а в одиночку скучно. Я согласился, что в одиночку скучно, и поинтересовался маршрутом. Очень хотелось попасть в Лондон и куда-нибудь под экзотические пальмы. Жорик заверил, что побываем везде, где сможем, вызвал старшего менеджера и начал тыкать пальцем в рекламные проспекты. Я круглыми глазами следил за перемещениями его перста – Барселона, Амстердам, Цюрих, Лондон, ах! надо же, все-таки Лондон!!! остров Бали…

Дыхание перехватило от счастья.

Через месяц, как было обещано в турфирме, мы вылетели в Барселону. Погода стояла бархатная. Каждый вечер мы лакировали впечатления красным вином и размышляли, чем бы заняться с утра. Размышления ни к чему не приводили. С утра бродили бесцельно по улочкам, обедали в ресторанчиках на набережной, возвращались в отель, плавали в бассейне, опять напивались вином, опять размышляли.

Через два дня я получил окрас как у мраморного дога. В местах, не пострадавших от взрыва, кожа загорела, шрамы остались белыми. Я вспомнил указание доктора не загорать ближайшие два года и загрустил. Жорик не растерялся. С утра мы получили в отеле расчет, потом отправились в «Герц» и взяли напрокат «Пежо-405». Напевая песенку про Одессу, жемчужину у моря, мы отправились в автомобильное путешествие.

Сначала посетили Музей Дали в Фигерасе. Потом покатили вдоль средиземноморского побережья до Ниццы, где развернулись и отправились в Бордо. Там четыре дня кружили вдоль атлантического побережья, останавливаясь на ночлег в милых деревенских гостишках. Объевшись устриц, обпившись вина и осознав, что Dolce Vita – это хорошо, мы отправились за приключениями через Париж и Брюссель в Амстердам. По приезду в столицу разврата попали под ливень, но обязательную программу выполнили – побродили по кварталу Валлен, поглазели на продажных женщин. Я тут же вспомнил Тверскую с окрестностями и подивился широте взглядов местной полиции. Секс-услуги предлагались в открытую, никто девчонок из витрин не выковыривал. Жорик пояснил, что у местной полиции другой менталитет – что не запрещено законом, то разрешено. Более того, местный парламент вообще собирается узаконить бесстыдство и разврат, чтобы проще было собирать налоги. Тут же он предложил потестировать экзотику, но меня остановила излишняя технологичность процесса, да и сами секс-работницы красотой не блистали. В русской сауне, в компании пьяных мужиков и баб мне было сто крат уютней, чем за ширмочкой. К тому же наши девчонки давали сто очков вперед усталым теткам, томящимся в витринах. Жорик хмыкнул и, послав меня в ближайший кафешоп, отправился на рандеву с огромной негритянкой.

Через полчаса мы запрыгнули в «Пежо» и поехали в Германию. Жорик всю дорогу до немецкой границы сосредоточенно молчал. Видимо, получил психологический шок и теперь перезаряжался.

В первый раз он открыл рот в Дюссельдорфе. Сообщил, что где-то здесь должны встретиться с менеджером «Промы», отправившимся на выставку. Жоркин мобильный в Германии работать отказался, с менеджером мы не встретились. Махнули рукой, выехали на автобан и с ветерком помчались на юг.

Я вертел головой по сторонам и сильно расстраивался количеству хороших машин вокруг. Бюргеры поголовно катались на «мерседесах» или «БМВ», косвенно уравнивая меня с заграничным токарем или слесарем. Я задумался: «Может проще было переехать сюда на ПМЖ и получить свое через десять лет правильной жизни?»

По Швейцарии я ехал, разинув рот. Даже представить не мог, что повседневная жизнь может быть похожа на сказку, чистенькую, ухоженную, совсем не русскую народную. Говорить я не мог до тех пор, пока не сдали машину в аэропорту Цюриха. Только там спросил: «Когда в Москву летим?» Жорик пожал плечами и отзвонил Юрику. Тот рапортовал, что за время нашего отсутствия на «Прому инвестментс» отправлено сто двадцать тысяч долларов. Жорик постановил, что можно отдыхать дальше. Мы полетели в Лондон.

Увы. Город легендарных туманов встретил нас солнечной погодой, что расстроило. Я планировал увидеть сдержанных горожан, цокающих каблуками по брусчатке, уложенной вдоль узких, двоим не разминуться, улочек. Был абсолютно уверен, что Лондон – это прообраз и первоисточник Таллина. Оказалось, что Лондон не такой; обычный европейский город с известным набором достопримечательностей – Биг Бен, Трафальгар, Пиккадилли. Обсмотревшись фильмов про Шерлока Холмса и прочих джентльменов с Ленфильма, я был несказанно разочарован, не обнаружив на британской земле сдержанного балтийского очарования. Кругом толпились местные мулаты с индусами плюс приезжие туристы всех мастей. На Прибалтику это не было похоже никак. Я расстался с очередной детской иллюзией.

Через три дня мы вернулись в Москву и отправились на собеседование в американское посольство. Жорик пожаловался, что пендосы совсем обнаглели: требуют личного присутствия на собеседовании даже для получения второй визы. Через месяц мы покинули промозглую Россию и полетели сначала в Сингапур, потом на Таиланд, оттуда в Индонезию, затем в Сиднее встретили весну, оттуда переместились в Штаты, на Гавайи. Я опять захлебнулся от радости.

Гонолулу! Вау.

Разочарования на этот раз не случилось. Видимо, в детстве я мало грезил о Гавайях, не успел нарисовать в сознании сказочное видение, с которым не под силу бороться любой реальности. Поплескавшись для проформы в холодном океане и придя в себя после экзотической юго-восточной кухни, терзавшей наши желудки в предыдущие дни, мы снова отправились в аэропорт.

У стойки «Американ Эйрвейз» Жора сообщил, что Японию навестить не получится. Отказали в получении визы. Я махнул рукой: не переживай! Устал порхать с места на место, пора домой. Жорик отправился в кассу и вернулся с двумя билетами на ближайший рейс. Мы, продолжая путешествие навстречу солнцу, через пять часов приземлились в Сан-Франциско. Пока я возился с багажом, Жорик в пять минут арендовал автомобиль, прислушавшись наконец к моим пожеланиям. На огромном «Кадиллаке Эльдорадо» мы объездили местные достопримечательности, потом прокатились вдоль Тихого океана и, сдав машину в аэропорту Лос-Анджелеса, полетели в Лас-Вегас. Буднично спустили в рулетку две тысячи долларов и двадцать часов времени, потом запрыгнули в самолет на Нью-Йорк. В гостинице на Централ парк хорошенько выспались, три дня побродили по городу, смотались в Бостон, к Ниагарскому водопаду, вернулись назад и полетели в Москву.

Все!

Хаотичное шарахание по миру закончилось. Я привел мысли в порядок и сам себе позавидовал. Приятной неожиданностью оказалось посещение Штатов. По сравнению с первой поездкой, когда терзался жуткими болями, вторая прошла празднично. Появилась привычка к гедонистскому образу жизни. Приятной особенностью американской жизни было отсутствие необходимости в обмене денег. Во всех предыдущих странах наш туристический день начинался с поисков меняльной конторы и прикидок, сколько еще денег поменять, чтобы хватило на все намеченные дела и покупки. В любом европейском магазине я напряженно прикидывал, сколько стоит в переводе на привычные доллары тот или иной сувенир. В Штатах такой проблемы не было. Американцы пользовались той же денежной единицей, что и я.

В куцем списке пожеланий появилась первая галочка напротив детской мечты «Посмотреть весь мир».

Оставались кое-какие места, которые запланировал посетить потом – Индия, Рио-де-Жанейро, Карибские острова и чего-нибудь в Африке, однако, время не ждало. Требовалось срочно погружаться в дела, смотреть, чего наворотили директора компаний в наше отсутствие. Погружение проходило плохо. Ужасно болела голова. Наверное, отвык от московского воздуха. Впрочем, в последний раз она так болела перед покушением. Следовало быть осторожным.

На третий день после приезда головная боль унималась только после двухсот грамм виски. Я решил проконсультироваться с Жориком, выяснить, что он думает по этому поводу. Увы, в кабинете его не оказалось. Секретарь Ида доложила, что Георгий Альбертович два дня как улетел в Нефтесибирск. Я вернулся к себе, накатил сто грам «Джемисона» и подумал, что ничего хорошего уже не сделаю. Надо ехать домой. Если кто-то за мной следит, то наверняка упустит из виду. Я никогда не покидал работу в обед. Другой вопрос – что делать дома? Я хотел было позвонить Лизе, но рука сама набрала номер Вероники.

Через час я приехал домой. Через два – подъехала Вероника.

Секс с ней не был чем-то особенно желанным. Вероника теплых чувств не вызывала, но увы, только она превращала половой акт в подобие буйных сновидений, по-прежнему терзавших меня. Остальные женщины, профессионалки и любительницы, не могли сделать даже половины этого.

От меня Вероника уехала вечером. Ей надо было попасть на какую-то вечеринку.

27 - утром болела голова

декабрь 1997г.

Утром болела голова, но не сильно. Я приехал в оффис посвежевший, отдохнувший, готовый в бой. Жорик, прибывший прямиком из аэропорта, мое настроение не оценил. Хмуро сообщил, что опять начались проблемы с предприятиями. Итоги девяносто седьмого года ожидаются безрадостными. Прибыль упала по всем направлениям, реанимированные заводы не продаются. Народ вкладывает деньги в ГКО, а мы терпим убытки. Зря начали платить работягам зарплаты. Надо опять переходить на бартер и расплачиваться натурпродуктами.

Жорик вручил мне список из восьми заводов, которые надо посетить и на месте разобраться с фондом заработной платы, как белым, так и черным. При этом инструктировал, чтобы я тщательно проверял штатное расписание. Тамошние руководители повадились создавать теплые должности и пристраивать своих родственников. Надо наказывать.

Поездка продлилась полтора месяца, аккурат до старого Нового года. Нормальный Новый год я встречал в пансионате Белоуральского завода. Моей компанией была бутылка «Джемисона». Поступившие от местных предложения отновогодиться с ними я вежливо отверг, от «рум-сервиса» отказался.

Сидел со стаканом напротив зеркала и думал, что встречаю год, в котором исполнится пять лет общению с Жориком. Он, кажется, говорил, что мне отпущен пятерик. Или Чиче так говорил? Не суть важно. За пять лет я получил абсолютно все, что хотел, и теперь не представлял, что делать дальше. Что ждать от жизни? Казалось, что я достиг пика. С другой стороны последние три года прошли как под копирку, ни разу не вызвав желания воскликнуть: «Остановись мгновение. Ты прекрасно!»

«Возникнет ли такое желание когда-нибудь?» – раз за разом, рюмка за рюмкой повторялся один и тот же вопрос.

Наступал мутный и тягучий девяносто восьмой год. За полуторамесячное отсутствие меня и Жорика в родных палестинах ситуация с заводами кардинально переменилась. Они снова превратились в убыточные. Положение «Промы» оказалось неустойчивым. Конструкция, созданная на скорую руку, затрещала. Из реальных активов имелся один козырный туз – неунывающий Жорик, мутивший одновременно десяток комбинаций, в суть которых я не вникал. Играл простую роль трефового валета – интеллигентное лицо холдинга, ни за что серьезное не отвечающее.

Мерзким январьским днем выяснилось, что быть лицом фирмы не так прекрасно, как нарисовано в глянцевых журналах. Из нервной полуторамесячной поездки я вернулся в состоянии крайнего переутомления с одним-единственным желанием – отключить телефоны и прилечь на диванчик на пару-тройку суток. Уже в вип-зале аэропорта «Внуково» я понял, что ничего не получится. Меня встретил Жорик, возбужденный больше обычного. Я подумал, что его взволновала деноминация рубля, может он какую-то аферу придумал или еще что. Нет, Жорик с ходу затараторил:

– Рома, атас! Тут одни быки решили нефтесибирский заводик отжать. Яша не справляется. Дела нешуточные.

– И чего мне теперь делать?

– Либо здесь жопой рисковать, либо двигать в «Шарик» и ближайшим рейсом валить в Лондон. Других вариантов нет. В Москве чересчур громоздко от снайперов прятаться.

Рисковать какой-либо частью тела в завьюженной Москве мне хотелось. Хотелось куда-нибудь к морю. Впрочем, Лондон тоже неплохой вариант.

– Что я там делать буду?

– Потусуешься, пока чебурашки беспредельничают. Вот паспорт с визой. На карту шесть тысяч фунтов перечислили. На пару месяцев хватит, а там видно будет. Вот адресок одного фраера ушастого, там остановишься. Итон-сквер. Козырное место!

Я подчинился приказу. Поехал, улетел, прилетел, встретился, заселился. Смуглого хозяина квартиры видел один раз – когда встретился с ним на Пэддингтонском вокзале, чтобы получить ключи и адрес. Пару лет спустя стало интересно, что за жилье досталось в пользование. Жорик, хихикая, пояснил, что арендатор оной затеял биржевую игру где-то в Юго-Восточной Азии и втянул в розыгрыш серьезных ребят. Случился крах, малайца призвали к ответу. Ответить денег не нашлось, и порезали бы чурку на лоскуты, но интернационалист Жора предоставил кредит под залог арендуемой квартиры. Проблемы разрешились. Квартирой можно пользоваться ближайшие двенадцать лет, пока действует договор аренды, оформленный на малайца. Я, хорошо зная Жорку, не удивился. Вспомнил Роберта, лишившегося трехкомнатной квартиры в центре Москвы при похожих обстоятельствах, и забыл.

Тогда же меня одолевал щенячий восторг. Ах, Бельгравия! Ах, Гайд-парк! Ах до Бейкер-стрит пешком двадцать минут.

Вскоре после заселения восторг сошел на нет. Жильем я тяготился. Мне казалось, что место жительства должно быть просторным, как лофт на швейной фабрике. В Бельгравии я заселился в пятиэтажную квартиру шириной десять метров. Ровно посередине жилое пространство насквозь прошивалось лестницей, крутой и дряхлой, со скрипучими половицами. Столовая размещалась на первом этаже, гостиная на втором, кабинет на третьем, спальня на четвертом, на пятом – библиотека и курительная комната с камином. Перемещения с этажа на этаж доставляли огромное неудобство, ибо лифт отсутствовал. Привыкший при работе с компьютером подкрепляться чаем с плюшками, я крайне утомлялся спусками в столовую и подъемами обратно. Перенос в кабинет электрического чайника и хлебницы ситуацию не улучшил. Теперь хотелось кофе с молоком и еще чего-нибудь такого-эдакого, что отсутствовало в хлебнице, но наличествовало в холодильнике. Идея перенести кабинет двумя этажами ниже оказалась нерабочей. Из-за конструктивных особенностей лестницы вся мебель заносилась и выносилась через окна. Даже простой стул перенести с этажа на этаж было проблемой. В итоге я обзавелся ноутбуком и завел привычку работать с документами, примостившись к краешку обеденного стола.

29 - в Москву я прилетел семнадцатого июля

июль 1998г.

В Москву я прилетел семнадцатого июля. Восемнадцатого поехал в Нефтесибирск. В феврале, марте и апреле там осуществлял профилактические работы Яша. Надо было разобраться, что стало с ситуацией вокруг предприятия. Согласно служебной записки тамошнего директора, местная администрация очень сильно хотела со мной встретиться и покалякать за жизнь, которой у них совсем не стало. Самолетом, стареньким ЯК-42, отжатым по случаю у Красноземского авиаотряда, лететь не решились. Отправили мальчика на Ярославский вокзал с заданием выкупить три купе в поезде номер раз, при этом в кассу не ходить, а пробиваться напрямую к начальнику вокзала, в крайнем случае к администратору. Переживали зря; купейные вагоны ходили в Сибирь пустые. Денежные граждане летали самолетом, безденежные предпочитали плацкарт. В вагон загрузились только мы – восемь вооруженных до зубов ЧОПовцев и я с Володей. Проводницы охнули, ахнули, получили магарыч и успокоились. На следующий день, как мне показалась, оказывали охранникам дополнительные услуги в одном из свободных купе. Я вмешиваться не стал, лишь указал Володе, чтобы бойцы не расслаблялись и следили за входом-выходом в вагон.

Через двое суток, одуревшие от дорожных испытаний, мы выгрузились в Нефтесибирске. Мне показалось, что ребята покидали поезд в меланхолическом настроении. Еще бы, к концу нашей поездки под ними успели отметиться еще пара веселых проводниц. Меланхоличный как и все Володя подтвердил, что в РЖД настали тяжелые времена. Денежные пассажиры пересели на самолеты, чай с водкой никто не заказывает, китайка не проходит, зайцы катаются электричками, а на одну зарплату не протянешь. Самые бесстрашные проводницы приспособились предоставлять «рум-сервис» под стук колес.

Бронированный «мерин» и два «лэндкрузера», добиравшиеся своим ходом из Москвы, ждали меня на вокзале. Я быстро загрузился в «лэндкрузер», в «мерин» отправили Вовку с Гариком, отдаленно похожим на меня ЧОПовцем. Черным конвоем, с посвистом шин и ревом моторов, распугивая автолюбителей на «Москвичах» и «Запорожцах», мы помчались в городскую администрацию. Там я сразу обозначил, что последние полгода занимался бизнесом в Лондоне, о российских реалиях представления не имею, если кто-то кому-то что-то отстрелил, то ай-яй-яй, надо разбираться. Попутно, между делом предложил нефтесибирскому мэру решить вопрос с поступлением его сына в элитную английскую школу. Не зря изучал в поезде подготовленный Яшей профайл на нефтесибирскую верхушку, запоминал все болевые точки. Мэр Иван Сергеич ухом не повел, но дал понять, что ему не интересно, кто будет хозяином завода. Просьба одна – складировать трупы за пределами его владений. Я заверил, что трупов больше не будет, хозяином завода останусь при любых раскладах, после чего предложил обсудить другие вопросы приватно, не в здании администрации.

В этот раз отправились вести переговоры на спортивную базу хоккейного клуба «Нефтесиб» с рестораном, сауной и, в качестве бонуса, олимпийским бассейном – восемь дорожек по пятьдесят метров. В перерывах между заплывами договорились, что отпрыск Сергеича следующим летом отправится в Севен Оукс, а я могу в любое время дня и ночи звонить в администрацию с любыми вопросами, которые будут рассмотрены со всем нефтесибирским уважением. Жорик, отзвонивший мне на следующее утро, обрадовался итогам переговоров, сказал, что таким образом Сергеич сдал уральских и теперь делает ставку на нас. Задание выполнено на отлично! Теперь надо передвигаться в Красноземск и разбираться с местной администрацией. Там губернские что-то мутят. Случай сложный, но надо постараться.

Добираться до Красноземска мы решили не поездом, а на автомобилях. Недовольная охрана пробурчала, что самый безопасный способ передвижения – Российские Железные Дороги. На машинах ехать – значит рисковать, всякое бывает на перекрестках. Володя подавил мятеж в одну минуту. Сказал, что желающие могут поехать поездом, но в общем вагоне, ибо опасность миновала, а жировать время не настало. Охранники побурчали под нос что-то про рабочий класс, который зажимают и двигают на обочину, и расселись в «ланд-крузерах». Я с Володей занял место в «шестисотом», и мы попилили тысячу шестьсот верст по матушке России.

Дорога против ожидания оказалась не слишком долгой. Я сидел на заднем сидении, смотрел в окна, вспоминал себя, школу, восьмой класс, пионерию с комсомолией… первые сиськи у одноклассниц… какие-то глупости, жужжащие на уроке литературы – Радищев, Любани, почтовые клячи…

В Красноземске решение вопросов застопорилось. Городское начальство отдыхало в Ялте, откуда высылало ежедневные обещания вернуться вот-вот-вот. Чтоб безделье не казалось вечным, я начал ходить по заводу и расматривать производство. Зрелище открылось печальное. Я вспомнил маму, настраивавшую меня на получение высшего образования словами: «Получишь диплом – будешь сидеть в теплом кабинете. Не получишь – будешь лопатой махать на морозе.»

До зимних морозов было далеко, но тяжелый физический труд на «Красноземскхиме» присутствовал, причем среди миазмов с производства. Я вспомнил, как Жорик, составляя смету реанимирования производства, лихо вычеркивал все статьи по модернизации оборудования и установке очистных сооружений. Говорил словами Валеры Рославского: «Чего ты паришься? Тебе там не жить. А работяги как глотали химию, так и будут глотать. Им не привыкать!»

Я загадал, что если оставим «Красноземскхим» в собственности, то обязательно облегчим труд работников. Хоть ненамного, лишь бы не чувствовать себя оккупантом, сосущим соки с местного населения.

Вскоре вернулся с юга красноземский мэр Сергей Владимирович. Мы приступили к обсуждению наших проблем. С чувством глубокого удовлетворения отметили, что проблемы у обоих отсутствуют, но зарекаться не стоит. Если вдруг в будущем что-то экстренное возникнет, то мы поможем друг другу со всей душой. Я вручил Владимировичу пластиковую карту «Американ Экспресс» с пятью тысячами на балансе и предупредил, что если вдруг чего с картой не так – вот мой личный телефон. Всегда на связи!

Сергей Владимирович заверил, что я – самый лучший из всех кандидатов на роль хозяина «Красноземскхима». Остальные мычат что-то невразумительное, как быки рогатые. Только Роман Викторович понимает дело, настоящий русский предприниматель!

Я знал, что вручать. Годом ранее на Москву свалилась напасть. Каждый контрагент на переговорах считал обязанностью поинтересоваться между делом – с чего снимаешь? Пластиковые карты типа «Виза» либо «Мастер-Кард» за ненадобностью отсутствовали, поэтому отвечал с обезоруживающей голливудской улыбкой: «Мне снимать незачем. У меня свой банк. Если надо – подвезут любую сумму.» Потом я делал серьезное лицо и добавлял: «А за рубежом – Американ Экспресс и Чейз-Манхэттен банк».

Мой авторитет в глазах собеседника вырастал выше крыш. Витиеватый ответ про «Амэкс»и «Чейз-Манхеттэн» я выдавал по Жориной указке. В чем заключалась соль – я не понимал. Тем не менее, для пользы бизнеса через Жоркиных знакомых в Балтиморе мы получили возможность открывать счета и делать карточки «Американ Экспресс» с пятью тысячами долларов на балансе, которые раздавали вместо конвертов с наличностью.

30 - в середине августа

август 1998г.

В середине августа задушевные разговоры за жисть с Сергеем Владимировичем закончились. Перед посещением шести других проблемных заводов следовало встретиться с Жорой и получить инструкции. Проклиная заморочки с конфиденциальностью, я попылил в Москву. В дороге, проезжая город Тулу, услышал из радиоприемника слово «Дефолт».

До поворота на Третье Бетонное кольцо я вникал в смысл услышанного. До пересечения МКАД готовил комплекс неотложных мер. При подъезде к «Проме» готов был взорваться от обилия панических мыслеощущений. Ничего здравого, кроме «билет в один конец!», в голове не помещалось.

Я мигом взлетел на второй этаж, ворвался в Юркин кабинет, выслушал его соображения и понял, что в личном руководстве нет нужды. Юрик разобрался с проблемами самостоятельно. Первым делом он приостановил оплату всех зарубежных контрактов. Вторым делом запретил прием рублей. Третьим – отзвонился по Промовским предприятиям и скомандовал, чтобы приостановили отгрузку продукции.

В течение двух недель курс рубля скакал как потерпевший: вверх, вниз, снова вверх и даже чуть-чуть в сторону. Это Владлен так шутил, ежечасно просматривая сводки с валютной биржи.

Отгрузки чего бы то ни было с какого бы то ни было склада прекратились. Работа замерла. Всех сотрудников, сидевших в «Проме», отпустили в отпуск до первого сентября. Сами втроем – я, Жора и Юра – засели в моем кабинете, думали, размышляли, прикидывали и высчитывали – чем теперь заниматься холдингу. Жорик теребил список заводов. Половину импортных товаров, продававшихся через «Торговый Дом Прома», можно было производить на наших мощностях.

Жорик такого хода событий не ожидал. Не было в долгосрочных планах пункта, гласившего: – «Прома холдинг» является производственным. Три года стратегия нашего развития опиралась на двух китов – отнимай и продавай. Мы были чистой воды спекулянтами. Отнимали за копейки завод, реанимировали производство и выжимали из него последние соки, до тех пор, пока не появлялся покупаетль. Теперь предстояло вкладывать средства в развитие производства, инвестировать деньги в оборудование. Встал животрепещущий вопрос – имеет ли смысл? Я был обеими руками за модернизацию, Юра сомневался, Жорик был категорически против. Мы вызвали из отпуска финансовый департамент в полном составе и остаток августа занимались расчетами. Их вердикт я встретил с облегчением – имеет смысл при условии, что доллар будет стоить не меньше двенадцати рублей. Жорик мрачно спрогнозировал, что и двадцать будет стоить. Решение было принято.

В сентябре из отпуска вышли остальные сотрудники, половину которых отправили в командировку по предприятиям. Дали задание налаживать производство, ибо только спецы по продажам представляли, что и как надо производить.

Увы, план оказался с изъяном. Жорик чувствовал, что дешевле ехать в Китай и организовывать производство там. В России kюбое вкладывание денег в завод вызывало интерес со стороны всех имеющихся в округе контролирующих и надзирающих органов, с которыми справиться было невозможно. В борьбе со стоглавой государственной гидрой Яша был бессилен. Помогала лишь схема Хантингтона, но в этом случае себестоимость продукции увеличивалась непросчитываемо. После скрупулезных расчетов мы поняли, что можем производить лишь товары первичной обработки.

Пришлось в девяносто девятом году менять ориентиры в сторону Китая. Юра с Жориком зачастили с поездками в Гуанджоу. Меня посадил за мониторинг ситуации с Промовскими предприятиями, оказавшейся нескладываемым паззлом. На протяжении трех лет я раздувал щеки шире плеч и окучивал директорские массы, потом строил из себя строгого начальника и терроризировал персонал требованиями немедленно обеспечить прибыль. Теперь моя задача изменилась. Я анализировал рапорты финансового департамента, сличал их с отчетами по продажам Торгового Дома и решал, сколько денег и куда инвестировать. Жорик сильно жалел, что не оценил перспективность некоторых заводов. Вот Калкин, мерзавец, уже два миллиарда стоил. Грозился, еще один заработать и уйти на пенсию. А мы его не слушали, отжимали и перепродавали, вместо того, чтобы модернизировать. Теперь поезд ушел в Китай и похоже, что бесповоротно.

Я никого не слушал, детально разбирался с оказавшимися в составе «Промы» предприятиями. Обнаружил, что можно заняться бытовой химией. Почти все необходимые компоненты мы производили сами, недостававшее можно было заказать через Виктора Олеговича. Были заводы штамповавшие болванки, проволоку, кирпич, бесшовные ткани и еще кучу всякой ерунды. Я даже не знал, как она выглядит.

В один из приездов Жорик подсказал, как можно загрузить производство заказами и дал Геннадия Иваныча в помощь. Очевидно, я прибавил в солидности. С лета девяносто девятого я начал ездить по министерствам, областным администрациям и прочим взяткоемким местам, встречался с важными людьми и обсуждал вопросы с поставками. Пришлось создавать отдел согласований. Если менеджеры не справлялись с получением какой-либо подписи, мне приходилось выезжать в присутственное место с чемоданчиком, полным конвертов и пластиковых карт.

В том же девяносто девятом к нам зачастили налоговики и прочие проверяющие. Для их нужд мы выделили отдельную комнату, которая не пустовала. Заканчивалась одна проверка, начиналась другая. Я приползал домой выжатый как лимон, не замечая дни, недели, месяцы.

31 - как-то совсем буднично

июнь1999г.

Как-то совсем буднично не стало Чичи.

Двадцать третьего июня Жорик открыл свою записную книжку, пошевелил губами, перечитая фамилии, хлопнул себя по лбу.

– Похоже, Чича ласты склеил. Два месяца от него ни слуху ни духу. Эх, такого молодчика потеряли! Осиротела бригада.

Я спокойно переварил новость о возможной Чичиной кончине. Уже месяц ходили слухи, что он пропал где-то в Бугульме. Все произошло по известной схеме – был человек и вот его не стало. Но в этот раз я был уверен, что обошлось без Яши. Никаких интересов в тех краях мы не имели. По слухам, Чича самостоятельно мутил нефтеперерабатывающий бизнес с кем-то из корешей. Наверное, что-то не поделили, и стал Чича пассажиром, которого скинули как балласт.

Жорик продолжал соболезновать:

– Дурак был. Работал бы с нами, все было тип-топ. Ладно, вычеркиваю. Все-равно он получил больше, чем обещали. На его имение, кстати, не хочешь съехать?

– Нет, – я не забыл, что дача была в общем-то чужой. Также, учитывая частые поездки на восток страны, поездки оттуда в «Домодедово» и обратно могли утомить.

– Как хочешь. В принципе, сегодня юбилей. Звони Лизе, пусть подъезжает и подружек прихватывает. И Володе напомни, пусть четырех обезьянок зацепит на точке. Он в курсе.

– Какой юбилей?

– Шесть лет.

Как я мог забыть? Пятилетний юбилей прошел мимо меня. Год назад я отсиживался в Лондоне и как-то позабыл о том, что надо помнить в любое время.

Я созвонился с Лизой, попросил подготовить для поездки на дачу пару-тройку веселых подружек и пообещал заехать за ними через час. Потом дал Володе указание пересесть на разъездную девятку и съездить на точку за проститутками. Зачем они были нужны? Такая завелась у Жоры аристократическая привычка к имению бессловесной челяди. Проституток Жора использовал как обслугу на время пьянок. Высаживал их из машины, потом, раздавая зуботычины, строил шеренгой во дворе и объяснял задачу, что одна идет на кухню помогать повару, остальные в неглиже разносят напитки по даче и, при случае, удовлетворяют орально потребности желающих граждан. Ежели кому не нравится предложение, всегда существует возможность потрудиться сугубо по профилю: в комнате охраны томится шесть мужиков. Проституток раздевали, чтоб чего не украли, и отправляли обслуживать гостей. Иногда случалось так, что самую дерзкую Жорик, как и обещал, отправлял к охране на утехи. Такие отважные дуры редко, но встречались.

Так получилось и в тот раз.

Я с четырьмя студентками приехал после развода. Самую дерзкую уже трахали под лай собак за домиком охраны, остальные рассредоточились с подносами на первом этаже. Там по традиции разливали алкоголь и рассыпали порошки; нетрезвая публика завязывала общение. На втором этаже танцевали, обжимались, целовались. На третьем совокуплялись. Студентки, приглашённые Лизой, сначала испытали шок, потом недоумение, перешедшее в милое стеснение. Минут десять они жались кучкой к стенке, шарахаясь от снующих мимо голых девиц. Похоже, не подозревали, что их пригласили в натуральный вертеп.

После пары-тройки бокалов мартини студентки осмелели, приободрились, поднялись на второй этаж, нашли компанию. Еще через полчаса дегустировали предложенный Вадиком кокаин, запивали шампанским и закусывали тарталетками, уже не стесняясь голой обслуги.

Я встал в стороне, хлебал виски и погружаться в пучину веселья не спешил. Во-первых, помнил, что отмечаю безрадостный день. Во-вторых, размышлял, в чьем сопровождении отправиться на третий этаж – то ли Лизином, то ли Вероникином. Вероника приехала с каким-то видным мужчиной, который с ходу махнул два стакана виски, потом пять минут орал на втором этаже «Давай, давай еще!» и внезапно исчез. Последнее, что я заметил – голая официантка у него подмышкой. Минут через десять Вероника принялась дефилировать со значением мимо меня, пару раз крепко прихватив мои яйца.

Размышления закончились невероятным образом. Лизина подружка Вика перебрала с порошком и алкоголем, рухнула мимо кресла, поднялась, снова завалилась на пол. Пришлось оказывать помощь. Взяв Вику под руки я и Лиза перетащили ее на третий этаж и положили на кровать. Спускаться вниз нам расхотелось. Мы чуть передвинули Вику в сторону и, не раздевшись, начали трахаться. В нетрезвом виде получалось нездорово, зато очень долго. Где-то через полчаса Вика очухалась и начала гладить холодной ладошкой мои яйца. Я чуть не кончил от неожиданности, перевел взгляд с пыхтевшей подо мной Лизы на Вику и сбился с ритма. Вика казалась абсолютно трезвой. Она облизывала пересохшие губы, одной рукой мяла мою мошонку, другой растирала свою грудь.

Я чуть переменил позицию, чтобы освободить руки и, не прекращая фрикции, скинул с себя рубашку, потом помог раздеться Вике, сунул два пальца в ее влажное лоно и… испытал чувство вроде электрического разряда! В провинциальных саунах я два раза из любопытства практиковал секс втроем и остался обескураженным. Какой занимательной казалась групповуха на видео, такой же утомительной она оказалось в реальной жизни. Я почувствовал себя слесарем, обрабатывавшем сначала одну болванку, потом вторую, потом болванки мешали друг другу... потом слесарь шел пить пиво.

В этот раз меня накрыло неведанное ощущение. Как-будто я нырнул в океан на глубину тридцать метров и теперь выплывал наружу, к синей поверхности с бликующими лучами солнца. Чувство было прекрасным, похожим на то, которое искал, слегка похожим, длившимся чуть больше секунды.

Наваждение пропало.

Я пьяно трахался с двумя девчонками и не очень хорошо соображал, где я, что я делаю. Видимо, давал знать выпитый виски и очень сильно мешали штаны, болтавшиеся на щиколотках.

Утром мы молча встали, оделись, спустились вниз, позавтракали. Я переглянулся с Лизой. Она пошепталась с Викой. Определенно, в отношениях оставалась недосказанность, которую следовало прогнать. Мы вернулись на верх, обнажились и, хлебая «Мартини» из горла, возобновили занятие сексом. Получилось организованнее и смешнее, чем ночью. Причина смеха была не ясна, но мы кажется лишились разума – хохотали, пили и трахались.

Днем девчонки получили от меня по триста долларов на дорогу и с Володей отправились в Москву. Я остался ночевать на даче, тут и там натыкаясь на проституток. Они втроем сновали голыми по дому и приводили помещение в порядок. Четвертую по-прежнему потрахивали охранники, на это раз прислонив к скамейке. Проходивший мимо бледный, всклокоченный Жорик пояснил, что хохлушка чересчур вображулистая попалась, грозит какими-то быками и адвокатами, надо ее в чувство привести, останется здесь до следующих выходных. А послушных чувашек так и быть отпустим сразу, как наведут порядок.

Спустившись следующим утром на улицу, чтобы поехать с Жорой на работу, я наткнулся на дерзкую девицу. Она дремала в телогрейке на той же скамейке, на которой ее пользовали, с прикованной наручниками к ноге тридцатидвухкилограммовой гирей.

Я хмыкнул. Отношение к проституткам в Москве было человеческим. В провинции дерзкие проститутки отстутствовали, как класс. Наверное, все в Москву уехали за хорошим отношением, оставляя после себя тихих покорных девиц, которых при любом намеке на неповиновение сначала били, потом подвешивали к потолку и трахали. Время от времени поддушивали для того, чтобы, как объяснили грамотные пацаны, четче подмахивала. За три года поездок по регионам я видел разное, не видел только наглых проституток, наверное, из-за простоты провинциальных нравов. Нравы «Промы» в отношении дерзких провинциальных конкурентов были такими же простыми и чистыми. Если кто-то дерзил, тут же выезжал Яша.

Такие незатейливые мысли проносились в моей голове, пока я в Жорином «бымере» ехал в оффис. На рабочем месте все посторонние мысли пропали. Неперевариваемое количество проблем, связанных с подконтрольными компаниями навалилось на меня и не отпускало до следующего уик-энда. Как проводить субботу с воскресеньем, сомнений не возникло.

Лиза по моей просьбе снова вызвала четырех подружек и мы поехали к Жоре на дачу. На этот раз отдыхали камерно, без блядства, поэтому Володя подвез лишь двух проституток. Итого нас, не считая охраны, оказалось девять.

Мы выпили вина, посмотрели кино про концлагерь «Жизнь прекрасна». Взгрустнув, разделились по интересам – я с Лизой, Викой и Светой, Жорик с Наташей и Викой, Володя с проститутками. Рассредоточились по комнатам.

Через неделю, после очередных переговоров с Лизой, я занимался сексом одновременно с четырьмя, потом к концу лета – с пятью. С Жоркиной подачи начали принимать допинг, рассыпанный дорожками на зеркальном столике в ванной, и трахались прямо в зале под громкую музыку. Смесь допинга с алкоголем взрывала мозг и накачивала организм нескончаемой эрекцией. Секс продолжался не меньше трех часов и дарил иллюзию близости к идеалу, засевшему в голове. С другой стороны с утра адски ломило тело, щемило пенис и раскалывалась голова.

По прежнему все было не тем. После трех месяцев экспериментов я прекратил поездки на Жоркину дачу. Я не знал, что делать. Я снова погрузился в работу, на этот раз, чтобы забыться.

32 - график поездок устаканился

2000г.

График поездок устаканился, ритм жизни успокоился, вошел в норму. Никаких новых предприятий мы не отжимали, и чрезвычайным поездкам в тьмутаракань места не было. На «Промовском» Яке-42 я в понедельник вылетал в очередной вояж по заводам и прилетал в Москву в пятницу вечером. Суббота по возобновленной спустя шесть лет традиции была днем совещаний с руководителями «Промовских» департаментов. Воскресенье я отсыпался и злился от того, что моя жизнь превратилась в жизнь арестанта.

Лиза к тому времени закончила институт и трудоустроилась в «Прому», в департамент маркетинга. Девчонка она оказалась разумной. Заметив мой пессимизм, предложила пару улучшений в области досуга. Я начал посещать вместе с ней и очередной ее подружкой клубы, типа «Цеппеллин» или «Тринадцать». Там пили, курили, нюхали всякую гадость, поставляемую Пиночетом, а потом, зарядившись позитивом, отправлялись ко мне на квартиру.

В конце девяносто девятого я озаботился отсутствием московской прописки в паспорте и купил огромную, в полтораста метров квартиру на Остоженке. Квартиру на Маяковке, в которой прожил шесть лет, передал Юрику, женившемуся на девчонке, смутно мне знакомой. Пока гуляли Юркину свадьбу в пансионате, я тужился с воспоминаниями и не мог вспомнить, где видел молодую. Наверное, среди девиц, тусовавшихся на Жориной даче. С другой стороны, Юрик в оргиях не участвовал и шанса на знакомство с тамошними студентками не имел. Впрочем, морочился я не долго.

После переезда на Остоженку в моей квартире постоянно оставалась на «чуть-чуть пожить» какая-нибудь Лизина подружка. Приходилось договариваться с охраной дома, предупреждать, что в квартире поселилась на недельку очередная родственница из-под Сызрани, выходить она никуда не будет, гостей к ней не пускать. Ключ от квартиры только у меня, квартира заперта.

Таким образом сексуальная жизнь превратилась в рутину, но спокойствия душе не приносило. Я дарил девчонкам какие-нибудь подарки, вручал по двести обязательных долларов на дорогу и соглашался с Жорой, говорившим:

– Не люблю проституток. Гораздо лучше трахать приличных девчонок.

Я жалел только об одном: среди ночевавших у меня приличных девчонок одна-единственная все никак не попадалась. Секс оказывался более приятным и душевным, чем с покупными блядями, но недостаточно жарким, как хотелось. Огонь внутри меня не вспыхивал.

Я понимал, что среди Лизиных подружек точно не смогу встретить единственную, но упрямо продолжал заглядывать в синие, карие, зеленые, серые, умные, глупые, маленькие, большие, огромные, с поволокой и без, жадные, бесстрастные, ожидающие и отсутствующие глаза, ища там отблеск того неземного света, в лучах которого провел шестьдесят волшебных неземных секунд. Я срывал одежды, пальцы скользили по упругим телам, пытаясь вызвать из памяти ощущение магического жара, клокочущего под божественной мягкостью атласной кожи. Мои губы терзали поцелуями щеки, шеи, груди самых разных девчонок, оказавшихся в моей кровати. Я своим телом слышал пульсации десятков чужих сердец и изнемогал от желания распахнуть их грудные клетки, заглянуть вовнутрь и увидеть: бьется ли там в кровавом месиве душа, способная вместить меня и мой мир. А они, красивые и страшненькие, симпатичные и не совсем, умные и глупые, высокие и миниатюрные, худенькие и полненькие, молодые и постарше, послушно вытягивались в струнку и, прикрыв глаза, ждали, когда распалившийся Ромка сделает это.

Я делал это. Я проникал в их плоть с яростной надеждой, что вот! сейчас! мой мозг взорвется, тело распадется на молекулы, и душа легким паром взмоет прямо к небу в алмазах, чтобы воспарить там, в небывалой легкости и благости над миром! И всякий раз, когда я с еще одной превращался в единое целое, поймав общий ритм и переведя дух, сливался с ней в совместной надежде на любовь, в мой затылок стучало: «Обман, обман, обман”.

Не прекращая имитировать страсть и нежность, не мешая телу делать то, что оно хочет делать, я отключался от мыслей и, превратившись в механическую игрушку, долбил и ждал, когда кончится завод.

«Work, and work, and work... Energizer!!!»

Я был розовым кроликом из рекламы вечных батареек

Потом, обессиленный и выхолощенный, я лежал на кровати, смотрел в потолок и думал: «Зачем?»

Зачем был нужен хоровод при неизменных декорациях – эротика по видаку, шампанское, огромная кровать и душная ночь, озвученная вздохами и стонами? Зачем проливался пот и произносились сбивчивые слова? Зачем лежали вместе два тела? Зачем?

Первые признаки паранойи охватывали меня. Я мчался к личному психиатру – к Жоре и рассказывал о своих проблемах.

– Нормальное состояние, – ответил он. – А то, чего ты хочешь, тебя погубит. Если мужик трахает без чувств – это нормально. Если начинает любить – это уже аномалия, болезнь. Настоящий мужчина должен быть охотником. Здесь все просто. Вышел в джунгли, увидел классную телку, трахнул и привет! еще один скальп в коллекции. Любовь – это нечто другое. Она не усиливает мужчину, а уничтожает. Так что забудь о грезах и трахай все, что шевелится, не раздумывая. Если же встретишь ту самую – переходи на другую сторону улицы и удирай не оглядываясь, иначе погибнешь. Девчонка, в которую ты влюбился – твоя погибель. Мой совет – не встречайся с ней до срока.

Я слушал Жору и не понимал. Как мог боролся с видениями, раз в три-четыре месяца напивался и звонил Веронике. Ей было крепко за сорок, любовью она занималась как последний раз в жизни. Я же хотел испытать как в первый раз. В чем-то мы были похожи.

В середине двухтысячного встречи с Вероникой прекратились. Очередной бандитик проплатил ей концерт в «России». Я был в отъезде. По прилету во Внуково, сразу позвонил Веронике на мобильный, чтобы поздравить с выступлением. Вероника не ответила. Домашний телефон тоже молчал. Я, несколько озадаченный, поехал в оффис.

Войдя в кабинет, я озадачился еще больше. Застал Жорика, который сидел за столом и что-то быстро вписывал в свою зеленую тетрадку.

Я достал из бара бутылку виски, плеснул жидкости в. Жорик уже закончил писать. Сидел в моем кресле и весело смотрел на меня:

– Все, Ромка. Ты последний остался. Вероника на банкете вчера перепила и утром не проснулась. Жаль. Только-только известной стала.

Черной вести, принесенной Жориком, я не удивился. Согласно кивнул головой. Действительно, ее было жаль. Семь лет она с упорством танка шла к своей мечте, толпы мужиков пропустила через себя, но своего добилась. Рика была у всех на устах. А завтра ее забудут. Ни голоса, ни слуха у ней не было. Только тело было выдающимся. Жаль. Уйму сил положила на достижение мечты, достигла ее и… случился пшик. Померла. Зачем жила, на что жизнь положила?

– На обычную идею икс, – ответил Жора на мой бессловесный вопрос. – Имела тетка заворот мозгов. Там, где ты был, людям даруется бессмертие, и они становятся скотами. В этом мире вместо физического бессмертия можно получить посмертную славу. Эдакий эрзац вечной жизни. Тот, кто получает возможность прославиться, тоже становится свиньей. Потому что имеет отныне оправдание своего свинства: «мне все можно. Я не такой, как все. Я буду жить вечно… в памяти потомков». И ведет себя подобающим образом. Готов убить, взять в плен, продать хоть маму родную, лишь бы получить всеобщее внимание. Жалко, что здесь все это свинство прикрывается улыбочками, любезностями, словечками. В отличие от известных тебе мест, где все ясно и честно. Убил, взял в плен, поменял на два билета в партер. Идеальный мир. Здесь от заменителей голова идет кругом. Никого рабом сделать нельзя. Сначала сам отдайся в рабство, заработай денег, потом уже покупай собственного раба. Тьфу.

Жора встал с кресла, махнул рукой: «Езжай домой» и вышел.

Я сел в кресло, глотнул виски, задумался. В потустороннем мире человек играл роль денег. Тот, кто имел много рабов, мог себе позволить удовольствия. Тот, кто становился рабом – доставлял удовольствие другим. А в этом реальном мире? По большому счету здесь было то же самое, но изощреннее. Действительно, тьфу.

Хуже, что я остался один. Пиночет сторчался. Кирилл спился. Чича пропал. Геннадия Иваныча инсульт прихватил, лежит овощем. Пэтэушники разбились. Анатолия Степановича на охоте перепутали с кабанчиком, пристрелили с пьяных глаз. Анастасию Игоревну муж приревновал, зарезал. Верочка, кажется, в автокатастрофе разбилась. Антона Плотникова снайпер подстрелил. Стоп. Антон был не из нашей компании.

Перебирая имена, я с бутылкой виски в руке поехал домой. По приезду приложился к бутылке, рухнул на кровать и захлебнулся очередным кошмаром. Они начали одолевать меня недавно. Сначала редко, потом все чаще и чаще кошмары раскалывали мои ночи пополам. Было два кошмара, слитых воедино, перетекавших один в другой. Мне снилось туманное прошлое, непонятным образом сдвоенное.

Насмешка ночи – как только я засыпал, вожделенная девчонка являлась ко мне не в образе эфемерной феи, шуршавшей прозрачными крылами над моей любовной грезой, а в образе колдуньи.

33 - сон

... я быстрым твердым шагом пересекал двор замка и по крутой винтовой лестнице спускался в мрачное подземелье, в котором томились пленники, воры и должники. Но не они интересовали меня, не они. Я шел на свист бича, хлеставшего в самой дальней темнице заточенную вчера пленницу – дворовую девку, оказавшуюся колдуньей. Я шел, чтобы сейчас, за час до казни вырвать из юной ведьмы признания в злодеяниях, обративших с недавних пор графство в хаос. Я шел на женский плач и всхлипы, втайне радуясь тому, что злодейка поймана, изобличена в полетах на помеле – вчера все видели! – и ждет ее хороший костер. Я распахивал настежь дверь темницы и, сраженный колдовскими чарами огромных серых глаз, полных слез и... нежности, обращенных на меня, хватался за сердце. Может, я не прав? Может, что-то неправильно? Но нет, сомнения не могли одолевать доблестного рыцаря!

Я, собрав всю свою волю в кулак, медленно отводил взгляд в сторону, силясь не задеть прекрасное гибкое тело, испещренное кровавыми полосами, красноречивыми следами бича, такое притягательное и волнительное, что сердце начинало суматошно биться в груди. Я до крови на ладонях сжимал кулаки и севшим голосом хрипел: «Выводите на казнь». К чему признания юной ведьмы, когда и так все ясно, когда я сам чувствую, что попадаю под ее чары, превращаюсь в немого червяка? Не бывать такому! Я, граф Леконт де Лиль, юный наследник титула и земель, не посрамлю предков. Я уничтожу зло на их земле!

Я отступал в сторону и молча наблюдал, как два дюжих палача выводили девку из темницы, как они вели ее, шатающуюся тростиночку, по коридору к выходу, как выводили под одобрительное улюлюканье толпы на эшафот, как прикручивали сыромятными ремнями тонкие руки и прекрасные длинные ноги к большому дубовому кресту, как кидали мальчишки под ее маленькие нежные – не бывает таких у обычных девок! – ступни хворост, как запаливал старый аббат факел и молча протягивал его мне. Мне? Я должен сделать это? Земля предков просит, народ требует запалить костер, который уничтожит зло отныне и вовек.

Аутодафе!

Я, держа в ослабевшей руке факел, медленно подходил к ведьме, боясь встретиться с ней взглядом, и чувствовал, как жар, небывалый опаляющий душу жар вспыхивает в моей груди, как черная сила толкает, толкает меня к ногам этой прекрасной чертовки. Не-е-ет!!! Я швырял факел на кучи хвороста, ее нечеловеческий крик «Люблю!» раздирал мои уши...

...я просыпался в холодном поту. На этот раз заблудшим воякой, который бродил по пескам в поисках далекого оазиса. В оазисе, известное дело, хранилось золото. Я проходил мимо кочевников, и возле одной из палаток, я опять видел ту самую девчонку, но вместо того, чтобы идти к ней, я разворачивался и уходил в пески, за золотом. Я уходил дальше и дальше в барханы. Он стояла на холме и долгим взглядом провожала меня. Я брел по пескам, долго, нудно утомительно. Меня убивала жажда. Я без сил валился с ног, затихал в предсмертной истоме и снова просыпался в своем замке. Я, Леконт де Лиль, лежал в своем кабинете, смотрел на портрет отца и думал, что мне снятся чужие сны. Да, один из моих предков отправлялся в Палестину биться с сельджуками за гроб Господен. При чем здесь золото, оазис? Какое-то смутное видение? Какая-то девчонка? Почему мне снятся пески? Я не выезжал за пределы графства ни разу в жизни. Мне достаточно было знать его границы и твердо стоять на их защите. То, что я родился графом, ничего не значило. Отец перед смертью объяснил мне, что дворянские привилегии даны не для того, чтобы ими пользоваться, а для того чтобы защищать их от посягательств врагов и передать приумноженными своим потомкам. Я был рожден для войны за свои привилегии.

В дверь осторожно стучали, я громко спрашивал:

– В чем дело?

– Барон. Там поймали колдунью.

– Как? Опять?!!!

...я просыпался в третий раз! Вскакивал, оглядывался, недоумевал. Снова меня окружал песок от горизонта и до горизонта. В руке был меч. Я крутил головой по сторонам и ничего не понимал. Какой замок? Какая колдунья? Какой граф? Какие сельджуки? Я по-прежнему нахожусь в пустыне, в которую попал пять лет назад… может быть, десять лет назад… Время подсчету не поддавалось, текло сквозь пальцы, как песок, окружавший меня. Я пришел сюда в поисках сокровищ и не мог вырваться назад. Я бродил по бесконечным барханам день за днем, месяц за месяцем, год за годом. Я искал сокровища, которые были где-то здесь и не мог найти. Давным давно мои соплеменники бросили родные места и устремились сюда за сокровищами. Я тоже бросил свой дом. Помолившись, вооружился мечом и отправился за золотым миражом.

Чем дольше я бродил по пескам, тем меньше бога было в моей душе, тем сильнее меня одолевала алчность. Я шел по пескам. Я шел за сокровищем. В душе было пусто, лишь иногда я вспоминал родной дом и соседку, в которую был влюблен. Я хотел жениться на ней, но алчность перевесила любовь. Я отправился в пески, в которых оставил свою жизнь. Сколько лет провел в песках? Не знаю. Похоже, разум оставлял меня. Моя любовь являлась ко мне в непонятных видениях. Какая-то колдунья, какой-то костер. Кажется, ослабевший разум впускал в себя видения далекого будущего, в котором не было места для любви. Было место для алчности, зависти, обжорства, высокомерия, похоти, злобы и уныния. Иногда мне мерещился холодный город с тяжелым воздухом. Улицы были заполнены железными повозками. Коней не было. В повозках сидели люди с пустыми взглядами. Такой же пустой взгляд был у меня. Я бродил по пескам, искал сокровища и понимал, что зря, совершенно зря отправился в пески. Надо было оставаться дома. Надо было довериться судьбе, и возможно все у меня получилось бы. Я бы женился, пахал землю, растил детей. Я лишился этих радостей, выбрав поиск сокровищ.

Мое сердце холодно. Мой взгляд пуст. Я умираю среди песков и единственное, что держит меня здесь – вера в то, что я найду сокровища, вернусь домой и скажу любимой, что был не прав. Я послал свою жизнь в пропасть. Я ехал по пескам, терял коня, друзей, шел один, брел один, умирал один-одинешенек с верой, что она думает обо мне. Я был влюблен в нее, я хотел ее, но меня удерживала алчность. Мне надо было найти богатства, спрятанные в песках и только потом вернуться, чтобы бросить к ее ногам золото, спрятанное где-то здесь. Пески, опять пески, кругом пески без конца и края, а любовь далеко отсюда, ни добраться до нее, ни выбраться отсюда. По голове долбила мысль, что жизнь коварная штука. Когда у тебя нет ничего – тебе хочется завладеть всеми сокровищами мира. Когда ты их получаешь, оказывается, что это были обманки. В погоне за ними, ты лишаешься одной единственной драгоценности, которая действительно что-то стоит – собственной жизни. Ты уже стар и твоя жизнь прошла мимо, осталась в прошлом, в котором ничего, кроме песков, нет.

Странные мысли одолевали меня. Странные видения. Я не понимал их смысла. Я видел лишь черный оскал судьбы. Я видел пустые глазницы, в которых пряталась смерть. Я оглядывался по сторонам, силы покидали меня, я слабел сознанием и телом, падал на песок. Последнее, что я видел – полет стервятника высоко в небе.

Меня выворачивало наизнанку, и я опять просыпался. Я не мог сообразить, где. В пустыне? В замке? В Москве? В Красноземске? Было темно. Я таращился в потолок, вглядывался, прислушивался. Уф-ффф, кажется шум автомобильного транспорта за окном. Осталось разобраться в каком я городе.

Кошмары преследовали меня регулярно, до тех пор пока я не удосужился спросить у Жоры, в чем дело?

Жорик хмыкнул:

– Давно кошмаришься?

– Года два.

– А что было два года назад?

– Ничего особенного. Квартиру купил на Остоженке и туда переехал.

– Так съезжай оттуда.

– Зачем?

– Твой дом построили на месте чумного кладбища. У Зачатьевского монастыря хоронили прямо в ямах. Вот и снится всякая ахинея. Возвращайся обратно на Маяковку.

– Там Юра сейчас живет.

– Тогда не знаю.

Я поступил проще. Продал квартиру на Остоженке и переехал в арендованный коттедж на Новорижском шоссе. Через три года купил домик в Тансбридж-Веллс и стал думать, что мой дом там. Впрочем, от кошмаров я избавился неокончательно. Раз в месяц бродил по пескам, искал несметные кладыи просыпался, просыпался, просыпался в холодном поту. Не было мне покоя.

34 - в последние пять лет кошмары подутихомирились

В последние пять лет кошмары подутихомирились. Кажется, я научился ими управлять. Вместо того, чтобы проснуться где-то в песках с мечом в руке, я сам себе командовал: «Погоди! Ты же сейчас в Москве!» Пески на пару секунд исчезали, осыпались вниз, улетучивались, растворялись в воздухе. Я оказывался посреди огромной комнаты с зеркалом вместо пола. Передо мной лежали десять килограмм стодолларовых купюр, миллион. Мечта исполнилась и кошмар терял свой смысл.

Я смотрел на сто брикетов уложенных в акккуратный параллепипед и размышлял – что это такое? Что такое миллион? Яхта в Ницце? Не хватит. Модельные девчонки в постели? Они холодны и бездушны. Гастрономические изыски? Достаточно хорошего стейка. Всеобщие охи и ахи? Обожание и любовь? Красивая жизнь? Нет. Нет. Нет. Миллион баксов – это сухое сообщение Жоры, которое ничего в моей жизни не меняло. Зачем? Какой толк от денег?

Раньше было ясно – мои несчастья происходят от нехватки наличности. Но теперь, когда они появились, я по-прежнему был недоволен своей жизнью. С утра до вечера пропадал на работе, решал тысячи вопросов, мотался по стране и не пользовался плодами своей деятельности. Почему? Что заставляло меня быть не самим собой, а непонятно кем? Разве этого я хотел? Для чего я продал душу? Неужели, для того, чтобы носиться по стране и зорко высматривать, где какая происходит нестыковка с генеральной линией холдинга. Замечать недостатки, а потом наказывать всех причастных, наказывать, штрафовать и увольнять, потом принимать новых сотрудников на работу, объяснять им задачи, их обязанности, которым нет числа, и их права, которых мало, очень мало и за отсутствие которых мы платим деньги? Неужели меня, вот просто так обманув, превратили в сухого нечеловека, в бездушного робота, мир которого сузился до черно-белого овала с портретом Франклина. Неужели я хотел всего этого?

Нет.

Может быть, деньги были мне нужны. Может быть, я был готов их упорно и тяжело зарабатывать. Но при этом я хотел иметь возможность их тратить. Я желал, чтобы сотрудники фонда не смотрели на меня как на Змея Горыныча, опаляющего все окрест огненным взглядом. Почему, с какой целью Жора сделал из меня бессердечного надзирателя? Я хотел быть приятным всем парнем, у которого есть немного денег в карманах, немного свежих мыслей в голове, немного совести в душе и немного желания наравне со всеми поработать. В зарабатывании денег я никакого удовольствия не находил. Цифры с банковских выписок к моей реальной жизни не имели никакого отношения. Мне было интересно другое: когда начну пользоваться плодами напряженной деятельности. Объездив полмира, я в итоге понял, что везде чувствовал себя посторонним, никому не нужным чужаком. Чувство сходное с испытанным в родном городе. Размышления о собственном месте на карте мира сводились к пониманию того, что никому я не был нужен. Это меня угнетало. Однозначно, надо ехать в Галицию и там пропасть.

С какой мысли начался мой день, такой и закончился.

Я глянул на часы. В воспоминаниях прошло три с половиной часа. Так, как планировал. Где Юрик? Уже ровно семнадцать ноль-ноль.

35 - ага...

28 агуста 2008
17:00

Ага... Вот и Юрик нарисовался. Присел рядом со мной, кивнул официанту «Чайник Ганпаудера и корзинку Фило». Глянув на бутылку «Джемисона» передо мной, Юрик саркастически хмыкнул. Положил на стол «Айфон», «Верту» и начал возиться с «Мак Эйром».

Я хлебнул виски, а Юра сунул мне под нос монитор:

– Так, Рома. Смотри на графики. Тенденция такова.

Тенденция была безрадостной. Разноцветные параллелепипеды, выстроившиеся вдоль временной диаграммы, были один другого меньше, если смотреть с марта по август.

– Вижу. Не впечатляет, – усмехнулся я.

– Думаю, это временный тренд. Летом всегда спад активности…

Я перевел взгляд на Юрика. Вид он имел озабоченный. От былой расслабленности не осталось ни следа. Даже загар перестал казаться свежеполученным.

– Возможно, – кивнул я. – А если не временный? Прикидывал, когда в убыток начнем работать?

– В октябре. Но это вряд ли…

Я пригубил виски. Мы понимали друг друга без слов, поэтому говорить ничего не хотелось. Нам обоим было понятно, что если не принимать немедленных действий прямо сейчас, в следующем году «Прома Холдинг» станет распродавать активы, еще не заложенные под кредиты.

– Куда ездил? – спросил я, оттягивая начало неприятного разговора по сути дела

– Сан-Тропе. Потом тещу навестили в Кало Форте.

– Как?

– Никак. Лучше бы с ребятами на Волгу поехал.

– Что делать будем?

– Расходы оптимизировать.

– Окей. Поехали.

Юра достал из портфеля чистый лист бумаги, ручку и начал черкать цифры:

– Смотри. Первым делом снижаем фонд зарплаты в два раза. Потом выплаты по аренде уменьшаем раза в три-четыре…

– Стой. Юра, ты уверен?

– Что такое?

– Как это – «зарплату снижаем в два раза»? Все разбегутся. Кто работать будет?

– Те, кто останется после сокращения.

– Никто не останется.

– Останутся.

– Уверен?

– Абсолютно. Разбежится балласт, приблизительно половина. Кто останется, те будут получать, как раньше. Арифметика.

– А чего ж ты от балласта раньше не избавлялся.

– Раньше объемы росли. Люди были нужны. А сейчас посмотрел цифры, действительноо намечается снижение. Можно с некоторыми расставаться.

– Сам будешь увольнять?

–Зачем. Припугнем, что будут сокращения зарплаты. Кто хочет пусть уходит. Тольк, Рома. Я все-таки думаю, что это временное явление. Может, дождемся конца года?

– Давай через месяц обсудим.

– ОК.

Юра потеребил в руках бумагу, спросил:

– Будешь смотреть?

– Зачем? Лучше подготовь к 1 сентябрю докладную записку. И не забудь с Димой Кувалдиным встретиться. Есть возможность с бездельниками разобраться.

–Как? – Юра отложил бумагу в сторону.

– Дима наладит мониторинг всех промовских компьютеров по всем трем оффисам. Будем мониторить, кто что делает на компьютере.. Доклад тебе ежедневно. Первые под сокращение – кто в игрушки играется и по аське общается. Гнать в первую очередь бездельников. Понял?

– Чего ж не понять. Сам собирался сделать подобное, да руки не доходили.

– Теперь дошли. Далее. Я с Яшей разговаривал. Он составит списки, кто в кредит влез. При прочих равных оставляй их на работе.

– Откуда такое человеколюбие?

– Это не человеколюбие. Это трезвый расчет. Им кредит отдавать надо, а тут увольнения. Человек будет держаться за рабочее место вдвойне.

– Ну да, ну да…, – ухмыльнулся Юра.

– Не умничай. Сам увидишь В общем, вот такие планы на будущее. Месяц у тебя есть, чтобы все спланировать. В октябре начнем действовать.

– Все-таки, надеюсь, что сокращения не понадобятся. Выправим ситуацию в сентябре. А с мониторингом компов это правильно, я согласен.

– Ну как, поел-попил? Все ясно?

– Да, – Юра отложил в сторону недопитую чашку и захлопнул ноутбук.

– Тогда вперед. Пообщайся с Кувалдиным, узнай, какие еще идеи есть.

Юра кивнул головой, а я, уже вдогонку, напомнил:

– И не забудь ему напомнить, что он первый в очередь на увольнение, если не докажет свою полезность. Он, кажется, квартиру взял по ипотеке и еще не рассчитался.

– Точно. В кредит живет.

– Ну, давай. До завтра.

Юрик ушел. Я остался наедине с бутылкой «Джемисона». Радуясь, что есть в «Проме» управляющий, готовый действовать решительно и жестко. Я бы так не смог.

Жорик все пятнадцать лет попрекал меня тем, что я жую сопли и не могу резать по-живому и ставить свои личные интересы выше всех прочих. Юрик мог. Он был идеальный менеджер. Зарабатывал в «Проме» миллион и до последнего цента тратил его на статусные вещи. Точно так же как Жора, Юра не понимал, почему я слежу за модой, не езжу в крутых машинах, не трачу деньги на статусные мероприятия.

Объяснять, что я ношу то, что мне удобно, и езжу на то, что мне нравится, было глупо. Мне лет десять не надо было поддерживать свой статус, поэтому я не заморачивался всякими глупостями. Спасибо Жорику, хоть какая-то польза от денег обнаружилась.

Я, окрыленный свежей мыслью, на радостях махнул шотик, продолжил размышления в направлении, показавшемся мне бриллиантовым.

Точно! Миллион нужен тольк для того, чтобы иметь возможность вести себя так, как тебе хочется. А мне никогда не хотелось подчеркивать свой статус. Я не понимал радость Жорика, который менял каждый год автомобиь – «Кайен» на «Рендж Ровер», «Бентли» на «Астон Мартин», который летал каждый месяц в Милан за шмотками и смеялся над моей приверженностью одной единственной марке «Ред Херринг». Мне, в общем-то были безразличны все бренды, за ислючением тех, которые приносили удобство. На моду я не обращал внимание.

Жорик считал несусветной глупостью мое неумени тратить деньги. Впрочем, напиваясь у меня в Танбридж Веллс, он иногда скатывался на философские обобщения, говорил:

– Эх, Ромка. Ну, что вы за люди! Не умеете жизни радоваться!

– Почему не умеем. Умеем.

–Да нет. Не умеете вы жизни радоваться и жить вы тоже не умеет. . Пробитое поколение.

– Почему?

– Потому что готовили Вас совсем к другой жизни. Ты же дос их пор помнишь «Октябрята – веселые ребята!», «Пионер – октябрятам пример», «Сам погибай, а товарища выруча». Вот вырастили вас такими прямомудрыми коллективистами, а потом хоп, и кончилась страна. Пробило вас времечко насквозь. Не нужные люди.

Жорик был прав. Я рос пионером и не понимал ни окружающей жизни, которая складывалась по законам, неведанным в моем детстве, ни людей, которые меня окружали. Они все как-то приспособились. Один я оставался в плену древних представлений.

Хорошо бы, не напиться окончательно и додумать мысль, – скомандовал я сам себе и отставил бутылку в сторону. Потом позвонил Володе:

– Кончай дрыхнуть. Выхожу через минуту. Домой пойду пешком. И на сегодня хватит.

– Роман Викторович. Я правильно понял, что машину можно отпускать?

– Правильно.

– Ок. Понял.

Да, пора идти домой.

Я вышел из ресторана и отправился пешком к дому. Очень удобно, когда дом, оффис и ресторан, в котором провожу неформальные встречи, находятся в пределах пешей ходьбы друг от друга. Не понимаю, как Юра может мотаться каждый день из своей усадьбы на работу и обратно. Часа по два на дорогу уходило. Ох уж эти понты высшего менеджерского звена.

Я вышел на улицу, кивнул Володе, выскочившему из «Ланд-Крузера», и направился домой. Какая-то мысль промелькнула, свежая. Ах, да. Я позвонил Юрику и наказал Службу безопасности не трогать. Хоть и много там лоботрясов, но они могут пригодиться. Охрану сокращать в последнюю очередь. Собственно говоря, охрана мне ни к чему. Никому я по большому счету не нужен. Никто меня не знает. Но личная охрана – это последнее, что я буду сокращать.

Неспешная ходьба навевала мысли. Я медленно шел в направлении к Тверской и вспоминал себя пятнадцатилетней давности. Дойдя до Пушкинской площади остановился. Странно. Дом был чуть в стороне. Зачем я пришел сюда? Не иначе, чтобы присесть на скамейку, как пятнадцать лет назад. Я сел, огляделся, заметил молодого паренька, сидевшего напротив. В его глазах играла, нет пылала решимость вырвать, выгрызть зубами лотерейный билет с выигрышем. Он, как и я пятнадцать лет назад, тоже готов был жилы рвать, свои и чужие, чтоб оказаться в самом центре золотого безумия, рушащегося на редких счастливчиков. Он тоже жаждал стать хозяином жизни. Он зубами скрипел от желания повелевать потоками денег, ураганами страстей, горами тел. Ах, милый глупый мальчик… Знал бы он, что это не стоит ничего…

36 - прогулка закончилась

Прогулка закончилась. Я быстрым шагом дошел до дома, поднялся к квартире и кивнул Володе:

– Завтра в десять.

Через пять минут я сидел на диване с бутылкой виски в руке. Выпитый в «Тапа де Комиде» виски сделал свое дело. Заниматься делами совершенно не хотелось. Хотелось незатейливо напиться и снять напряжение последних дней. Напиться, поднимая тосты за подвижки где-то на небесах, которые развернут ход жизни нужным образом. На что-то другое надеяться было невозможно. Дела были катастрофически плохи.

Попивая виски, я задумался. Попытался вспомнить какое-нибудь событие из жизни, в котором мне везло. Лотерейный выигрыш, случайная удача в деле, халявный доступ к чему-нибудь эксклюзивному… Хоть что-нибудь…

Нет, ничего не вспомнилось.

Я сплюнул горькую слюну, допил содержимое фужера. Посмотрел на клен, за окном. Задумался:

«Кто такой этот философ Жорик? Ясно, что он – слуга господина, купившего мою душу. А кто я такой? Я продал свою душу, и что теперь случилось со мной? Я перестал быть человеком? Нет, я испытываю то же самое, что и раньше. Мои чувства не изменились. Это факт. Я по-прежнему чувствую себя живым человеком из мяса и костей, но странным человеком, больным неведомой болезнью, способным предвидеть будущее, способным подчинять чужую волю одним только взглядом, способным работать без отдыха с утра до вечера и способным добиться этого одним своим видом от сотрудников фирмы. Да, мои подчиненные трепетали, завидев меня. Даже прозвище мне дали «Песец». Я был ничем не лучше и не хуже Жорика. Черт! Как же я хотел быть другим, отличаться от миллионов, алчущих богатства, денег, неведомых сокровищ. Я хочу быть другим. Я хочу иметь другие цели, не связанные с деньгами, не связанные с властью, с завистью, !»

Взведенный изнутри неведомой силой, я вскочил с кресла. Моя грудь требовала свежий воздух. Тело жаждало прохлады. Но где взять их, если за окном бабье лето, духота августовского вечера еще только обещает сентябрьскую прохладу? А наплевать! Я распахнул окно и, резко оттолкнувшись руками от подоконника, вывалил свое тело наружу. Поселившаяся во мне сила в краткие секунды полета вниз взорвала все клетки моего организма. Вспыхнув внутри дьявольским огнем, она остановила тело в двух метрах от земли, а потом вознесла его к небу. Я воспарил над землей подобно кондору, широко раскинув крыльями свои и в то же время не свои руки. Я чувствовал, что мое тело сейчас не является моим, что оно принадлежит кому-то еще, и этот кто-то сейчас парил моим телом над Москвой.

Внизу мигали огоньки, игрушечные автомобильчики перевозили куда-то своих миниатюрных седоков, за подсвеченными квадратиками окон теплилась будничная жизнь, а я, гордый и непримиримый, бросивший всем ходящим по земле вызов, гордо парил под облаками. «Ха-ха-ха!» – исторгла моя глотка сумасшедший смех. Вместе со смехом пространство вокруг меня вспыхнуло ярким светом и огненный столб молнии, огибая меня, метнулся к земле. Оглушительный грохот потряс мои внутренности, и в ту же секунду струи воды окатили, облили тело водой. Буря! Пусть сильнее грянет буря! Черной молнии подобный я полетел к земле, стараясь во все глаза увидеть, как дождь и ветер будут хлестать и сечь город, погрязший в пороках, город-средоточие бед и несчастий, город-вампир, высосавший и выплюнувший мою бессмертную душу, город, который заодно с ним, холодным хозяином моей души.

– Так и надо этому городу, так! – вскричал я, что есть мочи. – Мечите молнии в его обрюзгшее тело! Гремите громом над его обитателями!

Ах, если бы мне была дадена сила, способная разрушить его, я бы не колеблясь воспользовался ею! Я бы зашвырнул всеразрушающий поток огня и смерти в самую его середину!

Но что это? Моя правая рука вспыхнула огнем, и в трех-четырех сантиметрах над ладонью, слепя глаза, завис яркий шар. Желание сбылось? Или обычная шаровая молния? Не было времени размышлять. Я неизвестно как оказался над зданием, в котором с утра до вечера Рома Песков, руководимая Жориком марионетка, вкалывал каждый день в течение пятнадцати лет. Я спустился чуть пониже, увидел свет в одном-единственном окне – это был кабинет Жорика, и, ни на миг не задумавшись, зашвырнул туда огненный мячик. Раздался грохот и взрыв. Я радостный взмыл вверх.

Я все-таки уничтожил сердцевину гнилья. Я покончил с лихорадкой наживы. Я освободился!

Я парил над городом до полного изнеможения души и тела, а когда иссяк, выдохся, устал, необъяснимая сила нашла то единственное распахнутое окно и швырнула меня, бесчувственного, туда.

37 - утром я вспомнил все

Утром я вспомнил все до мельчайших подробностей. Спасительную отгадку «Пьяный кошмар! Допился до белой горячки!» отбросил сразу. Несказанно болела правая рука, покрывшаяся ожоговыми волдырями. Я сам, промокший до последней нитки, лежал на сухом диване. Подо мной ощущалась сырость, а все вокруг было сухим. Впрочем, на подоконнике блестела маленькая лужица, хранившая грязные разводья отпечатка моего ботинка. Я действительно летал будто демон над городом. Это был сигнал моего близкого конца.

Никуда я не пошел. Достал бутылку «Джемисона» из бара, глянул на старый клен за окном – на единственного свидетеля моего полета. Умел бы он говорить, он бы мне сказал.

«Ты летал,» – прошуршала листва.

Я не удивился. События последних дней подталкивали меня к этому. Это должно было произойти. Меня купили за пять копеек. Чтобы понять цену обману пришлось потратить пятнадцать лет.

В зловещей тишине, воцарившейся в квартире, глухо зазвонил телефон. С недобрым предчувствием я снял трубку, глянул на часы – «10.25» – и сказал:

– Песков. Слушаю.

Секретарь Ида прорыдала в трубку:

– Роман Викторович, срочно приезжайте. Георгия Альбертовича убили.

Я скатился с дивана. Руки и ноги дрожали. Трубка выпала на пол. Вот это да! Я верил в бессмертие Жорика, в его сверхъестественную силу. Убили! Не может быть!

Возле «Промы» толпились зеваки. У входа были припаркованы милицейские «уазик» и «семерка». Туда-сюда сновали деловитые милиционеры и шустрые репортеры. Меня провели вовнутрь, в черный, пахнущий золой и кислой пеной, обгорелый кабинет Жоры. «Привели в действие взрывное устройство,» – уведомил меня провожатый милиционер и встал за моей спиной. Я наткнулся взглядом на обгорелый труп, черный, без обеих ног – то, что осталось от компаньона, разорванного взрывом и сожженного последовавшим пожаром.

Ко мне подошел человек с усталыми, проницательно-жесткими глазами и представился:

– Капитан Пальчиков. Вы были знакомы с убитым?

– Да.

– Можете опознать тело?

– Нет.

– Он носил что-нибудь, по чему можно было б его опознать?

– Платиновый перстень на безымянном пальце с цифрами.

Капитан глянул в протокол и прочитал: «на мизинце левой руки обнаружено кольцо белого металла с изображением таблицы четыре на четыре. Цифры – один, восемь, одиннадцать, четырнадцать…

Капитан поднял глаза и спросил:

– Так?

– Похоже. Я цифры не рассматривал.

– Хорошо. Теперь у меня к вам пара вопросов. Первый – кому выгодно убийство вашего компаньона?

– Не знаю. – Я глянул на то, что осталось от Коффина, и меня чуть не стошнило.

– Убийство произошло ориентировочно в три часа ночи. Что он делал в это время в оффисе?

– Без понятия. Наверное, работал.

– А вы что делали в это время?

Вопрос. Как ответить? Я посмотрел на Жорика. Вот они, последствия взрыва, устроенного мной, и меня стошнило прямо на пол.

– Отвезите его домой и возьмите подписку о невыезде, – скомандовал капитан. – Допросим завтра.

Меня отвезли, а ближе к вечеру раздались два телефонных звонка, внезапных, отрезвляющих, ошеломляющих. Первый был от Жоркиного друга, именно так представился звонивший и, не дав прикинуть «Откуда у Жоры друзья?», сообщил, что я – подозреваемый номер один, так как убийство Жоры выгодно в первую очередь мне, потому что его доля автоматически переходила ко мне, а это ни много ни мало, пятнадцать миллионов долларов. «Раз в десять больше, но толку никакого, все под кредиты заложено…» – подумал я, но ничего не сказал. Тем более, продолжал незнакомый милицейский друг, в хозяйственных делах холдинга вскрылись такие нарушения, что сажать надо меня и Жору незамедлительно. Так как один из нас погиб, отдуваться за все будет оставшийся в живых. «Сейчас идет допрос вашего главного бухгалтера. Он рассказывает много интересных вещей, так что…» – неопределенно закончил звонивший.

– Что делать? – спросил я незнакомца.

– Исчезнуть. Завтра вас будут брать. А может и сегодня ночью.

Я задумался: может, это розыгрыш. Голос звонившего был похож на голос Жоры, очень похож, но Жорик был убит. Впрочем, почему все решили, что это был труп Жоры? Может, он был жив. Нет, сторожа видели, что он с девяти вечера находился в кабинете. И кольцо… Но с другой стороны, главбух Марина сейчас в Лондоне. Видел ее позавчера. Прилететь в Москву и давать показания она не могли физически. Владен будет молчать при любых раскладах. На нем прегрешений больше, чем на мне… Значит, развод.

Похоже, надо сваливать!

Раздался второй звонок.

Неприятный сиплый голос прозвучал, как обухом по голове ударил:

– Здравствуй, Рома. Это Роба. Ну ты куда пропал? Мы весь Танбридж Веллс перерыли, а ты уже в Москве. Ты больше так не шути. Ты один остался. Так что береги себя.

Я не успел слово сказать, трубку повесили.

Все ясно. Если уж Роба начал сюда названивать, дела совсем худы. Надо сваливать. Я чертыхаясь, прошелся по квартире, собирая наличность – две упаковки евро по десять тысяч и несчитанные пачки рублей, прихватил кейс с ноутбуком и вышел на улицу. Никто у подъезда не дежурил и за мной не шпионил. C Робой может статься, странный человек. С ним я познакомился в Майами. Он тоже хотел войти в Димин проект, долго выпытывал у меня какие-то подробности. Вложился в итоге крохами, то ли тремястами, то ли четырьмястами тысячами долларов. Как только дела зависли, он вдруг начал кипятиться и требовать, чтобы я ответил за базар. Я не обратил внимания, только подумал, что впредь следует быть осторожным. Не перевелись предприниматели, полагающиеся на закон «Пацан сказал – пацан сделал». Теперь Роба добрался до Англии. Наверное сейчас мчится в Хитроу, чтоб купить билет до Москвы.

Так. Надо бы Яше позвонить. Впрочем, отставить. Сейчас Яшу теребить нельзя. Вот же незадача! Куда идти? Что делать? Я достал мобильный телефон, просмотрел список московских контактов. Никого, кто может мне сейчас помочь.

Я поехал на вокзал. Прорвусь.

38 - сдал чемодан в камеру хранения

Сдал чемодан в камеру хранения, вышел на площадь и встал. Я молча стоял, толкаемый снующими мимо людьми, и смотрел, как по моим ногам ездят сумки-тележки, как навьюченные бабки толкают меня, как оттирают плечами отъезжающие и приезжающие, как проносится мимо чья-то чужая торопливая жизнь. А моя? Что стало со мной? Я стоял и размышлял, что делать дальше. Жизнь развернулась на сто восемьдесят градусов и теперь надо было понять, чем предстояло заниматься впредь. Тягостные размышления завершились безрадостным выводом: «Ничем хорошим».

Огромное количество долларов, десятки и десятки миллионов, математически считавшихся нашим с Жорой капиталом, были инвестированы в предприятия, к которым органы в самое ближайшее время проявят огромный интерес. Положение ухудшалось тем, что ни к одному из этих предприятий я по документам не имел никакого отношения. Таким вот образом Жора выстроил схему работу нашего холдинга.

В Тансбридж Веллс, где был дом и работала фирма, единственная официально зарегистрированная на меня, ехать пока не стоило. Там меня поджидали Роба и его дружки, жаждавшие стрясти с меня то ли триста, то ли четыреста тысяч баксов. Деньги небольшие, но сейчас их не было. И собрать их нигде не мог. До конца года «Прома холдинг» должна была выплатить по кредитам двадцать восемь миллионов. А доход, по моим расчетам планировался на уровне двенадцати-тринадцати. И кредиты никто не давал. Все лето ушло на переподписание старых. Новые получить не удалось.

Прав был Жорик, который любил говаривать – никогда не жили богато и не надо привыкать. Он был категорически против моего решения привлекать кредиты на модернизацию предприятий. Допривлекался. Должен больше, чем могу заработать. Последние три года проблем не было. Всегда можно было перекредитоваться. Этим летом не получилось. Жорик, конечно молодец. Как мог вытаскивал деньги из оборота и загружал на номерные счета в люксембургском, австрийском и швейцарском банках. Там лежало больше десяти миллионов долларов, припасенных на черный день. По этому поводу я долго с ним спорил, хотел пустить в дело. Жорик смеялся – какое дело в этой стране может быть? Только уголовное. Жорик оказался прав. Вот только эти миллионы получить я не мог. Шифры к счетам хранились у Жорика. Опять незадача. Все упиралось в него. Все несчастья исходили тоже от него.

Я понял, что предстояло рассчитывать только на себя. Но где? В каком городе? В какой стране?

Однозначно, следовало уехать в другое место, желательно в другом полушарии. Только сначала надо разжиться деньгами. Хотя бы триста тысяч для начала, по минимуму. Как и где – непонятно. Я в отчаянии потряс головой, чуть не прокричал во весь голос: «Ненавижу!»

Я ненавидел жизнь, в которой стоило выпасть из обоймы, и все! ты кончался как человек. Ты становился никем. Ты лишался друзей, денег, крова и раздавленной мокрицей оказывался на холодной улице.

Я услышал как небо, серое, мрачное, ехидно мне ответило: «Букашка мелкая, пошевели усами, посмеемся над тобой! Ну что, хренов миллионер Ромка, хватаешь воздух ртом? Давай, давай, проваливай!»

Я бессильно опустил плечи, развернулся и побрел прочь от вокзала. Я побрел по улицам и переулкам, ничуть не разбирая дороги, не соображая в каком направлении передвигаю ноги, не заботясь о своей сохранности. Будь, что будет. Поймают меня мои преследователи. Ладно. Собьет машина – еще лучше. Свалюсь в канализационный люк – прекрасней исхода не бывает.

Неизвестно как я добрел до набережной Москвы-реки, встал у парапета, и глядя на мутное бурление у своих ног, поймал себя на мысли, что, быть может, этот поток очень удачно примет и укроет мое тело. Глухой всплеск, воронка с пенной кромкой и тело, камнем ушедшее в никуда. Подобное уже мерещилось мне пятнадцать лет назад. Но теперь во мне не было места чувству брезгливости. Я готов был составить компанию любым нечистотам.

– Габ мит дизер менш махен? – гортанная немецкая речь, озвученная знакомым женским голосом, отвлекла меня от тягостных дум. Я, раздосадованный, что прервали верный ход мысли – когда еще соберусь с духом – повернулся и замер. Так и замер с открытым ртом, собравшимся выдать: «Идите прочь!» и онемевшим. Я увидел ее.

Тысячи, десятки тысяч раз я представлял себе встречу, обещанную мне хладноглазым господином, но вот так, в этой обстановке, в таком моем положении?! Еще вчера гордый и напыщенный Роман Викторович, стоял теперь жалким ободранным Ромкой и, не смея моргнуть, пялился на высокую длинноногую красавицу, приблизившуюся настолько, что обоняние заставило вздрогнуть все тело. Я вспомнил дурманящий волшебный запах, принадлежащий ей, ей и только ей. Ее серые глаза, цвета тени полной луны, как два протазана пронзили мою грудь и вытащили наружу окровавленное трепещущее сердце. Знакомые до боли губы продолжали выпускать наружу непонятные фразы, обращенные к невысокому плотному господинчику с громоздкой телекамерой на плече. Она по-немецки говорила с телеоператором всего в метре от меня и не сводила с моего лица своих огромных глаз.

– Извините, молодой человек. Германское телевидение РДФ. Можно задать вам несколько вопросов?

Что она говорит? Я не слышу. Я не понимаю. Что это?

– Молодой человек, вы слышите меня?

Что? Что такое? Ах да. Я кивнул головой.

– Вы не будете возражать, если мы зададим вам пару вопросов?

– Нет.

– Вы живете в Москве?

– Да, пока.

– Очень хорошо. Мы бы хотели взять у вас интервью для нашей передачи о Москве. Не будете возражать, если я задам вам несколько вопросов и ваши ответы будут сняты на камеру?

Что? Что за ахинею она несет? Я наконец-то с трудом пришел в себя:

– Какие вопросы?

– Вам нравится ваш город?

– Ненавижу.

– Что?

– Ненавижу.

– Интересный поворот темы, – пробормотала она и снова на своей тарабарщине обратилась к оператору. Он перевел камеру с моего лица на мост, оказавшийся – а я и не заметил – в десяти метрах от нас. Хороший был мост. Очень удобный, чтобы с него сигать вниз головой.

– Почему вы ненавидите Москву? – обратилась опять ко мне она.

– Не знаю.

Она отвернулась от меня, спрятала за спину пушистый, похожий на одуванчик микрофон. А я стоял и смотрел на нее. Я поедал ее глазами. Я хотел насытиться одним ее видом. Этого было достаточно для счастья. Только не отвести бы раньше времени взгляд, смотреть и смотреть, наслаивать на сетчатку глаз ее отражение одно за одним. Ах, если бы можно было забить все пространство черепа ее изображением, а потом заткнуть глаза, уши и нос, и жить только воспоминаниями!

– ... может поставить?.. Алло, молодой человек, – она тронула мое плечо, и с меня слетело очарование. Я снова пришел в себя:

– Что?

– Вы бы не могли улучить полчаса и прокатиться вместе с нами до Кремля? Я бы хотела расспросить вас подробней на фоне кремлевских звезд. Вам не трудно?

– Мне? Нет.

– О’кей.

Через десять минут маленький минивэн доставил нас на Большой Каменный мост. Там мы встали на смотровой площадке, я спиной к Кремлю, лицом к Театру Эстрады. Она и оператор чуть попередвигались по площадке в поисках нужного ракурса, потом оператор заглянул в какой-то приборчик и что-то каркнул.

По ее лицу скользнула тень недовольства. Она подошла ко мне и сказала:

– Курт говорит, что сейчас освещение неудовлетворительно для съемок. Мы не могли бы встретиться с вами завтра?

– Ради бога.

– Где?

Где? Если бы я знал. Если б я имел хоть малейшее понятие, где проведу ночь и где встречу солнечный восход. Если б она не наткнулась на меня полчаса назад, я уверен, что рассвет встретил бы в каком-нибудь затоне.

Она смерила меня взглядом и, хмыкнув, сказала:

– Понятно. Поехали.

Видимо мой внешний вид, потерявший лоск и беззаботность, говорил прямо и откровенно о накрывших с головой сетях старушки Неудачи.

Мы опять погрузились в минивэн, и хмурый Курт отвез ее и меня на Ленинский проспект, во двор большого желтого дома недалеко от площади Гагарина. Она выскочила из машины первой и потянула меня за собой. Я повиновался. Курт перебросился с ней парой фраз и укатил прочь.

Она посмотрела внимательно, даже изучающе на меня сверху вниз и, ничего не сказав, направилась к ближайшему подъезду. Я поплелся вслед за ней. Так надо было. Я чувствовал это.

39 - мы поднялись на седьмой этаж

Мы поднялись на седьмой этаж. Позвякав связкой ключей, она открыла высокую черную дверь и пропустила меня в гулкую, огромную – комнат пять – квартиру. Из всей немногочисленной мебели меня поразила огромная двухспальная кровать, разлаписто стоявшая посреди самой большой комнаты. Я провел пальцем по покрывалу. Мягкий шелк отозвался на подушечке пальца сладостным воспоминанием тела, ее тела. А где она сама?

Я огляделся. Девчонка куда-то исчезла. Только холодноватый запах «Eternity» кружил совсем рядом, сводя с ума. Я побродил по комнатам и нигде ее не обнаружил... а, впрочем, догадался. Плеск воды и мерный рокот душа, подсказали мне, что она в ванной.

Я вернулся в спальную и еще раз потрогал покрывало. Кажется, оно хранило тепло ее тела. Оно излучало некие флюиды, щекотавшие меня, дурманивавшие и тело, и разум. Боже мой! Все готов был отдать, чтобы оказаться под ним.

– Ванная освободилась. Можешь принять душ, – голос, больше чем родной, отключил сознание, развернул помимо воли и заставил проследовать ровным шагом мимо нее, свежей и влажной, в ванную. Там, не приходя в себя, пребывая в сладостной сомнамбуле, я скинул с одежду и залез под тугие горячие струи. Руки сами терли кожу. Лицо само подставлялось под обжигающие потоки. Тело само покрывалось мылом и омывалось водой.

Когда горячая вода самостоятельно сменилась холодной, а потом через полминуты чуть теплой, я, так и не поборов обуявший меня лунатизм, вышел из ванной и голый, свежий, оставляя мокрые отпечатки на паркете, пошел на зов ее голоса. Мой мозг расплавился, растекся, тугим комком проник сквозь горло в грудную клетку и там, чуть пониже сердца, пульсируя в такт с ним, остановился. Меня окутала пелена, впрочем ненадолго. Через минуту я видел горы в розовой седине ледяных вершин, освещенных закатом. Я видел тихое озеро с водой синей, как нависшее над ним небо. Я видел изумруды лугового разнотравья, густо разросшегося по берегам озера. Я видел коня, белого в розовых отливах закатного света, спускавшегося галопом с горы на том берегу озера. Красный свет закатного солнца за моей спиной звал его, требовал его. И конь, достигший берега, взмывал над водной гладью и продолжал свой божественный галоп в направлении меня, в направлении закатившегося солнца. Два коня мчались на меня: один – бледный, еле угадываемый в наступивших сумерках, второй – синий, перевернутый, скачущее ко мне под водой отражение. И оба коня звали меня, тянули к себе, один – вверх, другой – вниз.

Видение, нежное и зыбкое, исчезло. Я снова увидел ее – обнаженную, прекрасную, неземную. Она лежала на кровати. Я стоял над ней, не смея приблизиться. Внутри меня полыхал костер любви. Он выжигал изнутри окаменевшее тело, требовал сделать шаг, последний, главный, самый главный в жизни, но что-то неясное, необъяснимое удерживало меня, кричало: «Стоп!» Что такое? Я хочу ее! Я готов отдать все!

Тысячевольтная дуга, внезапно пронзившая пространство между мной и ею, разрядила напряжение наших тел. Я бросился к ней, она обняла меня и впилась своими жаркими губами в мои.

Свершилось!

Свершилось!

Свершилось!

Свершилось!

Свершилось!

Свершилось!

Свершилось!

Это было в моей жизни.

40 - я проснулся от ощущения счастья

Я проснулся от ощущения счастья, переполнившего тело и теперь вытекавшего из меня, из этой квартиры на улицу, чтобы там заняться зарей. Алая полоска нового утра прорезала горизонт и сулила новый день, незамутненный и радостный. В моей груди клокотала лава счастья, любви и надежды. Теперь все должно было перемениться. Я чувствовал, что черная метка, с которой прожил пятнадцать лет, оказалась смытой. Я не испытывал никакой боли, никакого недомогания. Я освободился от заклятья! Отпечаток моей ладони на сатанинском клочке бумаги оказался уничтоженным еще вчера, а я по-прежнему был жив. Властелин той стороны мира сказал мне, что в случае пропажи отпечатка, я окажусь в его царстве. Нет! Этого не случилось! Я был жив! Жорик, мой злой гений, был взорван сутки назад, а я все еще, все еще был жив.

«Я начну новую жизнь! Господи! Наконец-то я счастлив! Спасибо тебе, если ты есть!» – воздал я хвалу всевышнему.

Я посмотрел на нее, сопевшую рядом. Странно, я не имел понятия об ее имени. Не представлял, кто она такая, откуда, но во мне клокотала уверенность, что я знаю ее тысячи лет и не расcтанусь с ней столько же. Я буду с ней!

Вторично я проснулся поздним утром. Ее рядом не было. Я лежал один в огромной холодной кровати и спать дальше не мог. Предчувствие новой счастливой жизни содрогало тело, вынуждало чем-то заняться. Я вскочил, быстро оделся, прошел на кухню и, сладостно выдохнув «Надо же», обнаружил на столе пузатую бутыль сока и кусочек кекса. Для меня, для меня оставила родная.

Я поглотил свой легкий завтрак и обнаружил ключи на трюмо у двери. Я вышел на улицу. Эх!

Погода была под стать моему настроению. Чистое синее небо без единого облачка казалось отражением моей души – высокой, бездонной, незамутненной. Я чувствовал себя новорожденным. Мое внутреннее состояние было легким и сладостным. Щурясь на солнце, я прошелся по дворику, посидел на скамейке, а потом, сам не знаю зачем, вышел на Ленинский проспект.

Что дальше? Только-только я начал соображать, куда идти теперь, меня встряхнул скрипучий противный голос:

– Эй.

Я обернулся на зов. Какой-то доходяга, мерзкий, гнусный, пахнущий мочой и гнилью, обращался ко мне.

– Я?

– Ты, ты, – просипел он. – Подойди.

Я огляделся. Никого рядом не было, только он, вонючий мужик неопределенного возраста, прислонившийся к подъезду.

– Чего тебе? – спросил я, досадуя на него. Вот так враз он своим ужасным видом испортил мне настроение.

– Недорого продам, Рома. Деньги нужны позарез, купи, – на одном сивушном дыхании выдал мужик, обдавая меня перегаром.

Как он узнал мое имя? Я вгляделся в бомжа и обомлел. Быть не может – Кирилл! Как? Жорик рассказывал, будто Кирюха спился, пропал. Я поморщился, глянул в его грязную, заскорузлую руку и потерял дар речи. Кирилл держал в руке перстень невиданной красы, переливавшийся водопадом ярких красок, сиянием лучей и блесток. Откуда эта искрометная магия в руках опустившегося алкаша?

Я машинально сунул руку в карман и вынул оттуда пачку евро. Десять тысяч. Должно хватить, чтобы подняться со дна, если не дурак. Я отдал Кириллу деньги, выхватил перстень и, крепко сжав его в руке, направился домой, но остановился. Перстень был подозрительно похож на тот, что вручил Жорик гаишнику. Это вещь Жорика? Перстень попал в мои руки, чтобы через меня вернуться к нему? Он сказал, что шестой владелец сам отдаст перстень ему и я буду свидетелем этого? Он предвидел, что я куплю перстень у Кирилла, подарю любимой, а она сама отдаст его Жорику? Бред. Она и он – две вещи несовместных. Я посмотрел на перстень, и поток ярких разноцветных лучей заставил меня зажмуриться. Почему я подумал, что это перстень Жорика? Его нет. Есть я и она. Этот перстень – ничто, драгоценная безделушка, мой подарок, которому она будет рада. Нет, что-то тревожило меня, что-то говорило мне: «Выбрось!» Я еще раз глянул на перстень. Красивый, завораживавший игрой своих лучей предмет казался безобидным. Жалко, очень жалко было выбрасывать. Стоил он дорого, достался дешево, и теперь добровольно с ним расcтаться? Нет.

41 - переступив порог квартиры

Переступив порог квартиры, я чуть не столкнулся с ней, облегченно выдохнувшей:

– Привет. Я уж подумала, что ты пропал.

– Здравствуй, – я с трудом перевел дыхание и протянул ей, разжав, ладонь с подарком. – Вот.

Она опустила свой божественный взгляд на перстень и приподняла бровь:

– Мне?

– Тебе.

Она рассмеялась и прошла в комнату, не взяв перстень, не обратив даже заинтересованный взгляд на него. Она села в кресло и посмотрела внимательно на меня, проследовавшего вслед за ней:

– Я почему-то думала, что у тебя ничего не осталось. Роскошный подарок. Он, наверное, много значит для тебя.

– Ничуть. – Я немного раздосадованный, что она приняла меня за того, кто я был на самом деле, за неудачника без определенного настоящего и будущего, положил перстень на столик рядом с ней. – Для тебя ничего не жалко. А терять действительно нечего, потому что я все потерял.

– Все?

– Да. Были деньги, была фирма и много чего еще.

Что я болтал? Я был трезв и при этом нес всякую ахинею. Хотел произвести впечатление? Смешно и глупо. Следовало остановиться, но какой-то мелкий бес подталкивал меня в спину, всовывал в мои уста глупые напыщенные фразы:

– Я был крут, суперкрут. Если б ты видела меня тогда! В моей жизни было все. Единственное, чего мне не хватало – это ты.

– Получил?

Гипноз пустословия кончился. Я заткнулся, поперхнулся ее вопросом. Что получил? Разве можно так говорить о величайшем чувстве? Что случилось сегодня ночью? Любовь или секс? Холодная испарина выступила на моем лбу. Я, как рыба, брошенная на берег, стал хватать воздух ртом.

– Успокойся, что такое? Сейчас подъедет Курт, и мы отправимся снимать наш репортаж. Ты готов?

– Всегда готов, – ответил я и мысленно продолжил: «Для тебя».

Раздался дребезг звонка за моей спиной, и в квартиру ввалился Курт, странно похожий на... Кого же мне напоминал этот деловитый крепкосбитый немчура? Быть такого не могло! Жорика! Курт-Жорик шлепнул меня веселым взглядом «Салют, Ромка!» и прошмыгнул к видаку, на ходу доставая из кофра видеокассету. Это был точно Жорик. Но как? Восстал из пепла?

– Не ломай, голову, – она подошла ко мне и провела своей мягкой ладошкой по моему лбу. – Я работаю репортером на канале РДФ, а Курт –оператор. Сейчас снимем репортаж. Ты, кажется, согласился нам помочь?

– Да.

– Отлично. Курт, покажи, что мы будем снимать.

Курт вставил диск ДВД в проигрыватель , поколдовал над пультом и плоский квадрат телевизора показал набережную Москвы-реки, не возле Кремля, а чуть подальше, напротив Дома художника. После долгой панорамы прибрежных построек объектив камеры выхватил нелепую фигурку некоего человека, вяло бредущего по тротуару вдоль набережной в сторону от моста, с которого велась съемка. Бредущий сделал десяток нетвердых шагов, потом обернулся, и объектив, сократив расстояние, показал лицо – мое лицо. Это я брел по набережной. Телевизор показал белое, смятое болью и тоской, лицо, по которому вдруг скользнула легкая виноватая улыбка. Лицо просветлело. Я поднял левую руку и помахал ею оператору. Мои плечи расправились. Я повернулся и пошагал вперед, бодро, уверенно. Но... что это? Камера перескочила на красный «БМВ», быстро подъезжающий ко мне. Не доезжая метров десять, машина чуть притормозила. Из заднего правого окна вылез короткий автоматный ствол, который через мгновение изрыгнул вспышки огня. Я изогнулся, дернулся в конвульсиях и повалился на тротуар.

– Что это?

– Репортаж. Случайно оказались в нужном месте в нужное время и засняли.

– Это произойдет со мной?

– Да.

Я перевел свой взгляд с экрана на нее и ничего не увидел из-за навернувшихся слез. Голова была пуста и кроме «Успокойся, может, это шутка» в ней ничего не помещалось.

– О, перстенечек вернулся, – до сумасшествия знакомый голос Жорика вытащил меня из почти что обморока. Я вытер глаза и увидел Курта, теперь уж точно Жорика, цапнувшего перстень со стола и тершего его об лацкан пиджака.

Поймав мой удивленный взгляд, Жорка заржал:

– Ха-ха, студент, вернулось колечко-то, а ты не верил.

Что происходило? Я ничего не понимал. Стоял как столб и хлопал глазами.

– Отдача долгов, Рома. – Жорик подошел ко мне и вложил в мою негнущуюся руку заранее расправленный листок с отпечатком моей ладони. – От жизни ты получил все, ну, почти все, что хотел. Фразу «в моей жизни было все» произнес. Как договаривались, без обмана. В общем жизнь – говно. Пора возвращаться.

– Как возвращаться?

– Так, как только что тебе показали. Готовься. Через полчаса выезжаем.

– Постой, как выезжаем? Я ничего не получил от жизни. Ничего в моей жизни не было. Я еще не жил толком. Как это так?

– Не жил говоришь? Странно. Посиди, подумай. А мы не будем мешать, – Жорик и она странным образом испарились, исчезли без следа, оставив после себя еле угадываемый запах пепла, враз наполнившего собой пустую гулкую комнату, посреди которой стоял я, один на один со своими мыслями, тягостными и невеселыми.

Как же так? Как я мог сказать, что в моей жизни было все, если за пятнадцать лет в моей жизни ничего не произошло? Черт побери! Я так и не был ни разу ни в Бугуруслане, ни в Бугульме. Эти города – сто километров друг от друга были моей идеей фикс, моим ломом от всех приемов. Пятнадцать лет я хотел попасть туда и посмотреть, как пацаны на раз поднимают деньги. Идея фикс моей глупой юности. Мда.

Жизнь была прожита не для отчетов по точкам на карте, не для выписок с банковских счетов, не для…

Что должно было произойти со мной, чтобы я со спокойной душой отправился туда, где однажды был, где однажды скрепил своей кровью страшный договор? Что? То, что случилось сегодняшней горячечной ночью? Это и есть цена жизни? Ради этого я согласился стать бессмертным рабом холодного господина? Нет! Что-то должно было быть еще. Какая-то другая звезда должна была освещать мой путь, не только сияние ее серых глаз. Не только ее дымчато-зыбкий образ должен был быть моей иконой. Но что?

Я не знал. Единственное, что мне было известно – все-таки была она в моей жизни! Мой аналой не остался пустым. Кто знает, что лучше – прожить, коптя и чадя, еще сорок лет, не имея что вспомнить, не зная зачем весь этот балаган, или вот так, получив в одну ночь все, что хотел, уйти. Что лучше?

– Ну как, студент, готов? – прервал мои размышления Жорик.

– Другой способ возможен?

– А запросто, – усмехнулся он. – Хошь, прыгай с моста вниз головой. Хошь, бросайся под колеса самосвала или суй голову в петлю. Можно даже уксус выпить. Помнится, у меня лет двести назад один случай был... Впрочем, тебе это будет неинтересно.

Она, ночная греза, ставшая реальностью, вошла в комнату и вернула меня на землю:

– Знаешь, предложенный способ перехода туда – самый быстрый и наименее мучительный.

– Если я не соглашусь поехать с вами? Что тогда? Убьете?

– Зачем? Нет так нет. Не хочешь выполнить условие договора – что ж, живи как знаешь. Удачи у тебя не будет. Жизнь станет беспросветной, унылой, никакой. Сколько она продлится? Без разницы. День будет как год, а год – как день. Ты будешь прозябать подобно немощному старику, чьи чувства остались в прошлом. Ты будешь скучной тенью. Кирилла видел? Может быть хуже.

– Поехали.